Я положу свою голову на плаху к любви

      Поезд методично отстукивает ритм своими колесами и рельсы. Луна подглядывает в темные окна вагонов. Она смотрит на мерно вздымающиеся ребра людей. На одеяла и покрывала под которыми те прятались надеясь согреться в морозную ночь. На торчащие из-под них ногах закутанные в носки.       Мирная картина пропитанная духом долгой дороги. Но даже так поезд продолжал жить своей ночной жизнью с этими постоянными звуками. Храп, сипы, шуршание одеял, стук колес. Всё это сливалось в одну мелодию ночи, что текла по вагонам и обволакивала каждого кто в неё попадал.       — Шур, ты спишь? — шепчет Миша на грани слышимости. С момента признания Миши прошло уже почти три недели, но Андрей так и не поднимал эту тему, хотя обещал, что они вернуться к этому разговору.       Но чем больше проходило времени тем больше разрасталась тревога в груди и тем больше парню хотелось просто вытрясти из Андрея хоть единое слово о том дне. Но страх, что его друг может просто навсегда отвернуться от него, окатывал его с головой. Страх такой сильный, что хотелось скрести ногтями стены и выть от боли в разодранных пальцах.       Это отвратительное чувство постоянно шевелилось где-то внутри, то нарастая до предела, то затихая на пару дней, что бы с новой силой начать царапать душу своими огромными когтями. Раздирать её в клочья, а потом снова собирать по кусочкам вылизывая своим шершавым языком, скрепляя кусочки ядом, что бы потом снова драть ошметки в клочья.       Отвратительно и очень больно.       — Нет, — зашуршало одеяло, его звук смешался с общим шумом поезда, и послышалось небольшое кряхтение. Саша повернулся на другой бок теперь в упор смотря на друга. Шторы в их купе были задернуты, а соседей в этот раз у них не оказалось.       — Я тоже, — Миша поджал губы и снова замолчал. Честно говоря он устал и ему отчаянно хотелось хоть с кем-то поговорить о том, что мучало его уже несколько лет и наконец достигло своего апогея после признания своих чувств Андрею. Весь тот ком из страха, отчаяния, ненависти к себе, любви к Андрею, беспокойства за свое будущее и будущее их группы вдруг лопнул заляпывая все внутренности и путая и без того всегда запутанные мысли.       — Логично, — усмехается Балунов устраиваясь поудобнее. Парень явно хотел что-то ему сказать, но не знал как подойти к вопросу. А если он хотел поговорить, но не знал как, то это всегда занимало некоторое время. Мише порой было тяжело говорить словами через рот о своих чувствах, особенно если эти чувства были слишком глубокими. Слишком личными, даже если эти чувства таковыми являлись только по мнению Миши.       Балу вздохнул. Что же он подождет пока Миша соберется с мыслями, дорога долгая, а ночь только набирала свои обороты вовсю окутывая местность вокруг непроглядной тьмой, так что времени у них было предостаточно и Саша был готов ждать своего друга сколько угодно.       Балу снова вздохнул. Он бы соврал если бы сказал, что ему совершенно не интересно побыстрее узнать о чем же таком хотел поговорить с ним Миша. Напротив ему до безумия хотелось узнать, что же так гложет его друга, что тот решился на разговор только сейчас, когда они находятся в одиноком купе поезда окруженные всевозможными звуками, а их друзья расположились чуть ли не в другом конце поезда уже давно мерно сопевшие в свои подушки и видя далеко не первый сон.       Однако важнее всего был тот факт, что Гаврила уже пару недель ходил словно в дерьмо с головой нырнул, а потом еще для верности побарахтался. После чего вылез и повторил предыдущие действия еще пару раз. Исключительно, что бы закрепить результат. Конечно в общей картине типичного мишинского поведения эти изменения были почти не заметны (а для тех кто знал парня не так хорошо и вовсе отсутствующими), но Балу почему то замечал.       Он сам не знал как всегда с точностью определяет изменения в поведении друга и чувствовал каждую мелочь в его настроении. Словно ему лично кто-то в мозг вшил все шпаргалки и для верности еще инструкцию приложил. Мол смотри на странице четыре ты найдешь как определить, что Миша чувствует в каждой конкретной ситуации. А на странице семь все его эмоции по отношению к каждому члену нашей группы. А ещё лучше почитайте инструкцию к инструкции там вообще для тупых одни картинки нарисованы.       