Гамаюн — птичка вещая

Оксана прилетает спустя несколько часов. Радостная и цветущая. Она приземляется у ограды и ждёт разрешения пройти, и Арсений ей позволяет. Не дав и слова вставить, Окс принимается щебетать о том, как хорошо прошло занятие, что её девочки — умницы и сами по себе очень деятельные: и библиотекой пользуются, и зелья варят дома. — У тебя есть своя библиотека? — Серёжа удивлённо вскидывает бровь. — Вот будешь сам преподавать — поймешь, — упрямо вздёргивает подбородок Оксана. Серёга машет на это рукой — он преподавать никогда не собирался. Он детей-то не хочет, а уж делить с кем-то чужим свой дар — и подавно. Конечно, стоит только ученику или ученице обратить свой дар против учителя, как тут же его лишается безвозвратно, так что опасности никакой, но вот репутация сильно страдает. Нет уж, ученики не для него. Арсений как-то сам задумывался о том, кому передать свой дар рано или поздно. В России, будучи геем, вообще сложно завести ребёнка, так что если и передавать дар, то посмертно. А судя по тому, что происходит в последнее время, это событие ближе некуда. Арсению кажется, что всё это время ему просто везёт. Оксана задумчиво пыхтит, когда ставит метлу у двери рядом со входом, а потом замечает Антона. Смешно хмурится, силясь, видимо, вспомнить, почему его лицо такое знакомое. Бля, надо было накинуть хотя бы морок. — А этот вообще как тут? — бормочет девушка. — На утопца не похож. Вполне живой. — Она приближается к нему на шаг. — И пахнет человеком, а не тиной болотной. Антон во время этих манипуляций наоборот отступает на шаг назад. — Не надо меня нюхать. Я официально жив-здоров и моюсь. Оксана заливисто смеётся. — Арсений, ты теперь мне должен за хранение тайны, понял? Ты же понимаешь, что тебе даже его присутствие с рук не сойдёт? Стас там, небось, по всем инстанциям трезвонит и пытается прикрыть тебе жопу из-за чудовища, а тут ещё это. — Да понял-понял. С Лихом-то делать что? Оно же не отстанет от меня теперь никогда? Оксана задумчиво чешет щёку и отслеживает взглядом тщательно вытоптанную чудовищем тропинку вокруг дома. — Максимум, что могу предложить, — глаз ему выколоть. Оно тогда не будет тебя видеть, и ему сложнее будет тебя выследить. — Э, нет, — вступает до этого молчавший Серёжа. — Так не пойдёт. Это же буквально жить и бояться. — Но больше ни в каких преданиях ничего не пишут. Не думаю, что кто-то вообще от Лиха когда-то избавлялся. Разве что… — Оксана замолкает на секунду, качает головой, а потом продолжает, — есть вариант переложить его на кого-то другого. — Этот вариант уже мне не нравится. Я хотя бы защитить себя могу, а это же гарантированная чужая смерть. Если другого варианта нет, то лучше пусть убьёт меня, и дело с концом, — встревает Арсений. Перед глазами — кровавые ошмётки на парковке, что когда-то были человеком. — Ты че, шутишь? — говорит откуда-то Антон. Он звучит растерянно. Арсений переводит взгляд с Оксаны на Антона, у того непонимающий вид. Зажатая в руке сигарета чуть дрожит. Спустя секунду непонимание сменяется раздражением: ходят желваки, хмурятся брови. — Если выбирать между мной и человеком, который ни в чем не виноват, то выбор очевиден. — Арсений понимает, что говорит это слишком холодно и безэмоционально. Так не должно быть, когда буквально выбираешь собственную смерть. — Ты себя вообще слышишь? — взрывается Антон. Арсений впервые видит, как тот злится. — А вот это всё вообще для чего было? — Антон широко и резко размахивает руками, пытаясь охватить и дом, и двор, и Серёжину тачку, предусмотрительно загнанную во двор. — Чтобы ты такой «ладно-ладно, так и быть, умру»?! — почти истерично кривляет его Антон. Чужое возмущение раздражает. Как Антон не понимает, что Арсений — корень всех бед для окружающих и для него в том числе? — Я видел, как оно убивает. И не хочу, чтобы оно убило снова кого-то, кто просто мимо шел! — Арсений взрывается тоже. — Да ты конченый просто! Непроходимый долбоёб! Антон раздраженно бросает сигарету в банку и хлопает дверью, скрываясь внутри дома. Арсению кажется, что даже трогательные кудряшки колышатся как-то возмущённо. — Так предложи вариант получше! — кричит ему вслед Арсений не для того, чтобы получить ответ, а, скорее для того, чтобы оставить за собой последнее слово. — Короче, как я вижу, у вас мир и благодать, — говорит Оксана. Она ушла из поля зрения, и Арсений даже забыл о её существовании. — Мы тут с Серёжей поболтали, пока вы там отношения выясняли, и пришли к выводу, что Лихо внутри городской черты — вообще аномальная история. Тут что-то не чисто. Может, его вообще ритуалом призвали. — Ритуалом? — переспрашивает Арсений, намекая, что ему нужны подробности. Оксана тушуется и отводит взгляд. — Чернокнижие. Я, конечно, таким не занимаюсь! — тут же поправляется она. — Иначе бы, наверное, мертва была уже давно, — добавляет она тихо. — Но, в общем, — говорит она, снова повышая тон, — если чернокнижие позволяет призвать любую нечисть из нижнего мира, Нави, то, может, и местную нечисть тоже? Она же вся одной ногой там и поднимается наверх? Звучит логично. Серёжа согласно кивает: видимо, они успели обмозговать этот вариант, пока шла перепалка. Арсений соглашается тоже: не так много альтернатив, если честно. — Я тогда поищу в книгах, а вы пока… Ну, не знаю, не умирайте?.. — неуверенно предлагает Оксана, уже перекидывая ногу через метлу и готовясь ко взлёту. — Позвонишь тогда, — кивает ей Серёжа. Оксана улыбается ему и взмывает в небо. Метла делает оборот вместе с наездницей, и девушка скрывается за верхушками деревьев. Небо светлое, и видно звёзды. — Тебе звонят, — из двери высовывается Антон и протягивает телефон. Из голоса ушла былая мягкость, и видно, что он всё еще зол. Арсений подходит ближе и пытается, пока берёт телефон, коснуться его руки в успокаивающем жесте, но Антон тут же отдёргивает руку и снова скрывается внутри дома. Звонит Позов: видимо, не смог дописаться. — Здоров, Арсен, — начинает Димка и, дождавшись ответного привета, продолжает, — я тут сидел, думал, чем тебя таким траванули. Инфу искал. И, короче, пришел к выводу, что я такого никогда не видел. А потом наткнулся на блог знакомого, который писал про похожий случай. — Поз, давай к делу, — перебивает его нетерпеливо Серёжа. — И тебе привет, косичка, — откликается флегматично, не меняя тона, Дима, — в общем, это не зелье. Кто-то как будто осину варил и долил тебе. Вот и без цвета, и без запаха. И действует позже, минут через тридцать, — концентрация слабая, потом в кровь всасывается — и пизда. И желудку, и сосудам. — Да ну, хуйня, Поз, — спорит Серёжа. — Другого объяснения у меня нет. Если бы это был травный яд, то ты бы умер сразу. И, наверное, все, пившие шампанское. — Я отследил все перемещения и бармена, и официантов от вскрытия бутылки до того, как я взял бокал, и ничего не увидел, — бормочет Арсений себе под нос. Не шприцем же через пробку вводили, это абсурд. — О том, как, — я тебе не скажу. Я сказал тебе, чем. На этом мои полномочия — всё. Но ты, там, это, в курсе держи. Арсений раздражённо сбрасывает звонок, невесело попрощавшись. Картинка складывается всё печальнее.

