Elize

      Чимин начинает есть. Он начинает есть много. Его трясёт. Желудок давно полон, только вот Пак продолжает пихать в себя этот несчастный кусок яблока, чувствуя, как задыхается от переизбытка пищи. У него из глаз текут слёзы, он понимает глупость поступка, его последствия, но в тоже время непослушные руки сами тянутся за очередной порцией, словно обрели собственный разум. За окном идёт дождь, крупными каплями падая на стекло. Он, покрывая улицы города собой, приносит лёгкий холод, от которого слегка знобит. Чимин ненавидит дождь, но, вероятно, он больше всего ненавидит себя. Прозрачные слëзы катятся по впалым щекам. Сейчас они кажутся такими большими и пухлыми, словно его вернули на несколько лет назад, в подростковый возраст, когда от собственного отражения в зеркале колени предательски дрожали, выдавая состояние их обладателя. Он не готов переживать это вновь. Снова смотреть на цифры на весах и отдавать себя рукам панического ужаса. Громкий крик застревает где-то в горле. Он так сожалеет.       Тело трясётся в панике. Его ногти царапают собственные плечи. Сейчас так хочется причинить себе боль, разодрать свою плоть до мяса, чтобы заглушить этот голос в голове, что твердит о его никчёмности. От пребывания на полу холодит спину. Парень не может сдвинутся с места — его тело полностью ослабло, крепко приклеилось к потрёпанному линолеуму; голова превратилась в тяжелое нечто и хрупкая шея просто не в состоянии её поднять. Чимин пустыми глазами смотрит на когда-то белый потолок. Пак пил, травил свой организм различной дрянью, не ел, наносил увечья, но никогда не доходил до конца.       Почему?       Он засыпает.       Руки судорожно трясутся, парень панически быстро достает деньги из кармана, пряча детское лицо за медицинской маской. Ему страшно, он боится, будто люди знают истинную причину и старый аптекарь с громким криком недовольства развернёт его домой.       Перед ним очередь, и ноги порываются выйти из душного помещения на воздух, прийти вечером, когда не будет людей, или же не придти, желательно, никогда. Сердце бешено стучит, говорит о нервозности. Пальцы уже который раз трогают волосы, заправляя их за уши, поправляют несчастную чёлку.       — Здравствуйте, я вас слушаю.       В один миг язык онемел. Он стоит и смотрит на свои дрожащие пальцы, жмурит глаза, в попытке прийти в себя. Белая плитка идёт пятнами. Чимина начинает шатать. Ещё немного и он упадет.       — Молодой человек, вы задерживаете очередь.       Пак вылетает из аптеки. В его кармане пачка таблеток и бешено колотящееся сердце в груди.       В первый раз парень внимательно читает инструкцию и этим же вечером выпивает две таблетки перед сном. Ему страшно. Он читал статьи, что слабительное вызывает привыкание и проблемы, но Чимин так отчаялся и не нашёл другого пути в своей жизни. Парень постоянно смотрит на дверь, прислушивается к каждому звуку.       Сон никак не хочет приходить. Пак ворочается в постели, смотрит на неспешащее время на часах. Ему кажется, что двух таблеток недостаточно. Хотелось мгновенного эффекта. Терпение плавно подходит к концу, и он резко встаёт с дивана, из-за чего начинает кружиться голова, а в глазах мелькают чёрные пятна.       На часах первый час ночи. Чимин насыпает в ладонь уже шестую таблетку. Ничего же не случится в первый раз? Он ещё раз оглядывается на дверь.       Мама прости меня, пожалуйста.       Чимин натягивает на голову капюшон своей чёрной объёмной толстовки. Его ноги еле волочат по оживлённой улице. Пак никогда не думал, что его жизнь превратится в череду серой однотипности. В детстве парень любил мечтать. Он бродил по лесу, наблюдая за цветущей природой, и думал о её красоте и величии. Возможно, где-то там, в глубине души в нём осталась частичка того утерянного, светлого. Она спряталась, обернувшись цепями, и ждала своего триумфального возвращения тогда, когда ты не будешь готов наверняка.       Он петляет между спешащих людей, лишь из-за удачи не врезаясь в прохожих. Ему плохо. Кажется, ещё немного и он упадёт на землю. Никто этого даже не заметит. Так было и будет всегда. Каждый гонится за своими проблемами и целями, им нет дела до лишней горстки слабых людей, что стоят на пути, только мешаясь под ногами. На улице полно людей, но Пак цепляет из толпы один знакомый силуэт, появившийся на его жизненном пути так неожиданно. Его начинает охватывать паника.       