И Балу порой было действительно интересно отчего он так хорошо понимает своего друга. Толи от того, что они были уже очень давно знакомы и пропахали не одну версту вместе, то ли от того, что они всегда обсуждали всё то дерьмо которое с ними приключалось делясь даже самими откровенными подробностями и самыми потаенными мыслями (конечно после того как Миша все же собирался с мыслями).       Балу действительно не знал, да он и не стремился выяснять как у него это получается относясь к своей «сверхъспособности» как к данности: раз есть значит хорошо. Хотя иногда ему хотелось от такой проницательности землю грызть.       Миша это сплошной комок вечно бурлящих эмоций: хороших, плохих, мучащих и приносящих радость. В один момент Миша словно натянутая до предела струна, вот-вот лопнет и точно порежет, а в другой он тихий летний лес, в который хочется зайти и потеряться и дышать, дышать этим свежим, пропитанным ароматами трав и деревьев, воздухом, таким сладким и дурманящим.       И все эти изменения, даже самые мельчайшие Балу подмечал, ловил, подхватывал и словно дышал всеми ими, иногда казалось одновременно. Он жадно хватал все эти эмоции и каждую пропускал через себя. Он наслаждался ими, упивался, восхищался этим вечным хороводом, он смаковал мишины чувства словно дорогое вино или виски, перекатывал их на языке ворочал в уме, пожирал глазами он хмелел от этого.       Саша буквально захлебывался своим Гаврилой готовый идти за ним по пятам хоть на край света и, что приятно грело душу, он отвечал Саше тем же. Они готовы были стоять друг за друга до размазанной по лицу крови и содранных костяшек. Это было приятное чувство, будто они были друг другу семьёй.       Но к сожалению на ряду со светлыми эмоциями были и мрачные, тёмные словно ночное небо во время грозы. И точно так же как чувствовались светлые эмоции Миши он чувствовал и темные. Они бились о подкорку мозга, царапали внутренности и разъедали разум. Они словно огромный дикий зверь шастали по болоту мыслей среди мертвых деревьев и гниющих трупов оставленных там тлеть во времени ожидая новых жертв, которые бы пополнили горы трупов.       И ведь Миша всегда таким был. Если пил, то до тех пор пока не рухнет трупом на кровать еле доковыляя до нее. Если пел, то до сорванных в кровь связок. Если радовался, то так что все вокруг подхватывали это его настроение и вместе гоготали так, что срывали голос и сипели потом, еще больше угарая сами с себя, и дурачились, будто дети малые.       Саша медленно моргнул так и не сводя глаз с лица друга. К сожалению этот же принцип работал и с отрицательными эмоциями. Если Миша грустил, то мог довести себя до такой степени паршивости, что хоть самому волком вой. Он отстранялся, еще больше чем обычно «зависал» погружаясь куда-то глубоко внутрь себя и, в особых, редких случаях, мог позволить себе проронить пару слезинок вдали ото всех.       Балу знал все это потому что пару раз заставал его за этим, но в его тихую скорбь не вмешивался. Миша не хотел ни кому показывать эту свою сторону. Ранимую сторону. Он прятался уходил куда-то очень далеко забиваясь в укромный угол и тихо там страдал раздирая себя самого по кусочкам.       Балу в такие периоды мишинской жизни старался как можно ближе быть с ним. Каждую секунду какую мог находится рядом, проникать под самую кожу, согревать своим присутствием. Просто давать понять, что вот он, его верный лучший друг, он рядом и готов принять всё то дерьмо, что творится с Мишей. Он готов выслушать всё, что бы там ни было. И он готов ждать столько сколько понадобится Гавриле пока тот соберется с мыслями.       — Мне нравится кое-кто, — спустя почти двадцать минут игры в гляделки тихо прошептал Миша. Голос его был почти бесцветным и одновременно с этим жутко надломленным.       — Разве это не хорошо? — Балу был удивлен. Неужели он такой подавленный из-за любви? Тогда, что же это за любовь такая, что он нее чуть ли не на стену лезть хочется от отчаяния.       — Не знаю. Наверно хорошо, хотя мне скорее печально, — Миша поджимает губы и тупит взгляд. Его руки сильнее сжимают край одеяла плотно притягивая его к себе будто пытаясь удержать как можно больше тепла. Вся его фигура словно сжимается пытаясь казаться меньше. Совсем не так как обычно ведет себя Миша, даже в самые отвратительные моменты своего существования. Даже можно подумать, что на его плечи легла такая ноша, которую он просто физически не мог бы даже в самым смелых мечтах осилить.       — Почему? — Саше искренне интересно почему Миша чувствует себя так отвратительно из-за любви к кому-то. Это было как-то слишком странно и непонятно, а еще отчего то пугало до чертиков и Балу даже не мог сказать чей это был страх. Его собственный или же это был страх Миши, который никак не мог разобраться в себе и своих чувствах и поэтому был не уверен, что должен чувствовать.       — Потому что мне больно любить, — голос Гаврилы дрожит и Балу поджимая губы тяжело вздыхает поднимаясь с полки-кровати захватывая свое одеяло и шурша покрывалами.       Миша смотрит на то как Саша поднимается со своего места отпивает воды из оставленного на столе стакана и шуршит в его сторону сгребая в руки одеяло.       — Давай двигайся, иначе сверху завалюсь, — Миша послушно двигается ближе к стенке на узкой кровати почти вжимаясь в стенку купе. И наблюдает за тем как Балу ложится рядом лицом к лицу с Мишей и укрывается одеялом почти до ушей. На пробу шевелится. Тесновато, но бывало они спали и в худших условиях, а тут хотя бы тепло.       Балу снова шевелится на этот раз заползая повыше, так что теперь лицо Гаврилы оказывается на уровне его грудной клетки. Саша приподнимает одеяло накрывая друга с головой и прижимает его к себе обнимая обеими руками, он чувствует как Миша сам прижимается ближе обхватывая Балу руками и выдыхает как-то совсем тяжко.       — Вот теперь говори. Только давай все и сразу, даже если тебе кажется это пиздец каким бредом, ты же знаешь я хрен от тебя отстану в какое бы дерьмо ты не вляпался, — Саша шепчет всё это Мише в макушку аккуратно поглаживая одной рукой того по спине и думает, что они давненько вот так вот не проводили время. Просто лежа в обнимку и разговаривая о своих переживаниях, когда каждое слово отдается где-то глубоко в сердце, а тяжелые смыслы с течением беседы порой теряются за пустой болтовней.       Они действительно раньше часто позволяли себе вот так лежать друг с другом, смотреть в потолок рассуждая о чем-то, а потом появилась «Контора». А потом «Король и Шут» и стало как-то не до того. Их посиделки только для двоих разрослись до шумной компании, где алкоголь мог теч рекой и каждый перебивая друг друга и самого себя рассказывал о себе.Свои истории и свои мысли от чего к концу вечера ты уже забывал не только кто и что говорил, но порой и самого себя.       Шум гам и пьяные тела на их новых посиделках смешивались в ужасный калейдоскоп радости, смеха и пьянства и только порой, когда под конец вечера все расходились по своим местам надеясь урвать хоть небольшой кусочек сна, и Саша наконец оставался хоть с кем-то наедине, то человек раскрывался заново.        Каждый из них в компании и наедине представлял из себя две чуть-ли не противоположные личности. За исключением пожалуй Князева и Щиголева. Эти двое мистическим для Саши образом оставались одинаковыми в любой компании лишь сбавляя обороты своего безумства если это было необходимо для поддержания атмосферы. И если с Поручиком всё было понятно. Саша был Сашей простой как две копейки и понятный настолько, что хотелось иногда даже хорошенько его приложить.       Балунов однако понимал, что Саша был таким только с ним и Гаврилой. Они были привычны для него он прошел с ними долгий путь (радовался вместе с ними, когда было весело, плакал, когда всё шло по пизде, и грыз землю вместе с ними, когда было настолько тяжело, что ничего другого не оставалось) и он мог позволить себе быть простым настолько насколько хотел быть рядом с ними.       И если вспоминать, то Поручик всю свою жизнь был слегка подозрителен. Он вёл такой стиль жизни, порой даже не замечая этого за собой при этом продолжая осознанно вести себя словно плут. Он мог не договаривать чего-то, подтасовывать факты, играть правдой и ложью потому что он умел и потому что мог это делать. И он почти всегда вел себя словно хитрый лис при этом оставаясь невинным и добрым малым.       