***

В спальне Антон отворачивается лицом к окну и забирает единственную подушку. Всё ещё злится. Арсений подползает к нему под широкое одеяло, но тот дёргает его на себя, лишая возможности накрыться. — Ну, Антон… — начинает Арсений. Что говорить — он по-прежнему не знает. — Что? — раздраженно спрашивает тот, всё ещё не поворачиваясь. — Ну, извини меня? — За что это? — язвит Антон. — За это всё, — говорит Арсений, не имея в виду ничего конкретного. Он не понимает, почему Антон злится, поэтому говорит максимально обтекаемо. Антон фыркает недовольно и продолжает многозначительно молчать. Без одеяла неуютно, а без подушки Арсений понимает, что просто не уснёт. Слышится Серёгин храп с первого этажа и недовольное сопение Антона. Он, видимо, поняв, что ничего внятного не услышит, поворачивается на спину. У него нахмуренные брови и одновременно с этим несчастное выражение лица. — Слушай, — начинает Антон максимально терпеливо. Арсений прислушивается, радуясь, что с ним наконец разговаривают. — Ты втянул меня в это всё. И мне пиздец страшно. Я, конечно, шучу обо всём этом, но ты буквально выдернул меня из квартиры, сломал мою веру в счастливые отношения, открыл мне какой-то удивительный мир, который почему-то хочет меня сожрать тоже, но я, как видишь, не психую. Даже вопросов, блять, не задаю. — Он тягуче сглатывает, и Арсению вновь хочется утопить вину в вине. Он во всём виноват. Не Стас, который всё это учинил, а он. Ещё тогда, в роковую ночь на Купалу. — В этом всё и дело, что я во всём виноват. Разве не будет честно, если я понесу за это наказание? — спрашивает Арсений. — Рот свой замолчи, — прерывает его размышления Антон. — Я не злюсь и не обвиняю тебя. Если бы не ты, я, вероятнее всего, сидел бы щас, как уебан, без гроша в кармане, но наркомански-счастливый. И, блин, — он устало трёт глаза двумя пальцами, — каким бы стрёмным ни был этот мир, ты в нём живёшь. И это охуеть как круто. Арсений горько усмехается. Да уж. Круто — пипец. — В общем, — продолжает Антон, — я думаю, что в происходящем ты не виноват. Ну, насколько я могу судить по тому, что знаю. А ещё мне кажется нездоровым твоё чувство вины за всё это и желание непременно пожертвовать собой. Ты вообще понимаешь, насколько это серьёзно? Ты мне нравишься, и сильно… И, блять, мне, ващета, больно такое слышать. Антон звучит подавленно и обеспокоенно. Арсений задумывается. Неужели всё так и выглядит? — Я ни разу не спросил, как ты, — переводит тему Арсений, переваривая «нравишься, и сильно», подползает ближе к Антону в попытке согреться. — Напуган. А ещё мне интересно. — Антон наконец отнимает руку от лица и приглашает Арсения лечь рядом, что тот и делает. Сразу становится теплее и спокойнее — ощущается чужое мерное дыхание и сердцебиение. — Отвечу на любые вопросы. Я, на самом деле, очень благодарен тебе за то, что ты ещё здесь и не пытаешься даже попросить Серёгу увезти тебя отсюда. Антон хмыкает и говорит: — Я хотел. Оно же не на меня охотится. А потом… Потом подумал, что лучше буду знать, что происходит, чем возвращаться. Так вот. — Антон задумывается на секунду, видимо, выбирая, что спросить сначала. — Ты всегда предупреждаешь не смотреть ему в глаза. Почему? Что будет? — Лихо воплощает все твои страхи в жизнь, типа как… Боггарт из «Гарри Поттера»? Только их не развеешь, представив что-то смешное. Оно способно на всякое, но в основном усиливает все беспокойства и выматывает. Это если играет в долгую. Если не получается, просто убивает и жрёт. — То есть, если я посмотрю ему в глаза, то меня будет преследовать клоун, пока я не умру от страха? — Антон запускает руку в арсовы волосы и перебирает прядки. Это приятно. — Типа того. — А если… — Антон задумывается, — если тебе его подложили или как там это? Короче, если его на тебя натравили, может ли быть, что оно на тебя влияет дистанционно? Оно же крутится вокруг дома вечно. Звучит логично, но Арсений о таком никогда не слышал, поэтому неуверенно качает головой. — Не знаю. — А когда ты узнал, что, ну… — Могу колдовать? — уточняет Арсений. — Ага. — Антон звучит преувеличенно спокойно, но слышно, как он взволнован. Арсений тоже, наверное, был бы взволнован, если бы к нему подошли и сказали, как в тредах на Реддите, мол, «я колдун, задавайте вопросы». — Рано, но точно и не скажу уже. Меня бабушка учила. Мама родилась без дара, была набожной христианкой, так что подобные вещи считала грехом. Иногда даже казалось, что она меня и сестру любит по-разному. Так что я почти всё время у бабушки был в Омской области, как только начал, как говорила мама, «свои фокусы исполнять». То случайно исчезну из поля зрения, то посуду бью, если злюсь. — Всегда хотел быть волшебником, даже представлял, что могу управлять стихиями. — Антон отнимает руку от чужих волос и рисует в воздухе кистью и запястьем какие-то непонятные символы, а потом тут же переключается с мечтательного тона и продолжает: — Но звучит невесело. Арсений закидывает на него ногу и руку, чтобы было удобнее лежать, и Антон не протестует, возвращает руку в волосы и чешет, как кота. — Да уж, — говорит Арсений без какой-либо обиды. Он уже своё отстрадал. Когда был совсем юным, было очень обидно, но потом смирился. Наверное, это было правильным решением со стороны мамы. — В общем, стоило закончить школу, как я тут же из дома и упорхнул. Бабушки к тому времени уже не стало, так что меня там ничего не держало. — А потом? — Потом как-то закрутилось всё. Учеба, работа, которая досталась каким-то чудом, не иначе. Уже и не вспомню фамилию начальника, которого сместили, но меня тут же утвердили на должность. Связями