Зарисовка со змеей и кошкой. Этюд красной тушью

      Дворец пуст. Дворец безмолвен и черен, не блестит золото, не играет лак зеленым и красным, не светит солнце через бумажные ширмы и перегородки. Ни единого птичьего крика не слышно, ни единого звука шагов — только, кажется, где-то вдали стучит по крышам дождь.       Он идет по пустому безмолвному коридору совершенно один, идет и не узнает ничего. То место, где он был рожден, то место, где размеренно текла вся его жизнь, детство и юность, где он должен знать каждую балку и стропило, каждую чешуйку черепицы — оно ли это?       Ужас, животный сковывающий ужас тугим комком ширится под грудью, давит тяжестью на язык. Собираются на затылке, под убранными волосами, капли холодного пота.       Должно быть, это просто сон. Разве он не разобрал все дела, разве не шел в свою комнату, вздремнуть пару часов? Это всего лишь жуткий сон, и надобно только испугаться достаточно сильно, чтобы проснуться. Ну где же комната?       Скрипит половица. Он вздрагивает, шикает на самого себя, когда от всплеска страха желудок подкатывает куда-то к горлу и капля холодного пота скатывается меж лопаток, щекоча кожу. Испугавшийся пустого дворца, он испугался вдвойне, когда в нем наконец объявились люди? То-то похохочут над ним.       Он прибавляет шаг почти до недостойного, забываясь, и тут же выпрямляет склонившуюся спину. Разве может что-то угрожать ему во дворце, даже если это просто сон? Только найти бы комнату…       Снова скрипит половица где-то за спиной, но это уже почти не пугает. Кто он такой, в конце концов, чтобы кого-то бояться в собственной вотчине? И уже хватает сил замедлить шаг, уже дышится тихо и ровно, не натягиваются жилы на шее. Он просто идет.       А вот и спальня. Никого рядом, чтобы открыть дверь, даже дождь перестал, полная тишина вокруг. Поскрипывают разъезжающиеся створки. Из темноты выглядывает пригнувшаяся фигура. Знакомый евнух поднимает голову…       Без глаз, без носа и без ушей.       Не сдержавшись, он вскрикивает, рывком закрывает дверь.       Все еще тишина вокруг, только кровь барабанным боем гремит в ушах.       Он вновь, медленно открывает створки. Евнух все так же глядит на него черными пустыми провалами глаз, переступает с ноги на ногу — и в полумраке блестят вдруг тощие и лысые, мертвенно-бледные собачьи лапы. Пересиливая себя, он молча смотрит на такое знакомое, неузнанное круглое лицо — и понимает, что это просто кожа, натянутая на опущенную макушку исполинского зверя.       Из горла сам собой рвется тихий булькающий хрип, он вновь с силой сдвигает створки двери и бежит прочь, презрев уже все правила приличия. Бежит, слыша над собой только грохот усиливающегося дождя по крыше.       А потом к нему примешивается треск дерева. Слишком знакомый треск.       Нет, это не может быть снова. Это просто сон, и надо лишь испугаться достаточно сильно…       Запах дыма плотно забивает ноздри.       Тварь, ломая стены, снося двери и окна, тяжелыми тигриными скачками несется за ним.       Он вываливается на площадь перед тронным залом, оскальзываясь на лужах, путается в длинных полах церемониального одеяния, подхватывает их и бросается к воротам. Животный ужас диктует бежать из дворца, из дома, так быстро как только возможно, и остаток холодного рассудка насмехается вслед — как же, сын своего отца, только бежать и можешь. Но нет сил развернуться и встретить тварь лицом к лицу, позорное желание жить застилает вопли совести. И он бежит, бежит изо всех сил, спотыкаясь, падая, в кровь разбивая лоб и колени, будто кланялся и просил прощения у покинутого дома. Бежит — и не может не оглядываться.       Встает зарево за его спиной. Поднимается огонь над крышами галерей, рвется сквозь двери тронного зала к чернеющему небу. В свете прорезавшей небо молнии во весь рост видна чудовищная тварь. Не тигр это, не медведь.       