Мольба о выживании

      Это был на редкость тёплый март — непривычно ласковый для обычно колючей и затяжной зимы. Снег ещё не сошёл, но все улицы утопали в грязи и слякоти, а дороги таяли вместе со льдом. Говорят, в марте ещё можно безопасно переходить реки пешком — особенно в начале месяца. Но на календаре уже маячил апрель, и лёд на реке хоть и держался, но не внушал доверия. В школе уже верещали, напоминая сотни раз: к реке близко не подходить. Но детская неусидчивость и глупость всегда брали верх над предупреждениями. Рядом с ней мальчишка возбуждённо тараторил про очередное аниме, которое начал смотреть. Рассказывал о спойлерах, которые прочитал, и о том, как сильно ему запал в душу один персонаж.       Саске Учиха.       От одного упоминания этого имени девочку чуть не выворачивало. Ей уже надоели разговоры о нём, раздражали все его замашки. Но её друг продолжал фанатеть: цитировал фразы Учихи и пародировать его поведение. Он был таким всегда…       Девочка зажмурилась, пытаясь отгородиться от болтовни и сосредоточиться на окружающем мире. Деревья стояли голые и угрюмые, будто вывернутые скелеты. Сумерки уже опускались, хотя было ещё не так поздно. Над рекой висел ледяной пар, тишина казалась густой и гулкой. Лёд выглядел тревожно. Но мальчишка бодро шагнул на него — без страха, без тени сомнений. Девочка пошла за ним. Шаг за шагом они двигались к середине, и тревога внутри неё понемного утихала, пока слышался скрип снега под ногами.       Где-то ближе к противоположному берегу — там, где, по слухам от старшеклассников, был тот самый ларёк, в котором даже самым юным и глупым продавали алкоголь и сигареты — лёд затрещал.       Друг резко замер… а потом не услышав её испуганного «Стой! Не беги! Ляг!» — бросился к берегу. Рванул, затопал, усиливая треск. Он бежал. Панически. Трусливо.       А девочка замерла. Она слышала, как он зовёт её по имени, кричит: «Беги!» — но ноги не слушались. Они стали ватными, как во сне, где не можешь сдвинуться с места. Перед глазами плясали пятна, уши звенели от страха.       От ужаса, от бултыхающейся воды она упала на колени, отчего льдина жалобно заскрипела в последний раз — и треснула. Девочка провалилась… Холодная вода ударила с такой силой, что казалось — обожгло. Тёплые ноги, заботливо утеплённые мамой, мгновенно онемели. Мягкие сапожки тут же напитались водой, тяжёлая куртка потянула вниз. Всё тело сковало. Она не могла дышать. Воздух вырвался из груди в панике.       Она барахталась, стучась головой о лёд, пыталась вдохнуть, но только захлёбывалась. Ноги дёрнулись, но тут же их свело судорогой.       Из последних сил она вынырнула. Удалось зацепиться за край льдины, вдохнуть. Всё тело трясло. Руки дрожали, соскальзывали, но если друг придёт… если поможет выползти…       Стоило ей только набраться сил, чтобы завопить, позвать на помощь, как она увидела чужую спину… Как самый близкий, лучший друг убегал и оборачивался. Но не возвращался.       Дрожь в ней стала сильнее, а взгляд стекленел. Руки поддались усталости, отчего девочка не удержалась и упала в воду.       Холод поглотил её, не было никаких возможностей двигаться, а перед открытыми из последних сил глазами оставались лишь чёрные трещины на бедном льду.

