Пепел

Что наступает после точки невозврата — наверное, знают только ребята из клуба Хикари, потому что имели несчастье попасть в черную дыру взрослости — и выжить. Ребро больше не принадлежит Адаму, вырываясь из плена мужской плоти, расцветая сверхновой. Наверное, только после четырнадцати наступает жизнь, в которую не верил, — убийцей за спиной с ножом и сбившимся от нервов дыханием — и именно так тихо Канон целует Зэру, чтобы все закончилось. Прикосновение к форменному пиджаку будто бы из ниоткуда, в момент когда должен возгореть бунт или террор, и выжить удастся только тому, кто по-настоящему разжег пламя. Женский огонь другой. Он оказывается теплым, не горячее взмокшего тела, этот огонь можно взять в руки или на руки, и нести Прометеем сколько вздумается. Зэра оборачивается, поправляя очки, понимая, что неизбежным будет утопить самую красивую пленницу в лепестках роз, потому как это тот вердикт, что она избрала для себя своим молчанием. По правде говоря, Зэра уже знает, видит, чувствует на какое зверство способен человек, если позволить ему все, и потому понимает, что станет с этим воплощением абсолютной красоты, если предатель их клуба сделает еще хоть один шаг. Канэда мертв, Дафу казнен, Тамия — не верит в вымышленных богов. Его как и Нико обожгло праведным огнем от возгоревшегося сада личи, и наверное, лучшей казни и не придумать для самого красивого, мужественного юноши их клуба. Зэра даже благодарен предателю, о котором продолжает лишь молча сходить с ума, разбивая одну за другой шахматную фигуру: больше Тамия не сможет украсть у императорского высочества ни единого ускользающего мимо них женского взгляда. По меньшей мере пятеро жителей их города стали живыми ступенями в лестнице восхождения императора Элагабала. По крайней мере каждый, встреченный Зэрой, отмеченный им, ненавидит его хоть немного, сопровождая отвращение ужасом и липкой, безысходной любовью — а именно так люди и привыкли любить своих богов. Все бы закончилось быстро — свержением Зэры или их общей казнью, если бы как не предсказал уличный провидец, Зэру не спасла бы прекрасная дева, в руках которой — ключ от всего. Зрение будто бы подводит больше обычного, запотевшая переносица не держит очки, содрогаясь. Выжившие юноши замерли в ожидании и верят происходящему не больше чем Зэра. Единственный верный ему Джейбо вероломно исчез с арены, но Зэра чувствует его присутствие спинным мозгом, и это — впервые в их отношениях, не к добру. Кажется, рукам не вынести ничего тяжелее собственных белоснежных перчаток, но и они неожиданно мокрые — то ли в масле от созданной им идеальной очеловеченной машины, то ли чьей-то свежей крови. — Хватит, — Канон опаляет дыханием его влажный, расстегнутый ворот, и все внутри ревет демонами, разбивается империей стекла, имитирующего хрусталь и алмазы и воет ветрами безжалостной ночной пустыни. Губы девушки касаются губ Зэры, с дрожащим отчаянием нежной зарумяненной кожи, и не удается произнести ни единого приказа, когда она срывается с трона телом, все еще прикованная наручниками, словно расправившая крылья-руки Ника Самофракийская навстречу тому, кто усадил ее в этот трон. Его ладони сами ложатся на ее талию, будто рефлексом, механизмом, вложенным в юношу еще до того как женщина из его разгоряченных снов обретет земное тело, и все застывает вокруг — и война и бунт, и солнечное затмение сумбурных мыслей, — когда Канон приоткрывает рот, чтобы прошептать прямо в губы Зэре. — Остановитесь, все. Мне очень страшно. Чтобы спасти принца — прийдется пойти на сделку со злым колдуном — так Канон рассказывала успешная мама, воспитавшая единственную, и как назло, слишком красивую для их города дочь, без отца. «Почему нельзя просто жить?» — спрашивает Канон, позволяя матери, холодной как снежная королева, запускать ледяные белые пальцы в ее волосы. Мать — главный инженер машиностроительного предприятия города Кейко, единственный здесь человек из столицы, о котором вряд ли кто-то узнает больше, чем написано черным по белому в ее резюме и редких интервью местным деловым журналам. Матушка занята настолько, что Канон и сама едва ее знает. Канон никогда не отвечает матери, кем бы хотела быть, утопает в книгах и сказках, и даже мужчины, чей рассудок она дурманит своим совершенным лицом и телом, ее интересуют меньше чем красивые иллюстрации