оброс. Ничего никому плохого не делал, а всё равно пизды получаю. Какая-то форменная несправедливость. — Антон поворачивается на бок и обнимает в попытке поддержать. Утыкается носом в макушку. — Иногда дерьмо просто случается. А как тебе вообще его подложили? — Кого? — Ну, Лихо это. — А, кто-то провел ритуал и переложил проклятие в карту таро. Почти пошло, если честно. Я конверт открыл, и оно прискакало. Злющее пиздец. — А что за карта была? А то Ирка как-то училась гадать. Так себе получалось, если честно, но я что-то запомнил. — Башня, — с трудом вспоминает Арсений. К сцене на парковке даже возвращаться не хочется — сразу затапливает отголосками липкого страха. Антон хмурится. — Двоякая карта, как достанешь. Вроде бы, крах надежд, если прямо читать. Может и предвестник изменений, иногда хороших, иногда плохих, если достать вверх ногами. Не удивляйся, я ж программист, у меня хорошая память. Арсений хмыкает. Отчего-то все вдруг возомнили себя ведуньями с картами за триста рублей с озона. Хотя вспоминается, что достал он её вверх ногами. Мелочь, а приятно. Антон рядом тянется его поцеловать, и Арсений не протестует, ластится как кот. Никакой пошлости, просто искреннее, почти подростковое желание целоваться. Антон, даже зная всё о нём, в самый худший период времени остаётся рядом. И когда зелье ослабевало — приходил к нему. А это что-то да значит. Значит же, да?

***

Стас крутится у ограды побитой собакой уже следующим вечером. Арсений стоит напротив, сложив руки на груди. Оксана позвонила ещё днём, сказала, что пока ищет, но никаких результатов — везде одно и то же. К тому же, одну из книг никак не может найти. В ожидании новостей и в страхе покидать дом, они проводят день за лежанием в постели, готовкой и уборкой. Серёжа никуда не уезжает, и за это ему огромное спасибо. А вот Стас тут что забыл — непонятно. — Ну, Ар-р-рс, ну, вечер-р-реет уже, пусти, — произносит Стас, видимо, не справляясь с человеческой речью из-за звериных клыков. Он весь мокрый — трава в глубокой тени до сих пор мокрая из-за росы, и его морда находится прямо на уровне арсеньевого лица. Нависать-то нависает большой зверь, а вот хлипкий заборчик преодолеть не может — разрешение не дано. — Сам накликал на меня Лихо, вот теперь и разбирайся с ним. — Мне что, заняться нечем? — рычит Стас. Конечно, видно, что он прислушивается к звукам из леса: солнце клонится к горизонту, и скоро наступит самая активная пора для разномастной нечисти. — Это ты мне скажи! — не выдерживает Арсений. — Как это так удачно совпадает, что когда меня травят, твои ученики тут как тут рядом со мной? — Да я за тебя, дебила, пер-р-реживал! И сейчас помочь хочу, — говорит Стас, а потом Арсений видит, как встают торчком волчьи уши. Стас весь подбирается, ощеривает пасть и поворачивается в сторону леса, откуда слышится хруст веток и тяжёлая поступь. Хвост напряжённо мотается из стороны в сторону. Он пригибается к земле и не сводит с леса напряжённого взгляда. Арсению было бы его жаль в любой другой ситуации, но не сейчас. Сейчас он чувствует триумф. Земля под ногами начинает мелко дрожать. Вместе с этим покачиваются и деревья, дом трясётся и скрипит деревянными брусьями. Взмывает в воздух стайка ворон из леса, и их оглушительное карканье не предвещает ничего хорошего. Стас застывает статуей, и, если бы не чуть дёргающиеся уши, можно было бы решить, что это не оборотень, а неестественно большое чучело волка. Арсений чувствует у ног шевеление и опускает взгляд вниз. Ногу обвивает, продолжая затягивать путы, змея. Арсений в ужасе замирает, а потом медленно склоняется, стараясь не шевелиться. Ухватив негодяйку за голову, он поднимает её на вытянутой руке. Змея брыкается, вьётся и пытается вырваться. Ничего удивительного, в общем-то. Сейчас середина лета, период размножения, но Арсений не видел змей у себя на участке кучу времени. Ногу обжигает прикосновением, а потом снова и снова. Арсений опускает взгляд, а потом оглядывается на участок у дома. По всему двору, крыльцу и даже по фасаду дома ползут черные извивающиеся фигуры. Кажется, что сразу сотни змей лезут прямо из земли, минуя защитные барьеры. Слышится кваканье лягушек, карканье ворон, земля под ногами продолжает мелко дрожать. — Блять, прекрати это! — кричит Арсений Стасу. Тот с гортанным рыком зубами откусывает гадюке голову, что вилась у его ног, и слышится хруст переламываемого позвоночника. Он выпускает из пасти голову, и та валится на траву, остаётся смотреть на Арса маленькими чёрными глазами. — Арс! — слышится крик откуда-то из глубины дома, и Арсений бросается в сторону входной двери, перепрыгивая змеиные клубки. В кухне Антон взгромождается на круглый стол, вооружённый только сковородой. Взгляд панически скачет из стороны в сторону, он поджимает длинные ноги под себя и пытается в темноте и шипении вычленить хоть что-нибудь. Серёжа рядом занимает кухонную тумбу и размахивает найденным серпом для трав в попытке защититься от ползущих по всем поверхностям гадов. Что делать? Серёжа лихо машет острым лезвием — в темноте он не разменивается и не приглядывается. Раз! — и на пол отскакивает крупная башка, пружинит и скачет. Пол неестественно тёмный и липкий. Арсений с ужасом понимает, что это змеиная кровь. Замахнувшись в очередной раз, Серёжа сбивает подсвечник, и тот с грохотом падает на пол. Вспыхивают от свечей занавески, огонь занимается на них так резво, будто их перед этим окунули в горючее. Змеиная кровь, разлитая по полу бензиновыми лужами, кажется, горит ещё пуще, хотя по всем земным законам гореть не должна. Это не просто змеи. Это твари из самой Нави. В