***

      У неё больше не осталось воспоминаний. К трём годам новой жизни даже остаточные знания старого мира начали растворяться. Имена исчезли первыми — ускользнули тихо, без следа, отчего с тоской и паникой приходилось обращаться к себе в мыслях по-новому. Ханако. Ханако Гинма.       В самом начале, когда её маленькие ручки с трудом держали погремушку, а ножки не могли выдержать вес собственного тела, она ещё помнила всё. Старалась сохранить это в памяти, цепляясь из всех сил. Но уже ближе к полутора годам, когда новый мир захлестнул, память словно начало отшибать. Это было незаметно: то обратится к себе чуть иначе, то съест кашу, которую раньше не любила.       Маленькие детальки, которые нельзя было заметить, пока не удалось взглянуть на картину со стороны.       И только к двум годам, когда родители повели её посмотреть, как лёд идёт по реке, она поняла — память почти исчезла. В груди сжалось что-то тёмное и колючее. Паника, ужас, онемение — всё сразу.       В мыслях обратилась к себе: «Успокойся, Ханако. Это давно в прошлом». Но это же не прошлое Ханако… Это чужое…       И в тоже время — её… От таких мыслей веяло безумием.       Вспомнилась лишь смерть. И те минуты перед ней: тошнота от имени «Учиха» и холодный страх; как она бултыхалась и как холодно было.       От одного воспоминания девочку затрясло. Она заревела, взвыла и отбила бедные коленки, упав на них как когда-то.       Родители едва не заревели с ней, пытаясь успокоить, но ничего помогало, пока она видела этот чёртов лёд. Ей думалось, что смешно, наверное. Нормальный ребёнок — до тех пор, пока не увидит реку.       Жизнь шла на удивление спокойно для деревушки, по которой постоянно сновали военные. Отец, конечно, назвал их «ниндзя», но какая-то сидевшая в голове жаба всё ещё квакала и называла их военными.       Она помнила, что, когда ей осталось совсем немного до года, было что-то страшное. Взрывы, крики. Картинок с того времени в голове не осталось, но Ханако чувствовала, как мать панически сжимала дочь, как она дрожала и плакала, пытаясь укрыться с ребёнком.       Годам к шести какая-то женщина лет за пятьдесят схватила Ханако за руку в парке. Девочка носилась с детьми, играла в догонялки. Бегала чуть быстрее других, когда эта женщина поймала её. Увела на пару метров обеспокоенную мать и долго ей что-то рассказывала. Ханако нерешительно замерла, глядя на взрослых. Они переговаривались полушёпотом, чтобы ребёнок точно не услышал ни слова. Мать периодически бросала обеспокоенные взгляды на девочку, замершую и внимательно смотрящую на них. Та женщина выглядела странно, и напоминало Ханако тех военных, особенно когда куда-то шла. В её шаге было много жёсткости, будто каждый раз, когда ботинок касается пола, она хочет раздавить всё, что осталось под подошвой. Её руки были слишком жёсткие, ладони все в грубых мозолях, от которых на детской коже остались неприятные ссадинки.       Мать быстро увела Ханако домой, каким-то нелепым оправданием попросила остаться в комнате, пока громко ругалась с отцом.       Девочка сидела молча. Даже не вслушивалась, устало глядела на настенные часы, отсчитывая каждое движение секундной стрелки. Когда мать с отцом зашли в её комнату, как-то мявшись у порога, ей показалось, что что-то произошло. Мягкосердечный отец сел перед дочерью на корточки, взял её маленькие ладошки в свои руки и приторным голосом заговорил.       Оказалось, что у неё был потенциал стать ниндзя. Это была честь для каждой семьи, среди обычного народа таких, как она, рождались единицы. Та женщина на улице настаивала зачислить её в класс подготовки для дошколят, приводила все преимущества обучения и перспективы.       Родители, словно дети, стали уговаривать дочку. Наговорили, сколько всего хорошего её ждёт, если она согласится.       Ханако приняла решение поступить в академию, но не потому что тоже загорелась идеей. Ей просто было слишком лень отказываться.       Родители старательно готовили дочурку к поступлению. Решали с ней простенькие задачки. Девочка старательно играла дурочку, словно бы не знала ответов где-то из прошлой жизни, но излишне выделываться и показывать знания, казалось глупостью.       Да и ответы просто появлялись в голове — будто из глубины, где жило что-то большое, тяжёлое и всё ещё живое. Оно не делилось воспоминаниями, но подкидывало подсказки, как будто случайно.       Приходилось, хмурясь, подавлять в себе желание просто выкрикнуть ответ, прорешивать самой. Что-то внутри так старательно отравляло ей жизнь день за днём, что не хотелось принимать от него даже помощь.       После были подготовительные курсы. Родители не были шиноби, оттого не могли помочь с этим. Простые лавочники, у которых оказалась такая дочь.       Она была среди детей чуть младше, но говорить с ровесниками так или иначе не хотелось, почему-то все казались глуповатыми и такими… детьми? Ханако училась усердно, красивым почерком исписывала тетрадки. Схемы, инструкции. Из детей вокруг читать умела лишь треть. Нет, они все поголовно были из более-менее образованных семей, просто редко каких детей учат такому в шесть лет.       Но Ханако было уже семь. Обычно дети в этом возрасте уже полноценно поступали в академию, но, несмотря на усердие, которое проявляла, она не успела догнать сверстников, которых к этому начали готовить куда раньше. Наставники разводили руками — для года её результат был отличным. Но для академии — недостаточным.       И Ханако продолжала учиться. Когда она пришла домой расстроенная и заплаканная, мама её утешала, гладила по голове, и девочка чувствовала, что ей становится легче.       «Декабрьская ты моя… Ты не сильно отстала. Была б ведь самой младшей среди ровесников».       Ханако поверила. Улыбнулась матери и поступила в восемь.