Мольба о выживании

      Мама гордилась. Они с отцом светились от счастья, смотрели с такой гордостью на дочь, будто вот-вот лопнут от переполнявших их чувств. Это была не просто радость — в их взгляде жила тихая вера: их девочка справится, она сможет.       Ханако была зачислена в академию и даже с хорошими рекомендациями. Способная. Может, не самая талантливая, не яркая звезда на фоне остальных, но усердная и внимательная.       «Хороший ребёнок со всех сторон», — как говорили учителя, когда кивали с одобрением.       Она сидела за партой, а дети вокруг щебетали, знакомились. Пара девочек подошли к ней и улыбнулись так искренне и по-детски, и Ханако, неожиданно для себя, почувствовала, что не хочется молчать и быть в стороне.       Когда в класс зашёл какой-то мальчик, те девочки так синхронно ахнули, что Ханако тоже обернулась, чтобы внимательно посмотреть на нового одноклассника, которого прежде не видела и не знала. Бесспорно, миловидный, но такой маленький, что его хотелось затискать за щечки, чем вздыхать по нему.       — Ты не знаешь, кто это?! — защебетала одна из девочек, и Ханако вопросительно замотала головой. Для неё он был просто симпатичным малышом — и ничего более.       Девочки обменялись взглядами, чуть прищурились, будто она призналась в чём-то совершенно неприличном, и, недовольно ахнув, сказали:       — Да это же Саске Учиха!       В голове Ханако словно что-то грохнуло. Как будто наковальня свалилась. Губы сами собой сжались, зубы заскрипели. В груди вдруг поднялась тревога — острая, необъяснимая, совсем не похожая на страх. Даже простое упоминание этой фамилии вызывало физический дискомфорт. И не было этому ни одной разумной причины — только странное, глубинное ощущение отторжения, словно бы тело помнило что-то, чего ум ещё не осознавал.       — Учиха? — пробормотала она, едва выговаривая. Ханако едва скрывала отвращение, но девочки, похоже, восприняли её интонацию совершенно иначе — как влюблённое придыхание.       Они снова переглянулись, уже с опаской, каждая как-то неуверенно кивнула, и через пару секунд молчания, наблюдая, как «новая подруга» смотрела на чёрную макушку Саске, ушли от неё.       Ханако как-то не сразу осознала, что в коллектив не впишется. Ну, конечно, она умела врать себе — говорила, что всё в порядке, что ей это и не нужно.       После этого девочки её избегали и между собой шушукались. Пошли слухи, будто она «ухлёстывает» за Саске активнее других. Кто-то уверял, что видел, как они разговаривали! Что он ей даже ответил! Этого, конечно, не было. Но, как водится, дети охотно верят в красивую выдумку.       От всех этих перешёптываний Ханако воротило. Упоминание своего имени и фамилии «Учиха» в одном предложении заставляло съёжиться, а иногда и хотелось запрыгнуть на парту и закричать всему миру, что Саске этого она ненавидит, а любой разговор бы обязательно закончила показательным плевком в это надменное лицо!       Но приходилось сдерживаться. Писать конспекты, делать уроки. И детей всех избегать поголовно.       Саске, как она замечала краем глаза, периодически общался с мальчиками, перекидывался словами то об одном, то о другом. Не сказать, что светская беседа, скорее крайне серьёзный и осмысленный разговор семилеток о том, что у кого дома сюрикены наточены лучше.       Нет, Ханако за ним не следила. Ей что, заняться нечем? Она исследовала Учиху как самую омерзительную личность, педантично отмечая его недостатки.       Он часто фыркал на девочек, которым нравился, называл более явно врущих детей болванами за глаза. А кому-то крайне идиотски верил! В общем, и правда, личность ненадёжная, глупая и наверняка трусливая. Хотя — в его трусости она так и не убедилась. Внутренний голос просто упрямо повторял, что он такой!       Шли недели. Обучение шло сносно. С классом она не общалась, училась активно. В теории преуспевала, на практике… Ну, благо не была из последних. Ханако усердно тренировалась, но каждый раз выходило не очень. Хотелось раздраженно топать ногой и бросаться тетрадками, когда не получалось выпустить чакру на листок и когда не хватало сил бегать по столько же кругов, сколько и лучшие.       Она приходила домой и помогала родителям в лавке: носила кульки с овощами, поливала цветы тяжелой лейкой вместо мамы, бегала вокруг дома, потому что одну не отпускали — но даже так усилий было недостаточно.       Не Ханако одна тренировалась дома.       Ну нет, несомненно, успехи были. Маленькие победы, когда получалось улучшить свой результат: метнуть точнее кунай в мишень, пробежать чуть быстрее или даже обогнать кого-то, став немного лучше.       И всё же — это было не то. Она хотела большего. Хотела быть первой. Хотела доказать, что она «особенная».       