считанные мгновения огонь охватывает мебель, ковёр, так трепетно выбираемый пару лет назад, языки пламени лижут висящие на гвоздях сковороды и прихватки. — Чего встал?! — Антон спрыгивает со стола и хватает его влажной ладонью, тянет в сторону выхода. Серёжа уже хватает кота, забившегося на верхнюю полку. — Подожди, я сейчас… Я сейчас… — Нужные слова не лезут в голову, и Арсений отчаянно упирается. Антон тащит его на буксире, пока тот говорит слова заговора на призвание воды. Кран на кухне с треском прорывает, и струя окатывает занимающийся пожар плотным напором, как из брандспойта, но огонь от этого, кажется, занимается всё сильнее. Потолочные балки трещат и кряхтят, обугливаясь с нечеловеческой скоростью, подпитанные нечистой кровью. Антон с силой дёргает его за порог, и на место, где Арсений стоял, тут же валится широкий деревянный брус. Арсений не может поверить, что это вообще происходит. Этого не может происходить. Он стоит на заднем дворе, задирая голову. Из открытого окна второго этажа, поднимаемый огненным жаром, треплется горящий тюль. Башня на дешёвой карте таро горела точно так же, и картинка с нечёткой печатью накладывается на пейзаж перед глазами за одно мгновение. Рядом Серёжа лихо отщёлкивает крышку зажигалки, выбивая искру, а когда огонёк занимается, бормочет слова на незнакомом Арсению наречии, и огонь вытягивается, падает на землю яркой светящейся верёвкой. Свистящий замах — и на земле, увитой, будто плющом, змеиными тушками, остаётся чёрный обугленный след. — Арсений, ёб твою мать, тут помощь нужна, — кричит Серёжа, отпихивая ногой обгоревшие тушки, но Арсений не может пошевелиться, неверяще уставившись на полыхающее жилище. Это конец. Защитный купол трещит и медленно опускается, точно так же, как лопается мыльный пузырь в замедленной съёмке, который проткнули сверху — жилище разрушено, защищать нечего. Антон рядом сжимает его предплечье, и всполохи пламени отражаются в его непривычно-тёмных глазах. — Соберись, блять, соберись! Мне страшно! — Он встряхивает его за плечи. Его руки дрожат. Арсений захлебывается воздухом. Антон, совсем беззащитный и напуганный до чертиков. Этот факт немного отрезвляет. Арсений кивает ему и наконец оборачивается в сторону исполосованного черными угольными росчерками двора. Змеи, обеспокоенные жаром огня, расползаются в стороны, в лес, откуда слышится протяжный, длинный свист. В небо, укрытое серым смогом, взмывают птицы, и чья-то тёмная далёкая человеческая фигура верхом на метле. Стас скулит и снимает зубами змею со спины. Он крутится вокруг своей оси, ударами тяжёлых лап давит крупные клыкастые черепа. Трещит и ломается хлипкая ограда под давлением тяжелого оборотнического тела. — То есть это всё, по-твоему, тоже я? Пр-р-ридурок, — рычит Шеминов, одним прыжком преодолевая разделявшее их расстояние. Он выглядит побитым, лапы окрашены бурой кровью от змеиных укусов, волчья шерсть вырвана клоками. Из леса кубарем выкатывается Лихо. Оно беснуется в восторге, что наконец-то преграда, у которой оно бродило столько дней, разрушена. Тяжёлые сгнившие конечности приминают траву, чувствуется запах болотной гнили. — Уводи его, — кивает косматой головой Стас на Антона, стоящего рядом и всё ещё отчаянно цепляющегося за него рукой. Метла. Любимая и нежно хранимая метла сейчас горит вместе с брусьями. — Не могу, — говорит Арсений, не веря самому себе. Нет, этого не должно происходить с ним. Серёжа стоит рядом, готовый словно к прыжку. Он всё так же сжимает в руке хлыст и подаётся вперёд, чуть прикрывая их, стоящих истуканами позади, плечом. — В смысле «не могу»?! — рычит Стас. — Пр-р-ридумай что-нибудь. Или его кр-р-ровь будет на твоих р-руках. Лихо щерит пасть и бросается вперёд. Арсений в панике хватает Антона за руку и бросается в лес, не разбирая дороги. На периферии видит взмах хлыста, слышит визг рассекаемого воздуха и не менее отчаянный звериный рёв: не то Стаса, не то Лиха. Бежать, бежать. Только бежать, надеясь, что преследование прекратится. Новый оглушительный свист раздаётся откуда-то с неба, и всё вокруг бурчит, щелкает, ноет и воет. Лес оживает, и из земли, болота и с макушек деревьев стекает густая гудроновая чернота. — Беги! — слышится девичий заливистый крик откуда-то с макушек деревьев. — Я хотела его убить ещё раньше, но так будет даже веселее! Девушка заливается хохотом, и Арсений ускоряется. Антон рядом с ним тяжело дышит, но припускает так же резво. За спиной разливается черное марево, и слышится волчий вой. Арсений пересекает болото вприпрыжку, тянет на себе Антона и старается не расплакаться от отчаяния. Почему? За что? Как они оказываются у холма, он и сам не помнит. Вдалеке видно валун, скрывавший обычно магический костёр на шабашах, но подниматься в гору нет никаких сил. Небо над головой подсвечено далёким рыжим, будто бы адским пламенем. — Прячься! Беги и прячься! — Он толкает Антона в сторону холма, когда тяжёлый топот вновь слышится из-за макушек деревьев. — Я никуда не пойду, — упирается Антон. — Живо-живо-живо, я разберусь. Арсений и сам себе не верит. Чем он разберётся? Надеждами на светлое будущее? Умением ставить печати на отчетах? Ощущение такое, что он никогда и не учился магии, настолько голова пустая и настолько беззащитным он себя сейчас чувствует. Позади приближается волчий вой, и думать времени нет. Только бы спрятать Антона. Арсений никогда у леса ничего не просил сверх меры, но сейчас готов начать молиться Хозяину Леса, чтобы тот помог, уберёг и защитил. Пусть не его, хотя бы Антона. Антон беспомощно сжимает его руку рядом, и из ниоткуда слышится шёпот «сюда», «сюда», «скорее», «не