к вымышленным историям. — «Почему нельзя просто сбежать с прекрасным принцем далеко-далеко?» Так, чтобы не нашли. На небеса, или в ад. В боли и в радости. «Повзрослей, наконец.» *** Удивительно, сколько способен простить человек. Или же прощение — это ложь, придуманная святошами, а память человека во спасение отсекает все, что повредит механизмам. Тот кто спасает себя эффективней других — будет считаться хорошим человеком, он же, выжив, напишет историю о том, как был прав и почему победил, присваивая себе лучшие качества, как трофеи. И те кто несут в этот мир истинность, монополию правдивой мысли наверняка врассыпную разбегутся во мнениях перед единственным по-настощему простым вопросом: как собрать мозаику из этих правд так, чтобы в нее поверили остальные, к примеру, полиция и жители города Кейко, впервые завидевшие в родном тихом индустриальном и праведно бедном городе серию чудовищных преступлений. Страх перед неизвестным зверем в шкуре кого-то из их земляков, заставил горожан Кейко замереть о ожидании. Но это — лишь затишьем перед очередной затяжной войной, после того как в общие враги все же подберут правильного кандидата, и потому — разве будет правильно укорять мальчиков из Хикари клуба, что не предались мукам совести, не признали себя виноватыми перед городом, который, к слову, ненавидел каждый из них, не отдали себя на растерзанию правосудию, а просто единогласно предали огню место преступления, и минуя любые возможные человеческие слова сбежали со своего тонущего корабля — кто куда может. Тамия никогда не сможет позволить себе отпустить от себя сестру — за руку водит ее в среднюю школу для девочек. Говорить о произошедшем с нем она не хочет ни с кем — да и вспомнить о том что было в точности она не может. Это было ее первое свидание, со взрослым для нее юношей, красотой превосходившего всякого, кого она знала. «Прекрасный принц со злым смехом.» Тамако не понимает, как после лучшего кафе в их городе, в которое она так давно мечтала попасть, они оказываются где-то в заброшенной индустриальной зоне, куда мать никогда бы не пустила бы играть ни ее, ни Тамию. Сознание играет с ней, что страха нет, хочется смеяться как помешанная и находить краски в самой серой, бесцветной индустриальной картине. Руками принц к ней не прикасается, вопреки мечтам и будто бы даже брезгуя любого прямого контакта с ее кожей, он только делает больно, не позволяя дернуться. «Представь что ты со мной — и будет легче, » — принц снисходит к Тамако, и она и правда — почти не плачет, хотя должна бы орать во всю глотку, чтобы спасти себя, как их учили в девичьей школе. Однако, это вовсе не похоже о том, чем предупреждают юных леди: принц даже не раздевается, не касается себя и не смотрит на нее. Что-то металлическое, бликующее на скупом свете мерцающих огней заброшенного завода, двигается внутри так что ноги сдвинуть невозможно, и там же разрывается что-то большее чем ее девичья честь. Тамако и правда думала, что ее мог пригласить на свидание такой красивый парень, это казалось таким возможным до этой секунды. — Мы отведем тебя к врачу, а после — в полицию, — безапелляционно говорит Тамия, относя ее домой на руках, заплаканную, с пустым взглядом. Брату очень тяжело, потому как он тащит на себе еще и своего старого друга, который не дышит, а рука его бессильно переброшена за плечо Тамии. У Дафу кровоточит голова, а вслед за кровью вытекает что-то гуще. «Не смотри. Не смотри. Не смотри.» С этой секунды Тамако взрослее Тамии на добрый десяток лет, хотя ей всего двенадцать, потому что она знает, что после всего ада, что пламенем охватил их жалкий городок, ее брата никогда не выпустят на свободу, если сочтут причастным ко всему, что происходило в Кейко за все это время. — Мы никуда не пойдем. Никогда, — и минуту спустя, поразмыслив, добавит, — сделай с Дафу то, что посчитаешь нужным. Ее голос холоден, как у принца, что лишил ее девственности, ни разу не коснувшись ее тела, но Тамия слушает свою маленькую сестру. Возможно, она — права, а возможно, он настолько забыл, что значит думать своей головой, что лихорадочно хватается за любую рациональную мысль извне. Дафу, дружба, убийство, Зэра, Хикари Клуб — как не складывай этот паззл — ему не поверит никто из взрослого мира, и, наверное, исключительность Зэры именно в том, что он знал об этом задолго