Парень сворачивает в аптеку, краем глаза замечая, что его узнали.       Взгляд цепляется за какую-то картину, что одиноко стоит посреди других экспонатов. Чимин задумывается слишком поздно. Ему казалось, что всё начинает налаживаться: он становится кем-то, адаптируется, находит новых друзей. Но не стоит опираться на чувства сердца. Мысля объективно, можно понять всю суть своего бытия и своей предназначенности. К сожалению, Пак не является тем самым звеном общества. Ходить позади — вот его участь.       Все вокруг разбиваются на компании, а он остаётся один, посреди произведений искусства. И как бы не хотелось стать одним из них, всегда найдется это противное «но», что портит жизнь своим существованием. Оно раздирает немного зажившее, приходящее в состояние покоя.       В груди начинает печь. Руки инстинктивно натягивают рукава толстовки на пальцы. Всë нутро пытается спрятаться любыми способами. Чимин бы выбежал из зала, чтобы не видеть ничего вокруг,       и бежал, бежал, бежал. Его лёгкие бы загорелись от нехватки кислорода, а мышцы ног нескончаемо ныли. Но он стоит на месте, у него кружится голова, а конечности охладели. Затылок печет и сжимается. Кажется, что потеря сознания уже дышит в спину. Говорит, насколько парень слабый и ничтожный, ведь всем без разницы на него.       — Пошли со мной.       Чонгук смотрит на него своими выразительными чёрными глазами. Он красивый. На нём рваные джинсы с высокой посадкой, в которые заправлена чёрная водолазка, облегающая мышцы, а поверх надета объёмная куртка. В сравнении с Чимином он сильнее, и если тот захочет заставить его силой, то у Пака не будет сил для сопротивления.       — Нет, — голос больше не отдаёт той мягкостью, что прежде. Раньше многие называли его девчонкой, дразнили, однако теперь Пак больше похож на мужчину. Так ведь?       Он видит, как тот тяжело выдыхает через нос, как сжимает собственные кулаки, но отчего-то не боится. Пак чувствует лишь презрение и противное чувство предательства. Он так старался отключить в себе что-либо живое, лечил свои глубокие раны в одиночку. Однако появляется человек, о котором ты ничего не знаешь, растаптывает тебя, ломает последние крупицы здравого рассудка.       Внутри что-то говорит идти за ним, отдать последнее, что осталось. Только здравый разум, тренированный прошлым опытом твердит обратное.       — Ладно.       Чимин успевает вскрикнуть, когда его руку хватают и тянут за собой. Его сил не хватает, чтобы сопротивляться, и он послушно следует за парнем, запинаясь о свои ноги, чуть ли не падая на холодный, пропитанный влагой от недавно прошедшего дождя, асфальт.       Они идут среди спешащих куда-то людей. У Чимина уже гудят ноги — ему давно не приходилось шагать так быстро и много. Кружится голова, от выпитых таблеток начинает тошнить. Всё размазывается в цветные пятна, в боку колит. Он терпит. Не показывать слабость — его главное правило. Крики людей давят на больную голову, из-за чего парень морщится. У него ужасное до скрежета зубов желание заорать на всю улицу, чтобы все замолчали, испарились, даря такое нужное умиротворение. Чонгук тормозит возле небольшого кафе. Парень оглядывается на тяжело дышащего Чимина, и что-то в его глазах мелькает. Нечто глубокое, печальное, словно давно утерянное. Пак теряется. Он смотрит в чужие глаза, свесив голову в бок, отчего его грязные розовые пряди начинают щекотать лицо. Там обитает неизвестное, такое живое, что на его фоне Паку становится больно; оно пронизывает внутренности, выгрызает кусок свежего мяса, удобно устраиваясь в образовавшуюся дыру, и при удобном случае будет напоминать о себе противно щекочущим чувством. Возможно, это лишь воображение больного разума Чимина, но он видит кусочек его внутреннего мира, что смотрится таким красивым и опасно прекрасным. Парень хочет нарисовать это.       — Вам что-нибудь подсказать? — приветливая официантка подходит через пару минут. Это её работа — быть вежливой, стараться угодить клиенту, чтобы тот ушел довольным. У каждого прописана своя роль, и даже если кто-нибудь устроит разнос в кафе, она должна терпеть с натянутой улыбкой на лице.       — Да, пожалуйста. Обычный чёрный кофе, — он оглядывается на Чимина, что сидит, сжавшись на другой стороне; его взгляд будто умоляет, просит остановить это всё, — и зелёный чай, без сахара.       