обидим». Арсений видит, как с веток спрыгивают русалки, как развеваются от движения подолы сарафанов и спутанные влажные волосы. Русалки тоже напуганы: от привычных игривых интонаций и задорного смеха не остаётся ни следа. Луна скрывается в густом мареве дыма, и лес чернеет ещё сильнее. Антон подаётся вперёд и целует его, пока русалки тянут его за руки. Поцелуй сквозит отчаянием. — Обещай, что будешь в порядке. Арсений уверенно кивает ему, понимая, что лёгкие от страха сжались в комок и он не готов даже дышать, не то что говорить. — Ну, где же ты? — слышится женский крик над лесом. — Покажись! Стоит Антону скрыться в черноте деревьев, как прямо перед Арсением оказывается пёс. Он такой худой, что возникает ощущение, что только кости обтянуты кожей с редкой, плешивой шерстью. Вместо глаз — два бельма, которые, вопреки всему, смотрят прямо на Арсения. Приходится пятиться назад. — А-а-а, — тянет довольно прямо над головой, — теперь вижу, — и вслед за этим из леса, из-за темных деревьев, выползают псы. Разные — большие и маленькие, длинношерстные и короткошерстные, но все, как один, костлявые и слепые. С жёлто-коричневых зубов на поросшую мхом и осокой землю капает слюна, чувствуется могильный, трупный запах. С хрустом веток кто-то приземляется в чаще. Арсений слышит и чувствует порыв ветра позади, а потом на плечо ложится холодная маленькая ладонь. Арсений вздрагивает. — Попался, — шепчет девушка. От неё пахнет приторно-сладким и знакомым парфюмом. — Долго же ты бегал. Пёсики проголодались. Арсений не в силах отвести взгляд от собачьей своры, но где-то на периферии понимает, что позади стоит Ира. — От ярчуков не спрячешься, — тянет высокий голос сзади, и Арсений силится вспомнить, о чем речь. И вспоминает. Псы, призванные из самой преисподней, ада, пекла, Нави, называйте как хотите. Ярчуки. — Откуда у тебя их столько? — сглатывает Арсений вязкую слюну. — Позаимствовала одно интересное чтиво. — Ира, всё так же стоя позади, машет перед ним книгой в кожаном сером переплёте. Обычной на вид, но Арсений и сам понимает, что это за книга. Оксанкина потеряшка. Ира тем временем продолжает: — Неприятно чувствовать себя беспомощным, да? — говорит она наигранно-сочувствующим тоном. — Но ты не переживай! Пока я не скажу, они не нападут. Расслабься. — Она хлопает его по плечу и, наконец, становится напротив. — Такие ухищрения ради меня: и чернокнижие, и подклады. — Ира не обращает на него никакого внимания и листает книгу в руках, но Арсений понимает, что это фикция: она смотрит на него со всех сторон чужими белёсыми глазами. — Что же я такого сделал? — А ты не знаешь? — наигранно разочарованно спрашивает она и карикатурно поджимает губы, хотя взгляд остаётся таким же бесстрастным. — Если честно, нет. Ладно, Антона ещё я понимаю — удобно иметь под боком денежный мешок… — Ира не даёт ему закончить и перебивает его. — Только как денежный мешок? Ты непроходимый идиот. Но это и неудивительно: отравить тебя было проще простого. Жаль, не сдох. А всё было так идеально. Ты даже не заметил, что в бутылке не вода. — Она разочарованно поджимает губы. Арсений с ужасом осознаёт, что засмотрел записи до дыр, но так и не вспомнил, что в этот же день пил воду в корпоративной машине. — Хороший морок, — кивает Арсений и кривится. Тупой, какой же он тупой. — Спасибо, я старалась. — Она делает реверанс, хватаясь за уголок платья. На ней короткий красный сарафан в крупный белый горох. Он тут совсем не вяжется, будто выпадает из картины мира. Когда Арсений представлял свою смерть, то не думал, что его придут убивать в шмотках из ЦУМа. — Так и всё же? Что тебе нужно? — ничуть не смущается Арсений. — Считай это последним желанием. Хочу знать, за что умру. — Хорошо тебе в кресле начальника сидится, наверное, да? — холодно говорит девушка и сосредоточенно листает книгу, а потом снова поднимает на него глаза. — Отец напоследок рассказал, как ты его подставил. Думаешь, всё с рук сойдёт? Арсений замолкает. Всё это время он искал ответ не там. — Но я не… — Где ты его спрятал? — перебивает его Ира и говорит явно про Антона. — Мне он ещё будет нужен. Арсений упрямо молчит. Ира ничего не хочет слышать, хотя Арсений к этой ситуации не имеет никакого отношения. Даже двинуться страшно: одно движение — и собачья челюсть сомкнётся на горле. Ира хмыкает в ответ на его молчание и снова залихватски свистит, абсолютно не женственно засовывая два пальца в рот. Деревья будто расступаются, и из лесной чащи показывается Лихо. Судя по разорванной одежде и запаху жареной гнилой плоти, покоцали его знатно. Оно абсолютно слепо, и вместо глаза лишь чернота: кажется, будто видно заднюю стенку черепушки. Оно приближается к Ире и пригибается, ложась на землю грудью. Ира кладёт руку куда-то на торчащий позвоночник и говорит, словно поисковой собаке: — Искать. Через секунду чудовище прижимается к земле обугленной мордой, нюхая землю, хотя нюхать нечем: вместо носа зияют пустотой два провала. Лихо больше не обращает на Арсения внимания, оно взяло другой след. Мерзко сосёт под ложечкой. — Что ты хочешь? Быть начальницей? Я отдам тебе компанию, дай мне время, я подготовлю бумаги. Дар? Я отдам тебе дар! Сам! — Паника бьёт в голову. — Не трогай его. Отпусти. У тебя и так будет всё! — К глазам подступают запоздалые слёзы, которые Арсений уверенно смаргивает. Сейчас не время. — Как это мило, — ехидно отмечает Ира. — Ты готов отдать всё, что у тебя есть, только потому, что тебе это всё легко досталось. Счастливый сукин сын. Знаешь, сколько лет я мечтала свести с тобой счёты? Но с этой книжкой, — она машет в воздухе