до того, как все начало крошиться на глазах как песок, что казался несокрушимее бетона. Система их маленького культа — замкнута, и любое сказанное тобой слово, будет незамедлительно использовано против тебя, притом всеми, своими и чужими. Несмотря на невозмутимо уверенную сотню лет в карих глазах сестры, Тамия снова берет ее под руку — каникулы закончились, и начался ее шестой класс, а с ним — и настоящие сложные школьные предметы, но Тамия знает, что теперь не существует вещи, которая испугает его сестру. Он будет делать с ней уроки, а если она захочет — и вовсе позволит ей отдыхать, когда ей вздумается, взвалив на себя все бремя этой жизни, что выпадет на судьбу Тамако. Уже ничего не должно напоминать о прошлом, но время от времени Тамако спрашивает, не болят ли бесчисленные шрамы-ожоги брата, и Тамия никогда не понимает насколько буквален вопрос, который она задает. Хочется рыдать так, как должна была плакать сестра. Небо над головой подозрительно чистое, но обещали — затмение солнца. Рука человека попятилась перед дланью господней, и Тамии показалось, что это — плохой знак. Обычно они проходят стороной этот проклятый дом, когда только могут, но сегодня они задержались за завтраком, и путь к школе сестры придется срезать. Из окон, зияющих мертвой контрастной чернотой, никого не видно, но у Тамии рано успокоилось сердце: на дороге напротив простыми человеческими фигурами застыли двое — Зэра, от которого ныне остался не более чем Тсунегава, и Канон рядом с ним, повязанная в вечном контракте Персефона в руках Аида. У Тамии теперь всегда с собой оружие — нож за пазухой, он хорошо научен исторически доказанной необходимостью. Ему плевать, что будет с ним, сестра и эта невинная девчонка, которую он едва знает, Канон, должны увидеть, что зло побеждено, иначе зачем эта чертова жизнь все еще продолжается. Тамия ступает шаг, рука прячется так, чтобы вынырнуть поскорее в нужный момент. Пусть все грехи повесят на него, если потребуется такая плата ради того, чтобы уничтожить Зэру, то она — ничтожна. — Здравствуй, Канон! — машет Тамако, и Тамия едва не направляет лезвие себе в сердце, замерев. Сестра не может не знать имя самой красивой девочки в своей школе, но еще — она не может не чувствовать то, что сейчас горит внутри ее брата, пусть и не соберет предчувствие в слова. 
Канон, все такая же прекрасная как вечность, которой не существует, кивает, отсутствующе улыбаясь. У Зэры не дрогнули плечи, и выглядит он куда более обычным с такой как Канон, нежели с таким как Джейбо. Неожиданно он повзрослел и будто бы перерос налет собственной мрачной угрюмости, даже слегка загорев за долгие каникулы, и только его ничего не выражающее лицо осталось прежним. Как всегда он играет черными фигурами и ждет первого шага от белых. Тамия выдыхает, не здороваясь. Благо сейчас, они по разные стороны баррикад, или хотя бы — этой дороги. Если бы только Тамако не тянула брата за руку туда, где нужно оказаться ей. — Собрание в субботу, не забудь, шестой, — Зэра все сделает за Тамию, тот и рот не успеет раскрыть. За этот месяц он забыл, что его номер «шесть», и что имя его — понятие настолько второстепенное, что о нем не стоит и вспоминать. — Каникулы закончились. Канон берет Тамако под руку как старшая подруга, и они идут впереди ребят, будто все и правда хорошо. Канон легко оборачивается, глядя за спину, задавая немой вопрос пустым, отсутствующим взглядом. «Можно, » — одобряет Зэра, и Тамия ничего не может сделать, видя свою маленькую сестру такой счастливой, впервые за долгое время. *** Дентаку отказывается иметь дело со старыми вычислениями, как и с людьми. По большому счету, эти два понятия тождественны: способны на непоправимое, а после — любая материя (которая — не воспетая человеком нелогичным — душа) одинаково горит в огне, будучи запрограмированной по своей природе на полное самоуничтожение. Личи доказал каждый элемент этой гипотезы. Ему и правда лучше гореть. Человеку нельзя быть машиной — и наоборот. Что-то вне внутренних вычислительных систем подсказывает Дентаку, что-то что теперь наконец бьется пульсом внутри и заставляет его ронять из рук калькулятор и чертежи, протестовать перед родителями, мечтающих о лучшем будущем сына, и утверждать, что теперь он ненавидит математику и презирает шахматы. Дентаку пропускает первые в этом семестре