Что еще ты можешь сделать со мною?

      Человек лежал, распластавшись на каменном полу. Длинные пальцы его рук слегка дрогнули, потом он, кажется, заметно вдохнул воздух. Волосы, закрывающие лицо, лились, словно черный шелк. Но он не шевелился, не поднимался, по крайней мере, до тех пор, пока тяжелый удар сапогом в бок не заставил его сдвинуться с места. Тогда он словно не выдержал и приподнял голову, а потом приподнялся и сам, облокотившись на локти и, откинув волосы, посмотрел вверх. В его темном взгляде не отражалось ничего. Он был безжизненным и бесстрастным, словно не два человеческих глаза появились на этом правильном бледном лице, а два провала вникуда.       — Ну что же, как тебе ощущения от наличия всех конечностей? Давно забытое чувство, должно быть, верно? — юноша улыбнулся, не без удовольствия глядя на плод своей работы.       Ответа не последовало. Тот, к кому он обращался, смотрел на него — но молчал.       — Что же ты молчишь? Тебе не нравится? Неужели?       Он присел перед ним на корточки и испытующе разглядывал. Но ответа все еще не было, ни звука.       — Я вернул тебе все отрезанные некогда части, — почти рассмеялся юноша. — И ты больше не испытываешь боли. Что же — ты мне не благодарен?       Наконец человек напротив опустил лицо. И… его губы изогнулись в едва заметной улыбке. Затем шевельнулись и хриплый, но ровный голос разрушил тишину.       — Тебе показалось мало, и ты решил начать все сначала?.. — спросил он.       — Возможно, что и так, — ответил юноша. — Пока ты не умрешь — а умереть я тебе не дам, — я могу повторять это снова и снова, это правда. Едва ли мне когда-нибудь надоест. А ведь я уже почти забыл, как ты выглядишь. Неплохо, неплохо!       Он протянул руку и, схватив лежащего за подбородок, запрокинул его голову вверх. При этом человек, которого он так беззастенчиво схватил, резко дернулся, словно пытаясь отшатнуться, и черты его бесстрастного лица на мгновение исказила странная гримаса.       — О! — воскликнул молодой человек. — Что я вижу. Я действительно восхищаюсь тобою, учитель! Ты все тот же, ты упорствуешь и не меняешься, чтобы я ни делал. Сколько раз я держал твое тело в руках — чтобы разорвать его на части, пронзить, изувечить — но ты все еще от любого моего прикосновения отшатываешься вовсе не с ужасом и не с болью, а с отвращением! После всего этого я все еще отвратителен тебе — отвратителен, а не страшен! Нет, я удивлен и вдохновлен. Глубины твоего омерзения никаким мучениям, похоже, не сломить. Чем только я заслужил такое сильное чувство?..       Он по-прежнему не выпускал из пальцев острый подбородок своей жертвы. Тот, к кому он обращался, теперь замер, опустив глаза и плотно сжав губы, и больше не шевелился, видимо, ожидая только того, когда его освободят от ненавистного прикосновения.       Юноша ослабил пальцы.       Голова вновь опустилась, волосы упали вниз.       — Чего ты от меня хочешь? — глухо произнес пленник.       — Чего я хочу от тебя? Уже даже и не знаю. Раньше хотел чего-то, а теперь… забыл. Могу и впрямь только повторить все то же, что уже сделал. Но сегодня я вернул тебе тело — и мне это нравится. Так что сегодня я буду добрым и, пожалуй, спрошу наконец, чего хочешь ты? Да, да, ты можешь сейчас — или никогда — высказать свое самое заветное желание. То, чего ты хочешь более всего. И кто знает, может быть, я даже выполню его. Может быть, и нет. А может быть, оно таково, что я просто не смогу его выполнить? Или не захочу. Но может быть — захочу и смогу. Поэтому говори. Даю тебе шанс. Чего ты хочешь?       Но пленник вновь лишь молчал.       — Как, ты молчишь? Ты не хочешь высказать никакого желания?       — Я ничего не хочу, — отозвался пленник еле слышно.       — Ничего не хочешь? Неужели!       — Я ничего не хочу.       На некоторое время повисло молчание.       — Что же, совсем ничего? Ты мог бы пожелать, что угодно. Ты не хочешь даже, чтоб я отпустил тебя? Чтоб я больше тебя не истязал?       Молчание.       — А может быть, ты хочешь невыполнимого? Например, вернуть время вспять, увидеть старых знакомых, восстановить мир? Может быть, хочешь, чтобы ничего, что произошло, не случилось? Может быть, ты пожелал бы быть хорошим заботливым учителем, которого бы не замучил из мести его ученик?       Молчание.       — Может быть, ты хочешь умереть и больше ничего не знать и не чувствовать? Может так?       Молчание.       — Что же, в таком случае, ты наверно действительно хочешь вернуться обратно в Водную тюрьму, висеть на цепях, и чтобы я медленно отрезал твои руки и ноги, выдавливал глаза, вырывал язык — может ты этого хочешь? Хотя это-то ты и так получишь, можешь не сомневаться!       Молчание.       — Ну же? Или ты просто не хочешь мне отвечать, ты хочешь, чтобы я перестал говорить с тобой?       — Я же тебе сказал: я ничего не хочу, — повторил пленник, и теперь в его хриплом голосе, казалось, было слышно отчаяние.       — Ничего не хочешь… Не хочешь воспользоваться этим шансом… А когда я верну тебя в Водную тюрьму и начну все сначала — ты не пожалеешь, что упустил его? Ты мне, должно быть, не веришь, а я бы и впрямь мог что-то из этого сделать… Если бы ты только, например… пожелал одного. Ты сказал бы: «прости меня, я был не прав». И я бы, пожалуй, мог выполнить твое желание. Простить, отпустить и больше не мучить. Так, казалось бы, просто. Но увы. Ты этого не хочешь.       Узник вновь молчал.       — Тогда вернем все, как было… — пробормотал юноша, схватил узника за волосы и подтянул к себе. — Но сперва, пока у тебя есть язык и человеческий облик, я хочу все же поинтересоваться еще раз. За что ты так меня ненавидишь? За что ты ненавидел меня с самого начала? Что я сделал тебе? Тогда, когда был еще маленьким наивным ребенком, которого ты зачем-то взял в ученики — только чтобы издеваться над ним. Что я сделал тебе тогда?       Молчание.       — Говори!       Молчание.       Юноша приподнял голову пленника выше — и с размаху опустил на пол. Последовал глухой, хлюпающий удар, тело слегка содрогнулось, но больше ни звука.       Когда он вновь отнял, новым резким рывком, от каменных плит это разбитое лицо, изо рта и из носа шла кровь и по щеке расплывался багровый развод, но губы вновь словно невольно искривлялись в улыбку, а в черных глазах неожиданно появился казавшийся навсегда потухшим огонь.       — Ах, так тебе это нравится? — проворковал юноша. — Ну что же, получишь сполна. Но сперва я кое-что тебе покажу. Кое-что, что меня удивило, и на что у меня нет ответа. А еще кое-что расскажу… Дело в том, что мне удалось тут увидеть другой мир. Другой мир, другую возможность. Там я увидел тебя и увидел себя, увидел множество людей, которые живы и счастливы. И вот в том мире ты, мой учитель, ты, понимаешь ли… там ты почему-то очень добр ко мне, ты заботишься обо мне, мало того, ты даже любишь меня. И я в том мире люблю тебя, уважаю тебя и берегу каждое твое слово как священную истину. Но это те же самые люди, это ты и я. И я не понимаю этого, я не понимаю: почему? Что есть там, чего нет здесь, что изменилось, что пошло не так? За что ты здесь ненавидишь меня? Я хотел бы, чтобы ты посмотрел. В общем-то ради этого я и вернул тебе и тело, и глаза. Идем.       Он резко поднялся на ноги и так же резко, по-прежнему за волосы, поднял с земли своего пленника, бессильного сопротивляться. Он ударил его по спине, обездвижив, подхватил и прижал, безвольно повисшего на его руке, к себе, закрывая своим черным плащом.       — Ты не сможешь двигаться, не сможешь говорить, но сможешь видеть. И я хочу, чтоб ты видел, я заставлю тебя смотреть, — сказал юноша, затем выхватил меч, взмахнул им, рассекая пространство, все закружилось, и они исчезли.