переплётом, — мне больше не нужно лезть в бюрократию, работать не покладая рук, чтобы прокормить семью. У меня уже есть всё. — Кроме дара, он Оксанкин, — замечает Арсений. Лихо, взяв наконец след, срывается с места и уносится прочь, ломая ветки. — Это да, доставляет некоторые неудобства. Приходилось брать кровь у природного колдуна. Но ещё немного — и я получу и его, — произносит девушка и принимается со скучающим видом рассматривать свой маникюр. — Хочу, чтобы ты смотрел и мучался. Вы, как я вижу, здорово поладили, раз ты хочешь отдать за него жизнь. Но я тебя понимаю, он душка. Чужое спокойствие и уверенность давят чугунным ботинком. Ожидание подливает масла в огонь. Псы не двигаются — замерли перед броском каменными статуями, и только капающая на траву слюна и приглушенный рык выдают в них жизнь. А жизнь ли? Через несколько минут из чащи возвращается Лихо. Ему явно непривычно идти на двух ногах. В гнилой ладони оно сжимает черную футболку со смешной надписью. Волоком оно тащит Антона по влажной траве. Тот брыкается и задушенно кричит. У Арсения от этого крика сжимается сердце. Он просит о помощи, но стоит Арсению сделать шаг, как свора тут же сужает круг. Антон смотрит на Иру затравленным взглядом. Стоит только Лиху отпустить его, отползает ближе к Арсению, перебирая ногами по мшистой поросли и редким опавшим листьям. — Я же и так отдам тебе всё, слышишь? Всё отдам, только не трогай его! — кричит Арсений, но девушка его не слушает. Ира открывает книгу, вчитывается и удовлетворённо улыбается. — Привет, пупсик. Скучал по мне? — лебезит Ира и присаживается рядом с Антоном на корточки. — Тебе честно? Как-то не очень, — говорит Антон, сглатывая. Со своего ракурса Арсений видит, что у него в волосах запуталась паутина. — А ты всё шутки шутишь, — умильно продолжает Ира, гладит его по коленке, а потом достаёт из поясной сумки клинок. Антон смотрит на происходящее, упрямо подняв подбородок, но Арсений чувствует волнами исходящее от него напряжение. Толчок земли. Потом ещё один, только сильнее. Земля трясётся и ходит ходуном под ногами. Арсений слышит позади треск вырываемых с корнем деревьев, шум сыплющихся камней. Ира тоже поднимает голову, и взгляд её меняется. Арсений обернуться, к сожалению, не может. Псы поджимают хвосты и делают шаг назад, размыкая круг. — Нихрена подобного, я успею, — шипит она, глядя вверх. Тут же от умильно-ласковой Иры не остаётся и следа. Она резко вцепляется в антоновы кудри, фиксируя голову, и замахивается клинком. Брызжет кровь. Арсений бросается на Иру, и они кубарем катятся по мокрой траве. Клинок выпадает у той из руки, она истошно верещит. Арсений фиксирует её руки, прижимая к земле. Уже плевать на ярчуков, плевать на Лихо. Ярость и безнадёга выбивают из головы пробки. Даже в воздухе, кажется, появляется металлический запах. Кровь. Позади раздаётся собачий вой. Псы обступают и обнюхивают Антона, судорожно зажимающего шею руками. Арсений отвлекается на это. Ира взбрыкивает и сбрасывает его. Она хватает брошенную метлу и взбирается на неё, но один из псов вцепляется в подол. Слышится треск ткани и девичий напуганный визг. Свора приглушенно рычит. — Ах ты, сука. Как ты это сделал? — визжит она, обращаясь почему-то к Антону. Тот сидит на земле и сжимает шею в окружении псов, ощерившихся теперь в сторону Иры. Антон неверяще смотрит на свои окровавленные ладони, и из горла у него вырывается задушенный хрип. И вот сейчас, когда Арсений наконец может обернуться, то понимает, что луну на небе закрывают вовсе не тучи. Над лесом нависает лицо. Вместо бровей у того — мшистая поросль, вместо волос — болотная тина, вместо спинки носа — широкий ствол прибрежного дуба, облюбованного русалками, корни которого переходят в густую длинную бороду. Он надвинулся скалой и наблюдает за всем происходящим. Хозяин Леса. Арсений давит желание отползти. Это плохо. Это очень-очень плохо. Хозяин Леса никогда не показывается без причины. Ира пытается улететь, но Хозяин расправляет плечи, — Арсений видит у того на спине густо насаженные дубы и берёзы, — набирает в лёгкие воздух и дует. Арсений со смесью ужаса и восхищения смотрит, как раскрываются лёгкие, как натягивается землистая кожа на переплетении корней, что заменяют титану рёбра. Шквал ветра прижимает к земле деревья. Псы задушенно визжат, сопротивляются потоку ветра, но от Антона не отходят, только плотнее прижимаются, лезут ему под плечо, под локти, жмутся к бёдрам и трясутся. Арсения и самого обдувает волной воздуха вперемешку с песком, землёй, травой. Лихо, что удивительно, нависает над Антоном в попытке… прикрыть его собой? Арсений судорожно вспоминает слова Иры. Чистая магия, чистая кровь. Вот-вот получит дар. Она брала кровь, чтобы вскрыть его, Арсеньев, замок. Порезы на пальцах Антона вовсе не из-за падения, она его использовала как источник! Арсений, невзирая на в миг ощерившихся псов, бросается к Антону. Тот пытается сделать вдох ртом, но не может. Сквозь пальцы сочится бурая кровь. Он отнимает Антоновы руки и видит, что порез неглубокий, но кровь не останавливается. Арсений заменяет Антоновы руки своими, бормочет заживляющее из раза в раз, но оно не работает. Рядом лежит окровавленный клинок, и Арсений берёт его в руки. Темная магия фонит и искрится, конфликтуя с его, светлой. Зачарованный. Сука. Антон кладёт влажную ладонь ему на щеку и почему-то тепло улыбается. — Нет, нет, — бормочет Арсений из раза в раз между заклятиями. — Ты не умрешь так тупо, Антон. Но тот уже не может сидеть сам — опирается на грудь Лиху, опустившему голову. Глаза его закрываются, и он стремительно бледнеет. Арсений не