уроки, и блуждает вокруг школы, будто ему впервые в жизни совсем ничего не нужно. У него нет планов. А какие они могут быть — если совсем недавно эмпирически оказалось доказано, что будущее может разорваться до элементарных частиц от одного женского поцелуя. Такая судьба ожидает тождественных друг другу идеальной машине и человека. Все может гореть от одной ошибки в голове лидера. От одного предательства могут погибнуть те, кто по своим биологическим законам был создан для большего, чем смерть на свалке из старых, забытых механизмов. Дентаку перелистывал их лица в своей голове как кадры и микросхемы: кто же, в конце концов предатель? Предателя не найдут никогда — ибо, наверное, каждый из них, членов Клуба Хикари — предал. В первую очередь себя. Ему до воющих сквозняков внутри не хватает их собраний и этих сложных, неразрешимых математических задачек, он больше не чувствует себя собой без них. Дентаку едва не впервые в жизни праздно ходит по собственному городу, в котором и посмотреть-то не на что. Разрушенный завод, в котором он и его друзья творили и разрушали, будто актеры в театре, играли в Рейх, богов и солдатов, убивали, — это их город в миниатюре, и Дентаку надеется, что все же Зэра, которого он знает, будет не настолько всепоглощающе умен, чтобы выдать за цельную метафору экосистему их мальчишеской игры, оставив навсегда нестираемым шрамом руины их сгоревшего храма как напоминание того, кем каждый человек является на самом деле. Ноги неловко перепрыгивают через лужи, задевая дрожащий водный край. Был ли Дентаку лишь методом, универсальной отмычкой в порочных руках вора, что вскроет собой любой механизм, или же Дентаку создавал и убивал наравне Зэрой? «Обязательно сообщите, если считаете кого-то из вашего класса… способным совершить хотя бы что-то из случившегося, » — классная руководительница прячет глаза от мальчиков, которых считает всего лишь детьми, а свою речь — не более чем формальностью, требованием местной администрации Кейко по вопросам образования. — «И обязательно — напишите почему.» Каникулы длинною в месяц — и у них будет о чем подумать. Парта Амэи Норимизу, что рядом с Зэрой, необычно пустует, все остальные присутствуют, и из всех них только Зэра не опускает головы и даже быстро записывает чье-то имя на листке бумаги. — Отдохните, ребята. Вы заслужили. Это новый приказ. «Даже если он захочет украсть мои чертежи, и запишет мое имя, никто не поверит.» Дентаку даже не умеет прыгать через эти пробоины в асфальте, которыми усеяны дороги их захолустья как человеческая кожа — порами, — ловко, высоко, сильно — как следует юноше его возраста, и бежать не может так, чтоб его не догнали. Именно поэтому на такого как он никогда не подумает городская полиция. Дентаку — тихий мальчик, живущих в числах, непонятных другим мечтах о машинах, что равны человеку во всем, или даже лучше. «Не выходи на улицы, сын, » — напутствуют своему юному гению родители. — «В школу и обратно. То что эта банда перестала действовать — лишь новое затишье перед бурей. И как эти демоны проникли в наш честный город?» «Они здесь родились. Это мы.» — говорит про себя Дентаку, и не хочется больше ничего до того самого момента, как на пустых дождливых улицах он видит Якова, что придерживает под руки Райзо, почти бессознательно шепчущего что-то про себя, избитого и сломанного как растоптанная отвергнувшим любовником роза, припавшая безжизненными лепестками к земле. Яков и Дентаку застывают всего на секунду, которую молчат, потому что уже месяц после условного распада клуба Хикари будто чужие проходили мимо друг друга в школьных коридорах в последний день семестра, избегая сложных разговоров и даже простых приветствий. Однако, минуту спустя, что-то глубоко и нервно бьющееся внутри приходит им на помощь — и ребята хотят заговорить друг с другом почти синхронно. — Помоги, — просит Яков, и они доносят Райзо до ближайшей парковой скамьи, укладывая его на деревянные перекладины. Яков держит бесчувственную голову у себя на коленях, Дентаку решает сесть в ногах, ибо смотреть на старого, возможно, бывшего друга ему пока все еще более естественно, чем говорить. Теперь Райзо одет дорого — намного лучше чем кто-либо из них, на ногтях он более не рисует маркером красные метки — теперь аккуратные почти девичьи пластины перекрывает настоящий алый лак. Волосы