И то, что казалось песьими лапами — лишь исхудавшие, с вздувшимися суставами, с выступившими синими венами, голые человеческие руки.       Гремит гром, как стократный ружейный залп. Ревом вторит ему тварь, ощерившись сотней окровавленных человечьих ртов.       Просто груда тел. Искореженных, порубленных на куски и слитых в одно ужасающее месиво. Голова приставлена к спине просто так, содранное лицо натянуто на ягодицы, растет из плеча нога. Сотня, сотня безносых лиц глядит на него выеденными мухами глазами. Кривятся провалы ртов в истошных воплях.       Он бежит прочь. Он ничего не может с собой поделать.       Распахнуты дворцовые ворота, хлюпают лужи на разбитой брусчатке. Он вываливается наружу, в город, и тут же оскальзывается на мертвом теле. Тошнота ударяет к горлу, живо напоминая острым спазмом, что с самого утра ничего не ел, и только в этом сейчас спасение. Зажимая себе нос и рот от чудовищной вони, он ползет по мертвым телам, оступается, падает, едва не впечатывается лицом в рассеченную мечом надвое грудь, поднимается и бежит вновь. Легкие горят огнем, борет тошнота, но с каждым мигом тварь все ближе и ближе. Закладывает уши от ее стенаний и воя.       Нет уже сил, один только тупой животный страх гонит его вперед. Промокшего под дождем, в изорванной, окровавленной парадной мантии, ноги сами несут к тем городским воротам, черную арку которых он запомнил, казалось, на всю жизнь. Сквозь заполненный обезображенными трупами город.       Вот уже городская стена. Тварь не отстает, несется за ним, протягивает десятки изувеченных рук. Сквозь гром и гул дождя над самым ухом слышится ее рыдающее, взлаивающее дыхание.       Вот он — они! — выбегает из города.       Сплошная стена огня стоит над рекой, отражаясь в черной масляно блестящей воде. Брод там, среди этого пламени, среди пылающей отражением воды. Ластится огонь к ногам, хвалится — смотри, самый малый камешек под ногой видно, очерчен брод двумя рядами мертвых тел, двумя валами из дерева и камней, кусков разрушенных домов. А там, за бродом…       Докуда хватает глаз, простирается огненное море. Факелы. Фитили. Вражеская армия.       И вдруг тварь, перемахнув через него, все так же тупо стоящего на берегу, кидается к броду.        — Нет!       Залп.       Оседает в воду груда человеческих тел, стонет, захлебывается кровью. Он хватается за ее бок, протискиваясь через машущие в агонии руки, шарит по выступающим буграм костей, закрывает ладонями дыры от пуль. Осознает, наконец.       Это его люди.       Вот лицо евнуха. Вон там — служанка. Вон там, поодаль — рука охранника. Совсем рядом, под сердцем, тельце девочки лет четырех — кажется, он видел ее в своем путешествии на север. А вот теперь окровавленная ладонь натыкается на растянутое меж ребер лицо брата.       Это его, его люди!       Давно, казалось бы, высохшие слезы брызжут из глаз. Дым и рыдания дерут горло, он крепче стискивает руки, бесполезно тянет назад это месиво из людей, рвущееся навстречу погибели.       Второй залп. Все больше под руками дыр, хлещет кровь, неотличимая уже от речной воды, прорывают кожу изломанные кости, летят в стороны ошметки плоти. Воют и харкают кровью издыхающие люди.       Третий залп. Ожигает плечо и грудь болью.       С шипением Его Высочество вскинулся, схватился за бинты и мучительно закатил глаза, ощутив, как хлюпает под ними — опять открылась рана. Опустил глаза на стол — верно, он уткнулся в его угол, когда заснул за документами. Уже привычно подвинул к себе маленькое зеркало, придирчиво оглядел свое отражение. За день отрастающих на висках седых волос не прибавилось нисколько.       Вздохнув, наследный принц подвинул к себе новый лист бумаги, принялся растирать чернила. Если уж он не может спать от кошмаров, значит, больше сил и времени остается на работу.