может сдержать первый всхлип, но потом берёт себя в руки и снова начинает шептать заговоры, задыхаясь. — Нет! Нет! Не приближайся! — слышится позади. Ира ползёт в их сторону, но псы, охраняющие Антона, рычат и вскидываются, стоит только прекратиться ветру, а Ире — преодолеть невидимую границу дозволенного расстояния. Она мечется из стороны в сторону — назад нельзя, вперёд тоже. Хозяин Леса качает головой и нависает прямо над ней. — Кто посмел нарушить покой моего леса? — У него низкий громкий голос, который прокатывается по макушкам деревьев, дрожит речная вода и взмывают в воздух птицы. Ира задушенно кряхтит, пытается встать, но Арсений и сам чувствует, как сила чистой природной магии прибивает его к земле. Хозяин Леса смотрит на неё пару секунд — его лицо недвижимо, но Арсений чувствует себя гораздо спокойнее. Хозяин Леса строг, но справедлив. Потом гигант переводит взор на Антона, и его взгляд становится ещё суровее. Арсений видит это сквозь мутную дымку слёз — даже не заметил, как начал плакать. — Как ты посмела поднять руку на дитя самой Морены? — гремит над головой. Хозяин сводит брови к переносице, и до Арсения смутно доходит смысл его слов, пока он продолжает истерично шептать заученные магические слова. Арсений слышит позади треск сминаемых макушек и оборачивается на громкий истеричный визг. Хозяин Леса держит Иру за изодранное платье двумя пальцами. На руках у него вместо вен — переплетение ручьёв, вместо ногтей — кора деревьев. Хозяин задирает голову и открывает щербатый рот, а потом, ни секунды не сомневаясь, закидывает в него Иру. Слышится отдаляющийся крик, а потом гигант закрывает рот и шумно сглатывает. Хозяин отворачивается, склоняется к земле и кладёт голову на сложенные на земле руки. Арсений слышит, как перекатывается земля, как шумят деревья у того на спине, как со смачным зевком Хозяин проваливается в сон. Тут же обрастает всё его тело мхом и травой, возвращается привычный рельеф, очищается небо, и над лесом вновь сияет огромный диск луны. Лес погружается в тишину. Антон не дышит. Лицо его холодеет с каждой секундой. Арсений сидит на коленях перед ним, а потом убирает наконец руки с его шеи, утыкается лбом в чужой лоб и позволяет себе разрыдаться. Этого не должно было случиться. Всего этого не может быть. Если бы он был смелее — этого бы не случилось. Если бы смотрел в зеркало не за Антоном, а за Ирой, как только появились первые мрачные звоночки. Если бы думал, прежде чем брать на себя ответственность защищать кого-то, не имея понятия о том, как защищаться самому. Милый, нежный и ласковый Антон, уютный и тёплый, как мамино редкое объятие, который был с ним всё это время, который, не боясь, принял всю его жизнь со всеми причудами, не мог умереть так просто. Этого не может быть. Арсений повторяет это как мантру, задыхаясь. — Морена, черт тебя дери, ты не можешь дать своему сыну закончить так! — срывается он на крик и стучит по земле кулаком в слепом бессилии. Морена не придёт. Морена не услышит. Морена — божество, которое не поднимается к простым смертным. Псы подхватывают его крик воем и скулежом, поднимая слепые морды к небу. Лихо ревёт в отчаянии. Арсений чувствует на своём плече прикосновение ледяной ладони, видит, как начинают светиться его руны неравномерным светом — руки измазаны грязью и чужой кровью. Темноволосая женщина молча присаживается на колени рядом. Она улыбается, чешет ласково Лихо под подбородком, и чудовище низко и гортанно урчит, как кот. Псы примыкают к ней и виляют хвостами, как недавно прижимались боками к Антону. На мордах читается абсолютное счастье. Арсений чувствует, как его обдаёт могильным холодом, чистой магией самой смерти. Слёзы на щеках пересыхают сами собой. Если это Морена, то ему не страшно. Он был готов отдать свою жизнь за Антона ещё до этого, а сейчас — и подавно. Он не заслужил этого всего. Женщина кладёт руку на Антонову грудь, и та светится знакомым голубым. Арсений видит, как заживают все раны и мелкие порезы на чужих руках, как затягивается страшная кровавая полоса на шее. — Береги его, — говорит женщина и опускает руку Арсению на щёку, как делает обычно Антон. Арсений чувствует, как затягивается рана и на его лице. Морена выглядит ласковой и нежной. В свечении собственных татуировок Арсений выхватывает цвет её глаз — болотная зелень с крохотным карим пятнышком у самого зрачка, как у Антона. Сейчас Арсений понимает, что она — не смерть в том самом обличии, которое ей приписывают. Она — проводник. Скорее заложница своего собственного дара прядения нитей чужих судеб, которые приходится рано или поздно обрезать. Но Морена надолго не задерживается. Она встаёт, отряхивает кристально-белый сарафан, будто по земной привычке, и, улыбаясь, уходит в сторону леса. Встают, виляя хвостами, собаки. У них радостные морды и вываленные языки. Такими обычно возвращаются с прогулок довольные псы, потому что знают, что их дома ждёт хрустящая косточка. Лихо тоже приподнимается. Арсений всё ещё напряжён из-за его присутствия, но, видимо, чудовище, чувствуя благосклонность хозяйки, не проявляет к нему никакой агрессии. Арсений ловит плечи Антона до того, как те касаются земли. Лихо трусит в сторону скрывшейся богини, и грузные шаги обрываются, стоит им только войти в глубокую чащу, будто взмывает в воздух или проваливается сквозь землю. Арсений понимает, что скорее второй вариант, чем первый. Он укладывает Антонову голову к себе на колени и кладёт руку ему на грудь, где мерным стуком бьётся сердце. Наблюдать за тем, как возвращается тепло чужим щекам, оказывается лучшим из всего, что Арсений когда-либо делал.