пахнут розами — изысканными духами — и еще кое-чем, противоположным этому запахом мужским и едким, хорошо знакомым им всем куда лучше чем аромат духов. — Еще долго будешь глазеть? — Яков спрашивает строго, но не зло, и Дентаку краснеет и качает головой, и Яков почему-то решает продолжить. — Райзо решил заработать как мог. Дурак. А затем прерывает молчание еще раз, когда Райзо наконец из бессмысленного лепетания начинает переходить на более осознанные слова, означающие, что скоро наркотический дурман начнет покидать его, и ребятам станет еще сложнее скрыть происходящее от случайных прохожих. Их может выдать каждое слово, если Райзо пустится в пьяные, бессознательные рассуждения. «Поиграем… в Рейх… папочка. Только я буду Евой Браун.» — Не видел тебя в школе. Ты не приходил за учебниками. — Я… — мнется Дентаку, — Хочу уехать. Ты знаешь, что Личи больше нет, да и следователи не успокоятся, пока не отыщут виновных. Райзо вмешивается, и его губы в обрамлении траурного грима запекшейся крови едва дрогнут. Глаза закрывает отросшая челка великолепно густых, почти женских волос, и глаз его юноши ребятам не видно. И хвала богам: тогда не нужно ни спрашивать, ни догадываться, а вместо этого — можно позволить как всегда таранить взглядом пустоту перед собой. — … Я тоже брошу все, брошу, клянусь… обязательно. … Когда пожар в их головах догорит до конца — останется прах — вторя нищете их серого города. Яков не красив как Райзо, и не умен как Дентаку. Эти недостатки наделяют его выученным талантом реалиста, он не витает в облаках и живет здесь — на этой грязной, пропитанной индустриальными отходами земле. — Ничего не получится. Побег любого из нас выдаст нас с потрохами. — Опять ждать… этого чуда, которое в этой дыре не произойдет никогда? — ноет просыпающийся Райзо, кривя губы. — Как всегда — мы ждем только Зэру. Его решений. Дентаку содрогается от простых слов Якова, понимая что лучше ничего не придумает, и ни одно существующее уравнение не даст ему правильного ответа, возможно, потому что и вопроса, которой он бы хотел задать, ему не произнести вслух никогда. «Неужели Зэра и правда записал кого-то из них?» *** Если для Дентаку бросить школу — не более чем метафора, которую пресекут на корню его учителя-родители, когда у их заблудившегося ребенка пройдет приступ задумчивой меланхолии, для Нико теперь — это новая реальность, исходящая из неизбежности его существования. Теперь он работает на заводе, чтобы помогать матери, и, возможно, когда-нибудь он вернется сдать экзамены заочно, когда их крошечной семье станет полегче. Он ненавидит себя утром: как мог он позволить тратить бесценные дни на то, что никак не могло помочь его матери, когда их дом разваливается? Он проклинает себя вечером: почему клуба Хикари больше не существует, а над головой более нет бога? Черная звезда чьей-то несокрушимой веры не ложится на плечо тепло и уверенно, голос не приказывает. На машиностроительном заводе на его почти арестантской робе прикреплен переваливающий за сотню порядковый номер, в то время как совсем недавно он был первым после бога. Теперь распоряжения Нико слышит от сорокалетнего писклявого толстого ничтожества, которое никогда он не признает за начальство, и молча кивает, собирая детали так, чтобы к нему не придрались никогда. Мать пропускает будто сквозь себя все, что Нико делает, чтобы компенсировать былые утраты в ее жизни: он чинит ржавые домашние краны, хрупкие, едва не слетающие с петель двери находят новую опору в новых, простейших механизмах, для приобретения которых нужно лишь немного денег — и теперь они есть у Нико; Нико готовит матери завтрак и убирает посуду после ее одинаковых, приготовленных без души ужинов. Нико для матери — больше мать чем она когда-либо была для него, он для нее и отец и муж, и лучший сын, вот только все что он слышит от нее — это вердикт — не сравнимый в жестокости с любым изощренным приговором его императора Зэры. Она говорит: «Я так и знала, что ты не окончишь школу,» — и он даже не слышит как с ее скупых, сухих губ слетает звук его имени. Нико смотрит на молодых женщин из соседних цехов — текстиля и нетканных материалов, а они подобно его матери смотрят в ответ — будто он прозрачен как воздух — смеясь или плача о своем, уходят мимо в болота своих жизней. Тело Нико окутано шрамами от ожогов — и это делало