Девушка коротко улыбается, а парень тяжело выдыхает. Голос в его голове кричит громко, оглушает, причиняя колющую боль в висках. Бежать. Он хочет убежать отсюда. Спрятаться в своей потрепанной квартире, лечь на диван, полностью закрывшись одеялом и прожить там оставшуюся жизнь.       — Прости меня, — чонгуковы слова заставляют широко раскрыть глаза, — прости, что не пришел.       Тот глядит виновато, кусает свои губы — волнуется. И сколько бы раз Чимин не проходил через это. Сколько бы раз не слышал извинения — каждый раз словно новый. Что-то теплое, горячее обжигает в середине груди. Парень прижимает колотящиеся руки к тому месту, где слишком быстро заколотилось сердце.       Их заказ приносят быстро. Парень испепеляет взглядом дымящийся напиток. Он смотрит на небольшое количество чайных листьев, что кружатся в понятном только им танце. Хаотичные движения и быстрая скорость вызывают лёгкое головокружение. Чимин чувствует жуткую слабость. Глаза пекут, из-за чего Пак часто моргает, пытаясь придать сухим белкам хоть немного влаги. Голова словно набита ватой; она кажется ужасно тяжёлой и пустынной внутри. Он тянет трясущиеся руки к чашке, аккуратно хватая её за края. Возможно, она горячая и сейчас обжигает худые пальцы, но Пак не чувствует этого или просто не обращает внимания. Он делает первый глоток, неотрывно глядя на парня напротив.       — Не прощу.       Потому что Чимин всë ещё хочет жить.       Сквозь прозрачные занавески дует прохладный осенний воздух. Пролетая по комнате, он смешивается с сигаретным дымом и теряет свою свежесть. Небольшое количество красок валяется на полу рядом со стоячим мольбертом, что служит уже многие годы. Они уже старые. Некоторые даже потеряли свою полужидкую консистенцию, и теперь напоминают кусочек чего-то цельного. Холст остаётся пустым уже долгое время. На нём лишь маленькое жёлтое пятно от случайно упавшей капли краски. У Чимина в пальцах тонкая вишнёвая сигарета. Она практический вся истлела. Холст остаётся пустым. Взгляд направлен на потрескавшееся стекло окна. Неизвестно, когда оно пришло в негодность. Просто в один день пришло осознание, что так и должно быть. Нога отбивает что-то нервозное. Этот стук уже начинает раздражать, но проклятая конечность не желает останавливаться, словно имеет собственный разум и не поддаётся приказам своего хозяина.       — Господи, зачем ты здесь! — не выдерживает парень, резко разворачиваясь.       — Отрабатываю своё отсутствие, — черноволосый поправляет капюшон чёрной толстовки, — атмосферно у тебя тут.       Пак отворачивается назад, полностью игнорируя чужое присутствие. Он хватает более-менее живую кисть, макает её в краски, начиная агрессивно делать мазки. На белом фоне появляется нечто разноцветное, бесформенное. Это не имеет некой адаптации в реальности, но обладает смыслом, который знает только автор. Никакие критики не смогут пояснить, что сокрыто в этих хаотичных линиях, постепенно приобретающих энную форму чего-то тёмного, пропитанного чувствами, являющимися громким криком. В серо-синих тонах начинает проявляется проблеск охристого оттенка, он еле заметный, и если не вглядываться, вовсе и не заметишь.       — Знаешь, тебе бы подошёл красный цвет волос.       Душный воздух ванной комнаты покрывает лёгкие теплой дымкой, согревая в груди. Он смешивается с резким запахом краски. Если долго здесь находиться, то можно потерять сознание от химии. Капли воды, отскакивая от кафельной плитки, создают собственную мелодию, что приятна на слух. Чимин шлепает босыми ногами по мокрому полу, старательно смывая краску, что голубой водой стекает в слив. Его глаза закрыты, а сердце предвкушающе рвётся в груди — ему так хочется поскорее посмотреть результат, потрогать мягкие после покраски и бальзама волосы.       Когда вода становится уже прозрачной, он выходит из ванной, вытирая голову махровым полотенцем. Капли падают с кончиков волос, отскакивая от пола. Он идёт в свою комнату, попутно забирая ножницы с полки старого шкафа в коридоре.       Комната встречает порывом холодного ветра — он снова забыл закрыть форточку. Чимин дует губы и шагает к зеркалу, чувствуя, как трепещут кончики пальцев. Мокрые волосы не такие яркие, однако даже сейчас можно заметить насыщенный оттенок. Парень давно хотел попробовать что-то новое. Ему так нравится.       Он берёт в руки ножницы. Отсчитывает про себя и отрезает первую прядь. Звук соприкасающихся волос с металлом ласкает слух. Сегодня парень окончательно придёт к своей мечте.       