***

— Если ты думаешь, что сможешь меня обмануть тем, что тебя тут нет, то даже не надейся, — говорит Арсений со смешком, медленно перемещаясь по дому.  Деревянные половицы выдают его крадущиеся шаги, как бы он ни хотел быть тише: второй этаж неожиданно скрипучий, несмотря на идеальное покрытие. Видимо, старается домовик. Он почему-то любит Антона больше, чем его, как бы Арсений его ни умасливал.  — Попался! — слышит Арсений сбоку и тут же попадает в крепкие объятия.  На самом деле, Арсений слышал его движения несмотря на морок — Антон уже год ходит обвешанный каким-то нечеловеческим количеством браслетов и цепочек, которые звенят при каждом движении: друзья надарили. Антон заливисто смеётся. С тех пор, как он научился отводить от себя взгляд, такие прятки стали его любимым развлечением. Антон притирается к нему щекой и плотно прижимает к себе, как плюшевого медведя. Арсений и сам улыбается, видя чужое счастье. Антон гладко выбрит, поэтому чувствуется вместо лёгкой щетины только мягкая кожа, пахнущая типично-мужицким мускусным гелем для бритья.  — Я по тебе соскучился, — говорит Антон, чередуя слова с поцелуями. — Я тоже, — бормочет Арсений, ловя губами чужую улыбку. Счастье искрится где-то в горле, как пузырьки шампанского в бокале. На дворе конец июня, и солнце облизывает макушки деревьев, скользят по траве пробивающиеся сквозь кроны лучики, а в окна прыгают солнечные зайчики. Лес тих и спокоен, природная свежесть окутывает Арсения тёплым одеялом, как это всегда и бывает. На пепелище возвращаться было очень тяжело: черная выжженная земля, остатки хрустящей под ногами черепицы, змеиные черепа. Наверное, если бы не чужая горячая ладонь, сжимающая его руку, то было бы просто невыносимо. Хорошо, что с Серёгой и Стасом было всё в порядке: как оказалось, стоило им с Антоном бежать, тут же, увидев огненное зарево, вернулась Оксана и привела с собой Мягкову и её девчонок. Тушили дом до самого рассвета, но огонь, подпитанный нечистой кровью, выжег всё дотла.  Арсений потом с трудом нашёл остатки своей метлы: зачарованные железные кольца, до этого удерживающие прутья, при пожаре не пострадали, не оплавились даже. Антон спустя время предложил сделать на заказ новую метлу и использовать их, но Арсений отказался, оставил, как память. Конечно, новая метла тоже понадобилась, и Арсений долго бился, пытаясь зачаровать её самостоятельно, но оно того стоило — теперь Арсений ею гордится тоже.  Оксана, кстати, после всех событий зареклась брать учениц. Сказала, что, цитата, «да ну его на хуй», стоило Арсу вернуть книгу и клинок. Не получилось у Ирки ритуалом забрать чужой дар, не фортануло. Оставалось загадкой, как она вообще узнала о том, что он у Антона есть, потому что тот и сам не был в курсе, а Кузнецова уже никогда не ответит. Антон с матерью так и не поговорил. Сказал, что новая информация о внезапном родстве его никак не колышет и нечего ворошить прошлое. Арсений тогда посчитал, что если верить легендам и Морена выходила на землю раз в год в Купальскую ночь, то это как раз сходится с днём рождения апрельского Антона. Боги тоже не без греха.  Это объясняет, почему на Антона так плохо действовали зелья и заговоры, почему замки, отпертые его кровью, рассыпались в труху, почему был так напуган домовик, почему Ирка поила его так часто, почему Антон тогда пересёк черту его, арсеньевой квартиры, с тортом, даже не запнувшись о порог, и ещё много «почему»: божественная кровь открывала перед ним все двери, чистила кровь быстрее обычного и снимала наложенные чары. Последнее чуть не стоило Антону жизни — простенькое заживляющее поэтому и не работало.  Дом отстроили новый. Конечно, влезли в кредиты, но оно того стоило. Теперь Арсений ничего не боится. Кажется, лес принял его полностью и без остатка. Даже русалки, которых он иногда побаивался, теперь показывают ему, где растёт та или иная трава. Приятное чувство. Но и об уважении тоже забывать нельзя — трепет перед Хозяином только усилился, перерос в благоговение. Арсений теперь просит разрешение каждый раз, когда пересекает черту леса. Они оба обязаны божеству жизнью. Полночь трётся о ноги, мурча как трактор, пока Арсений отпихивает чужое лицо от своей шеи: Антон пользуется запрещёнными приёмами.  — Я пропотел как мразь, пока в пробках стоял, — смеётся Арсений.  — Я был готов облизать тебя и после того, как мы извалялись в грязи, так шо не надо мне тут. — Антон, будто в подтверждение этому, проводит широкую полосу по шее языком, оставляя мокрый след. После того, как он начал общаться с Выграновским, то начал подхватывать у него многие речевые привычки, так что не удивляло уже ни «шо», ни «хде». Антон увлекает его в спальню, и кот, видя, что ему не оказывают должного внимания, хотя он тоже соскучился, высокомерно поднимает хвост трубой и разворачивается, семеня на кухню. Они падают на свежую, пахнущую порошком постель. Арсений при покупке даже настоял на ортопедическом матрасе, потому что времени тут они теперь проводят гораздо больше. Антон, боясь повторения истории, сказал, что, цитата, «хватит это терпеть», и решил провести в дом электричество, а потом и интернет. Конечно, без магии не обошлось, но теперь никаких свечей, только ритуальные, но и те без причины не достаются из высоких шкафов.  Нину из секретаря Арсений перевёл в замы: за долгое отсутствие на работе Арсений понял, что без него мир не рушится, так что времени теперь гораздо больше. Да и не хочется больше торчать на работе, когда дома его с нетерпением ждут. Антон, казалось, врастал в него, стоило только пересечь порог квартиры. Он потом неоднократно говорил, что страшно обиделся, когда не услышал от Арсения ни одного взаимного слова, после того, как признался в чувствах. Конечно, его растопило рвение отдать за его жизнь всё, что у него есть, но всё же. Теперь Арсений взял за привычку не только думать, но и говорить о том, какой Антон замечательный.  Антон утыкается ему в грудь, даже через футболку безошибочно попадая губами в руну удачи — она его любимая. Видимо, судьба свела их вместе только благодаря ей. Большой удаче.    Спустя год пережитое ранее кажется сном, но у Антона — тонкая полоса шрама на шее, которая не даёт забыть. Арсений целует её каждый раз и мысленно благодарит Морену за шанс на счастье.  — Пацаны обещали заехать перед шабашем, что ж ты… — Арсений не заканчивает и срывается на вздох, когда Антон лезет руками под футболку.  — А у нас годовщина, так что я срать хотел. Пусть слушают под окнами, — не прерываясь, бормочет Антон ему куда-то в живот. От этого бегут мурашки по коже, и Арсений не отказывает себе в удовольствии запустить руку в чужие волосы, пока Антон спускается горячими поцелуями к кромке треников — Арсений за комфорт. Когда Антон стягивает одежду, уже нет никакого желания протестовать.  И правда, пусть слушают.  Ветер надувает лёгкий тюль, солнце чертит ровную оранжевую полосу на полу. В лесу, прислонившись плечом к широченному дубу, стоит Морена. Ветер колышет её сарафан, у ног вьётся один из ярчуков: кабыздох, как он есть, ободранный и чахлый, но неприлично счастливый от внимания хозяйки. Сегодня — очередная Купальская ночь.