бы его скорее уродливым, чем незаметным, потому что все же уравнивало его уничтоженную юность с уродством обыкновенной взрослости окружающих. Иногда разве что он слышит от коллег по производству, грязных, прокоптелых как сами трубы, выпускающие токсичный дым бесконечных сигарет, и уставших как сам их мерзкий город: «Какой молодой. И кто же тебя так?» — но Нико молчит в ответ на эту пустую вежливость, после которой, как после приветствия равнодушного знакомого — не проследует ничего. Все настоящее уже произошло. Оно громыхает поездом вдалеке, и Нико должен выбросить потерявший значение, смятый билет. Не существовало бы вечера с тех пор, когда Нико не убивал в своих мыслях Зэру и вновь не воскрешал. Как не заставил бы его, приставив нож к бледному юношескому горлу, вернуть все как было, к самому сотворению их мира, их Личи, а лучше к тому самому дню, как Нико назвали первым, наверное, впервые в его жизни. Нико навещает руины их сожженной до тла империи, не представляя что найдет. Джейбо материализовался из мрака, будто само порождение темноты, на руинах сожженного ими, брошенного в золе и пепле заводе. Сейчас к какой стене, балке, двери не прикоснись — опасть на голову могла вся шаткая конструкция, раздавив человека в алое месиво из сплющенных органов и горячей крови. Насколько знал Нико, даже следствие здесь не велось — никто не рискнул бы — и Нико считал себя единственным способным помянуть святыню, потому Джейбо — той самый ненавистный им женоподобный мальчик, которого Зэра держал только для удовлетворения ноющей в одиночестве плоти, должен был оказаться миражем из раздуваемой ветром золы, озаряемой серебристыми звездами и полной луной над их головами. — Какого хрена ты здесь? — Нико знал, что готов убить снова. Более того он не раз ловил себя на том, что задерживается чуть дольше, ожидая красивую чужую жену, встречающую его более старшего и удачливого коллегу с тяжелой работы. Порой Нико видел, что его разделяет лишь доля секунды и миллиметр свободной воли от того, чтобы подтолкнуть уродливую взрослую руку под грохочущий заводской станок… Убивать — это просто. *** Джейбо молчал. Сейчас он был без ножа в руках, застывший, будто от тяжелых ран, не способный не то, что на побег, а на единственный шаг вперед. Он поднял свою красивую женственную голову в обрамлении темных, теперь уже достигших плеч волос, и улыбнулся Нико — так как никогда не улыбался. Принявший случившееся. Готовый умереть. — Я подумал, что это будет красивый финал. Кто как не ты умеет меня ненавидеть… Нико и правда бьет, не дослушав, и понимает, что и раньше не стоило медлить. Великий советник великого императора — легкий как перышко, пустой как обещание или любая их гребанная заповедь, которой нет места в реальном мире, ибо она не работает — и Джейбо падает с одного удара, вздымая пепел под их ногами. Нико садится сверху, чтоб не позволить ему передумать, пресекая любой другой исход их встречи, и замахиваясь на еще один удар, понимает, что хоть оторви он роскошную голову Амэи-куна, он не сотрет ни его ошибок, ни его самого из своих воспоминаний. Возможно, о Зэре можно вспомнить по-другому. Тем более, когда Джейбо почти официально — перестал быть нужен Хикари клубу. Рука тянется за спину к брюкам обездвиженного юноши, другая до хруста сжимает запястья Джейбо. Ремень и одежда податливы настолько, что кажется сам бог, если он все же есть, благословит. Луна освещает все шрамы Нико, и ему жаль, что и пустую глазницу не обнажить во всей красе: «Нравится, мразь? Сейчас тебе будет еще хуже.» — Я уничтожу тебя, — из уст Нико это прорастает новыми смыслами, потому как Джейбо еще не знает, что существует что-то хуже смерти. Нико научит. Нико знает все о боли, но может придумать и хуже. — В моем правом кармане — скальпель, и в пиджаке где-то — сто тысяч йен. Джейбо предлагает все сам, но именно поэтому от идеи изуродовать его прекрасное лицо хочется отказаться. Джейбо, кажется, невозможно убить просто так, подобно вездесущей тени или злу он продолжит жить в голове Нико. Все пролетает сквозь и мимо, будто Амэя уже труп, и его легкую пустую улыбку не искажает даже боль от того как Нико входит в него без подготовки, разрывая неподатливо узкое тело на своем пути. Нико знал, что так такой брезгливый чистоплюй как их император точно не окунет себя в грязь подобных