В дверь неожиданно стучат. Его мать что-то кричит, активно пытаясь попасть в комнату.       Чимин раздраженно выдыхает, кладёт ножницы на полку, обещая себе, что обязательно продолжит. В голове происходит борьба с собой. Парень останавливается посреди комнаты, прокручивая внутренние голоса. Где-то, будто в вакууме, стук становится громче, но Пак как будто не здесь. Его глаза теряют фокус, размывая всё вокруг. Взгляд направлен в одну точку. Он тяжело дышит, пугаясь собственных мыслей. Возникает чувство, что они говорят правильное решение, подсказывают, как будет лучше. Становится страшно. Только так ему будет предпочтительнее для него. Он подходит к колонке на столе и включает её на всю громкость.       Мокрая от краски кисть выводит незамысловатые узоры. На холсте пока только намеки на картину, однако Чимин уже устал. Он откладывает кисть в сторону, на специальное место, откидываясь на спинку стула.       Так происходит постоянно. Парень не может просидеть на месте долгое время, у него резко появляется желание походить по комнате, включив какую-нибудь музыку на всю квартиру, он хочет полежать, потому что его спина будто специально начинает ныть, самовольно сгибаться. Виски сдавливает, а глаза нещадно печет, из-за чего возникает чувство повышенной температуры.       — Уже всё? — интересуется Чонгук. В его голосе слышны нотки негодования и какого-то удивления.       На вопрос молчат. Прикрываются веки, на них кладётся рука. Края большого розового свитера задираются. Чимин не задумывается ни о чем. Осознание накатывает через несколько минут тишины, когда чувствительную кожу лица касаются шероховатые шрамы.       Он распахивает в ужасе глаза — они бегают по сторонам, не в состоянии зацепиться за что-то одно. Паника заводит сердце бешеным ритмом, пока тело оцепенело, покрываясь мурашками. Парень не понимает мотивов чужого молчания. Это вызывает огромный диссонанс в голове, отчего она начинает горячо пульсировать, сжиматься, словно кто-то со всей силы сдавил её руками. К горлу подкатывает противный ком, глотку сушит. Пак старается проглотить глоток воздуха, но выходит некое подобие — Чимин задыхается.       Он задыхается, когда закрывает входную дверь за гостем, а после прижимается к своим коленям, оперевшись на неё. Чонгук ничего не сказал. Не обозвал, не сказал слов отвращения. Чон просто молчал, внимательно следя за каждым движением. Как хищник изучал свою жертву, затаившись так, что без знания о чужом присутствии никогда не поймёшь о нём.       Живот скручивает то ли от голода, то ли от нервов. Чимин давно перестал понимать свой организм и его позывы, молитвы прекратить все издевательства над собой и зажить нормальной жизнью. Но, такое ужасное, противное но, мешающее на протяжении всего пути, поселилось, нет, ворвалось без спроса, по-хозяйски метя территорию. Парень просто не может изменить, кардинально поломать так долго, упорно и сложно сформировавшиеся правила, что помогали выживать в обществе, нравиться людям. И он действительно начал всем нравится, стал тем самым звеном, о котором так долго мечтал, к которому так отчаянно стремился. Замечая нужный результат он захотел больше. Чимин бежал за ним сломя голову, не различая границы между правильным и неправильным. И он действительно начал нравится людям.       Только люди перестали нравиться ему.       Чимин порой не понимает своих родителей. Вот они вроде как помогают, проявляют какие-то проблески заботы. А вот они уже кричат на тебя, говорят какой же сын у их соседа хороший и как он много добьётся, в отличие от тебя.       Ты судорожно пытаешься найти перекись среди своих баночек кремов и прочей утвари. С твоего пальца течёт кровь, очерчивает его, и заканчивая путь, падает на ковёр, пачкая. Тебе видится всё через пелену слёз — такое размытое бесформенное. Ты плачешь специально громче. В тебе всё еще есть толика надежды на чужое сочувствие, что мать поймёт свои ошибки.       Из твоих уст вырывается что-то наподобие крика. Перекись печёт открытое мясо под ногтем.       — Ты говоришь о моей дикости, хотя не можешь сдержать свою.       Он произносит это слишком громко. Слишком.       Твоя мать влетает в комнату. У неё диким огнем горят глаза. Она кричит на тебя, повторяет твои фразы брошенные в порыве ссоры. Глаза широко раскрываются. Все слова обрывисты, не обладающие тем самым смыслом, который ты хотел донести. Становится больно.       — Уйди, — твой голос жесток и пуст.       — Это моя квартира, я никуда не пойду!       Женщину разрывает от недовольства. Чимин не понимает её. Совсем не понимает. Он хочет свернуться на своём (её) диване и тихо умереть в одиночестве. В чём смысл перерывать то, что давным-давно перерыто.       Кровь падает на зеленый ковёр, окрашивает его в красный. Никто не замечает это. Они кричат друг на друга, выплёскивают всё собранное. Только если Чимин пытается хоть как-то фильтровать сказанное, то мать даже не задумывается об этом.       — Я не хочу это больше слушать, уйди из моей комнаты! — он хватается руками за голову, шипит от повреждённого пальца.       — Зачем ты мне вообще нужен?! — слетает с уст женщины и Пака прорывает.       — Нечего было рожать. Хотя точно. Я же незапланированный, а вы слишком подвержены влиянию бога, чтобы избавиться от меня.       — Господи, да как ты смеешь! — она замахивается на парня, но тот вовремя уклоняется и выходит из комнаты.       — Смирись уже, Бога нет!       Он быстро проскакивает в коридор и хватает куртку, по пути кое-как натягивая ботинки.       На улице оказывается холоднее, чем думалось. Парень кладёт руки в карманы, немного морщась от боли. Была бы у него возможность, он не вернулся домой. Снял бы квартиру и спокойно доучивался, не связываясь больше со своими родственниками. Однако, к сожалению, это невозможно. Он зависит от финансирования родителей, и уйди сейчас, ему некуда будет податься, да и платить за учёбу самостоятельно не получится.       От его дыхания образуется пар. Снег скрипит под ногами, притаптывается. Крупные хлопья падают на холодную от морозов землю, обновляя белое покрытие. Чимин достаёт из кармана сигареты и берёт одну. Табачный дым проникает в лёгкие, противно оседая там, и дарит ощущение сухости. Горечь после очередной затяжки всё еще непривычна, однако парень нашел в этом некую отдушину, успокоение. Его грудь разрывается от боли, противно щекочет, образуя внутри комок, который хочется вырвать голыми руками, чтобы тот прекратил так отчаянно кричать, чего-то просить. Он не может дать себе желаемое. Чимин заложник в собственном теле. Клетка, обвешанная многочисленными шипами, закрытая на самый большой и крепкий замок, не даёт сдвинуться с места. Она маленькая, пустая, с каждым днём сжимается всё сильнее. Сначала в ней было так много вещей, мечтаний, надежд, однако всё растворилось, рассеялось по ветру измельчёнными частицами где-то в бессмертной вечности.       Биты какой-то популярной песни, которая висит в чартах уже долгое время, врезаются в голову с характерным «бум». Повсюду окружают люди, танцуя в своей манере и под своё настроение. Большинство даже не знает такого понятия как «занятия танцами», двигаясь по зову своего сердца (по зову алкоголя, который был выпит до этого). Световые лучи прожекторов слепят глаза и придают этому месту такой атмосферный вид, что заслуживает отдельного внимания какого-то эстета, находящего не находящееся везде. Помещение покрыто полупрозрачной дымкой. Запах сигарет врезается в поплывшее сознание приятным дополнением. Довольные крики людей сливаются с голосом певца, словно они там и должны быть. Чимин тоже кричит, или он кричит у себя в голове, это не так важно.       В глазах разноцветные размытые пятна. Трущиеся потные тела друг об друга, льющийся в чужие рты беспрерывный алкоголь, и всё, ты — то самое стадное животное, которых обходят стороной в обычной жизни. Лицемерно.       Чимин двигается в такт музыки, отдавая своё тело и разум этому единственному мгновению. В его руках недопитая текила, а на лице озорная сумасшедшая улыбка. Он танцует, вливаясь в толпу, разделяет вечер с другими.       Стакан тянется к пухлым губам, и парень большими глотками допивает его содержимое. На языке горчит, несколько капель стекают по шее, очерчивая каждый изгиб, в конце пути впитываясь в горловину майки.       Музыка сменяется и толпа довольно гудит. Парень пробирается дальше, в центр, с желанием оторваться как в последний раз жизни, как бы абсурдно это не звучало. Он плавно двигает руками под мелодию, представляя в голове, как выглядит. Бедра красиво очерчивают что-то в воздухе. Мозг плавится от воздействия алкоголя и адреналина в крови.       В голове популярный бит. Парень лёгким движением открывает дверь уборной и падает на кафельный пол.       — Добро пожаловать в прекрасный мир.       Он засовывает два пальца в рот.       И почему-то Чимин так сильно хочет плакать.