Но результат всегда был неутешительным. В лучшем случае получалось выйти в верхнюю половину списка. Каждый реальный тест или контроль показывал, что Ханако была самой обычной, не выбивающейся из толпы девочкой. Не сильной, и от этого ей было отвратительно.       Хотелось всё бросить и заплакать. Было до того обидно, что она чуть не разорвала бланк с пятёркой по математике, которую ненавидела — хотя именно в этом предмете и блистала, но не потому что «внутренний голос» шептал ответы, а потому что она решала сама и делала всё правильно.       Она могла быть лучшей в математике, она искренне этим гордилась, всегда, когда проходили тесты, она чувствовала себя в своей стезе, она решала сама и решала правильно, иногда даже быстрее всех. На каждую оценку мама её хвалила, обнимала, но Ханако всегда этого было недостаточно.       Кроме математики ещё оставалась куча предметов, в которых она была почти никем…       Очередной сюрикен ушёл мимо цели. Очередной порванный лист из-за недостаточного контроля чакры. Горящие до боли лёгкие на последнем круге. Немного неуклюжие пальцы…       В один день она стояла перед академией и плакала от обиды. Не получилось снова, снова было недостаточно.              Ханако сместили в рейтинге на один пункт. В примере по математике она допустила ошибку, при составлении икебаны сломала стебель…       Молча давилась слезами, пока смотрела на академию, сминала листочек с пятёркой с минусом в кулачке и чувствовала себя чужой в этом мире. Будто все вокруг занимали своё место — а она стояла на чужой сцене, без реплик.       Ханако не утирала слёзы. Они продолжали катиться из глаз, но девочка не могла позволить себе всхлипывать. Она сжимала губы, дышала через рот тихо-тихо, а маленькие ручки продолжали мять листок.       — Малышка, всё хорошо? — Ханако услышала голос до того нежный, что от неожиданности всхлипнула. Перед ней стояла незнакомка с таким обеспокоенным лицом, что девочка сама едва не перепугалась. — Тебе больно? Или ты потерялась?       Малышка закивала и попыталась утереть слёзы рукавом, но мягкие ладони аккуратно перехватили её. Женщина достала платочек и внимательно утёрла ей слезы, а потом протянула ей ещё один, чтобы девочка могла вытереть сопли.       — Что ты плачешь, малыш? Тебе нужно как-то помочь?       И тогда Ханако разрыдалась — уже по-настоящему. Спрятала лицо в ладонях, всхлипывая то ли от стыда, то ли от боли. Женщина присела и обняла девочку. Прижала к своему плечу, аккуратно гладя Ханако по спине, и тихо что-то шептала.       Почему-то перед мамой она так не могла. Всегда хотелось стиснуть зубы крепче и улыбнуться, а эта женщина… Она была такой, словно бы безусловно родной. Она что-то тихо шептала, просто была рядом.       Когда Ханако чуть успокоилась и перевела дыхание после безудержных рыданий, то подняла на незнакомку стыдливый и виноватый взгляд.       — Простите, тётя. Я просто… — девочка сжала зубы, чтобы не расплакаться вновь, и зажмурилась, сдерживая подступающие слёзы.       — Всё хорошо, милая. Не скажешь, как тебя зовут? — женщина улыбнулась так мило и тепло, что девочка кивнула раньше, чем смогла подумать.       — Меня зовут Ханако. Я просто… — она резко выдохнула и сжала зубы крепче. — Я получила плохие оценки.       Женщина покачала головой, и Ханако чуть сжалась, готовясь к упрёку — но он не последовал. Вместо этого ей снова вытерли слёзы и подали платок.       — Ханако, — как-то по-наставнически сказала незнакомка с таким аккуратным нажимом, — оценки — это то, что должно тебе помочь понять те области, в которых ты сильна, и те, в которых чуть хуже. Это не показатель, хорошая ты ученица или нет.       Женщина положила руку ей на плечо, не прикасаясь слишком навязчиво.       — Если тебя так беспокоят оценки, то сосредоточься на тех местах, где совершила ошибки, — незнакомка улыбнулась и погладила девочку по голове. — У меня есть сынишка примерно твоего возраста. Он вместе со старшим братом тренируется, оттачивая те места, которые получаются не очень. Сынок у меня хороший, мне кажется, вы бы подружились.       Ханако кивнула, сжимая платочек в руке. Эта женщиной казалась ей… ангелом. Девочка смотрела в её бездонные тёмные глаза и не могла найти слов.       — Оставь себе платочек и не расстраивайся по таким пустякам, хорошо? — девушка выпрямилась, и только тогда Ханако поняла, что эта милая тётя несла с собой тяжелые пакеты из магазина.       — Спасибо вам большое! — девочка чуть поклонилась, прижимая заветный платочек к себе, и сделала маленький шажок назад. — Я пойду учиться! Хорошего вам дня!       Она помахала незнакомке и побежала домой, продолжая прижимать к себе уже измятый лоскуток, несмотря на то, что он был грязный и перепачканный в слезах и соплях.       И только герб Учихи, вышитый в углу платка, остался незамеченным в этом хрупком моменте утешения.