сношений, да и наверняка понимал своим стратегическим умом, что Амэя-кун годится только для того, чтобы кончать в его женский рот, не способный не на что более как нести смуту и разлад в работу их Клуба. Кажется, Зэра разок цитировал какого-то иудея-святого, что утверждал как священное семя избранных богом не должно вхолостую стекать к грешной земле. Но даже если это слабость, Зэре она допустима. Внутри — тесно до боли, до боли — хорошо. Амэя красивее любой женщины из рабочего класса, с которыми Нико сталкивается на работе, и что смешнее — он же и непорочнее, ибо в нем бывал пожалуй только Зэра, единственный, после которого не побрезгуешь, а возгордишься собой. От волос и кожи Амэи пахнет достатком и какими-то терпкими духами, возможно даже заграничными, которых Нико никогда не знал, но догадывается, что там, где они были созданы, все пахнет раем и вечным цветущим садом… … и дымом от догорающих сладких личи. Холеная кожа и тонкая кость, блестящие ониксом и горьким безумием глаза — категории где-то за гранью добра и зла, и с каждым резким толчком в хлюпающую кровью податливую плоть Джейбо император Зэра становится для Нико все более понятен и даже ближе, почти осязаемый для вытянутой руки. Императору нужен меч, который не имеет морального компаса, зато будет отливать самой блестящей начищенной сталью, разрубая на куски любое мясо. Джейбо — черно-алое знамя, под лживый и сладкий шелест которого не страшно броситься на армию врага, пускай и армия эта — целый мир взрослых подонков. Джейбо — полевая жена и шлюха, что отдаст все и проглотит все до капли, срывая с себя последнее золотое украшение на нужды идеалов. Нико думает об этом, глядя прямо в неморгающие глаза Джейбо, в которых от физической боли наконец застывают слезы. Нико двигается в Джейбо, отчаянно пытаясь каждый раз навредить все больше, и видимо, ему это удается, если эта разрушившая все мразь способна рыдать. Вырваться, кричать, бороться за себя — Джейбо либо не способен, либо считает, что не должен, ибо лишь уговорами и взятками — такими как его палач сочтет нужным — он сможет купить свою смерть. Амэя-кун выгибает шею, подставляя себя мертвой хватке грубых, затвердевших от тяжелой работы мозолистых пальцев. «Убей. Бери свою плату и сделай это наконец.» — Помоги же мне, — он даже унижается и просит сам. Разве это было возможно в их прошлой реальности? В половом созревании императора Зэры, как оказалось, есть свои плюсы. Готовый ко всему Амэя наконец закрывает свои глаза, и даже позволит себе на миг помечтать о несбывшемся, словно его разрывает изнутри тот, кто по-настоящему должен был это сделать. Нико и правда поможет, но не так. Джейбо чудовищно красив, и его невозможно бросить на землю как срезанную и надоевшую своим неизменно кричащим алым розу, — умирать. Такова природа этого чудовища — вблизи него, руки с оружием, словно обессиленные транквилизатором, безвольно опускаются. Зэре, как императору по праву предназначения, — расправа давалась просто, а вот Нико так не может, потому что не рожден править и допускать необходимые жертвы. Нико не отрывает взгляда от кровоточащих юношеских бедер, испачканных его семенем, и свернуть подставленную именно для этого тонкую шею — тоже не может. Хотя до этого момента — был уверен, что как только подвернется долгожданный шанс, он очистит подножие престола их императора от такой липкой вяжущей грязи как этот Джейбо. — Я помогу тебе подняться, — зачем-то Нико шепчет в ухо Амэи-куна, и тянет легкое тело на себя, зная, что не может не взвалить на себя этот непосильный груз. Руки Джейбо все же придется перевязать своим ремнем, в случае, если Амэя как всегда держит в голове тысячу планов. *** — Все наши жизни закончатся в следующий понедельник, — Нико пытается не сбавлять градус ненависти в своем голосе, что дается ему тяжело, ведь Джейбо едва слушают ноги, да и сознание тоже вряд ли принадлежит ему. Они давно закончили, а великий и ужасный садист Амэя-кун плачет как девчонка, бесшумно приоткрыв пересохший рот. — Не вижу смысла убивать тебя раньше. Ты не заслуживаешь милости последнего желания. На завод к Нико приходили полицейские, они также, по слухам, что донесла до него мать, навещают среднюю школу для мальчиков их района, и, стоит заметить, это единственная школа, в которой следствие уже имеет своих подозреваемых. При первом