Но вот с Князевым всё было иначе. Этот парень большую часть времени вел себя до зубного скрежета наивно как дурак порой доверяясь всем и каждому, но при этом было видно, что делает он это только для тех кому хоть немного доверяет и с теми кто доверяет ему. Он мог хитрить раскладывая в эту же секунду все карты на стол по дебильному улыбаясь и ты всё равно не понимал, а всерьёз он так поступает или из чистого любопытства понаблюдать, что сделает с этой наивностью оппонент.       Балу откровенно не понимал как относится к Андрею и как Андрей относится к каждому из них. Зато Миша видимо понимал, потому что на любую авантюру друга лишь озорно кивал и шёл вместе с ним творить всякие глупости. И смешнее всего было, что Андрей поступал абсолютно так же если зазывалой оказывался сам Миша. Они словно два пса следовали друг за другом по пятам периодически грызя один другого за уши.       И если Саша скажет, что совершенно не ревновал друга к новому знакомому, когда он только пришёл в их компанию, то нагло соврёт. Он действительно ревновал Мишу смотря как тот полностью погружается в общение с новым знакомым и болтает с ним обо всём на свете. Но ещё более его грызло осознание, что Андрей словно в мозгах у Гаврилы прописался угадывая его мысли быстрее чем тот их высказать успеет.       Это только потом Саша понял, что Гаврила их двоих по разному воспринимает и что сашину дружбу он ни на какую другую целиком и полностью не променяет. Но вот первое время Андрей действительно выводил из себя, до такой степени, что откровенно хотелось отмудохать его где-то за углом. Ну, в этом они с Пором были солидарны, только если вот до рукоприкладства у них слава богу не дошло, зато Щиголев изрядно помотал нервы Князеву, когда включал на полную свой режим хитрой бестии и водил того за нос и строя мелкие шалости вроде тех где сообщал ему не то место встречи или время, потом списывая всё на ошибку.       Из мыслей Сашу вывел шумный вздох и рука сжавшая кофту на спине. Видимо Миша наконец собрался с мыслями и уже готов был наконец рассказать, что там у него происходит. Для Балу было откровенно больно видеть как его лучший друг чуть ли не убивается, а помочь даже не знает как. Эта беспомощность до боли грызла каждую частичку души Саши до такой степени, что самому хотелось убиться о ближайшую стену, а лучше вообще выцарапать себе глаза, что бы не видеть больше друга в таком состоянии.       — Знаешь, я сейчас скажу что-то очень странное. Ты если хочешь ударь меня потом, я не буду против, — Миша говорит приглушенно, шепча слова через силу и вопреки своим же словам жмется к Саше теснее. Саше от такого его жеста в совокупности с уже произнесёнными словами хочется на весь мир злится, на всех вокруг, на Сашу, на Якова, да даже на Андрея вместе с мишенской любовью. Вот на неё он злится в первую очередь потому что из-за этой стервы, кем бы она не была, Миша сейчас в таком состоянии.       Но у Балу нет времени злится на кого-то, сейчас у него есть более важная задача. Он обнимает Мишу прижимая того к себе теснее и утыкается носом в макушку потираясь головой слегка.       — Говори уже, Гаврил, — шепчет Саша не отпуская из рук своего друга.       — Я кажется педик и мне нравится Андрей, — Балу замирает на секунду пытаясь понять шутит Миша или говорит серьёзно. Но судя по всему Миша действительно говорил правду, а не пытался съехать с темы переводя весь разговор в шутку. То есть всё это время он убивался так из-за Андрея…       — И ты ему признался, — не вопрос, утверждение. А мелкий кивок только подтверждает озвученную догадку. Этот мудак довел Мишу, а теперь ходит как ни в чём не бывало и радуется своей сраной жизни.       Балу стискивает зубы слыша как те мерзко скрипят друг о друга и сильно жалеет, что когда-то давно не начистил Князеву ебальник, хотя от этого будет даже слаще начистить его ему впервые. И Балу ему ни слова не скажет о том за что тот получил. Пусть здохнет мучаясь от неизвестности в свои последние минуты. Балу обязательно отмудохает Андрея, сожрет его без остатка и Сашу подключит. Тот устроит ему веселую жизнь.       — Дурак ты, Гаврил, а не педик. Ты думаешь я от тебя отвернусь только из-за того, что тебе мужики больше нравятся чем бабы. Глупости ты какие-то надумал себе опять, а теперь убиваешься. Вот каким наивным пацаном был в детстве таким и остался, честное слово, — Балу говорит это со всей искренностью на которую способен и для верности закидывает на Мишу ногу пока слышит тихие всхлипы доносящиеся из-под одеяла. Кажется Миша его услышал.