же допросе их размажут — Хикари клуб органически распался, до тех пор пока Зэра не прикажет обратное, у каждого из мальчиков будут свои стратегии, ломаные, выгораживающие себя или своего фаворита монологи, смешные алиби, ужасные детские интонации и пропитанные местью планы. Нико уверовал, что придут именно за их компанией, в противном случае, полиция не искала бы единственно выбывшего ученика их класса — его, Нико, — вне стен его старой школы. А впрочем, разве это имеет значение сейчас, когда до нажатия на кнопку пуск осталось всего семь дней — почти столько же как на сотворение мира потребовалось богу, в которого Нико не верит. На ключах, которые он нашел в кармане Амэи — гравировка адреса, который, к его счастью, оказался достаточно близко, чтобы хозяин квартиры не истек кровью. — Это не мое. Отец водит сюда своих женщин. — И, конечно же, ты водил сюда Зэру, — это вырвалось и произнеслось вслух, хотя должно было остаться неозвученным. Впервые Джейбо перекосило от боли по-настоящему, будто от ножа в спину, но почему-то Нико это не принесло ни капли ожидаемого счастья. Для Джейбо встреча Канон и Зэры не была простой изменой: казалось Джейбо оплакивал настоящую физическую смерть того единственного, кого считал живым. Положить этого женственного ублюдка на кровать, где происходило то, что вызывало у Нико приступы разъедающего изнутри отвращения, омыть раны и забинтовать, будто Амэя может быть для кого-то важен, — сейчас оказалось единственной существовавшей для Нико реальностью. Зэра не раз повторял, что после успешной революции новый режим имел право не оставить камня на камне, лишь пустоту, горе и руины. А вот что теряли руины прошлого от наступления эволюции — об этом их император не обронил не слова. Это значило исход куда страшнее, или же… качественно лучше, но куда им солдатам держать в рукавах тузы королевских знаний. Нико проводит влажной тканью по обнаженным ногам Джейбо, вытирая застывшую кровь, задерживая дыхание. Нико пытался не думать, как могла произойти его близость с женщиной, тем более такой красивой как Канон, тем более сейчас, когда со всеми этими ожогами это становилось все более невозможным. Со всеми исходными данными, и для того, чтобы при этом не чувствовать себя последним подонком единственным шансом оставался лишь такой как Джейбо, и то, взятый врасплох и силой. — Пытаешься быть Христом, — Джейбо падает исцарапанной тонкой спиной на удобные перины. — У тебя не получится. Ты уже сделал худшее из того, что мог. Ты такой же как все, посредственность. Зэру бы это уничтожило, Нико же — едва меняется в серьезном лице. — Не знаю, что делают с малолетними преступниками вроде тебя, но ты отсидишь больше всех, ибо только в твоих руках было настоящее оружие… Ты хотел убивать и только ты, — Нико по-прежнему говорит, словно хочет убить, вот только руки его уже кутают глядящего на него с лихорадочным блеском Джейбо в теплое одеяло. Это похоже на условный рефлекс по отношению к несуществующему члену семьи, которого надо любить. По правде говоря, Нико осушил остатки недопитой булытки саке в гостиной, и уже многое делал не потому что хотел, а потому что так требовал этикет гостя, который Нико всегда мечтал применить, если окажется наконец в безбедном доме. — Именно Зэре придется хуже всего, — дрожащий голос Амэи-куна звучит так словно он готов на все, чтобы приговор Зэры оказался самым жестоким. — Получит пожизненное. Думаешь, он сможет выжить? Разумеется: император отдавал приказы, принуждая убивать, он же создал Личи — орудие большинства убийств, он же выкрадывал людей и морил их голодом, он — поджег территорию старого завода и пожар чудом не перешел на иссушенные поля вблизи, его рук дело — создание единственной за историю их тихого города организованной банды, и он же, Зэра — сейчас шантажом и обманом удерживает при себе прекрасную Канон… Тяжелее сказать, какой грех Зэра не совершал. В истории известны случаи, когда даже правосудие взрослых закрывает глаза на юность, не прощая ничего по совокупной тяжести всех преступлений. Нико нечего добавить, когда Амэя заговаривает каким-то совсем другим прежним, своим нахальным тоном: — Если ты не убьешь меня, я уничтожу всех, и ты — лучше других — знаешь это. Джейбо все еще ждет своей законной смерти, игнорируя боль во всем теле и засыпая. Сквозь сон ему кажется, что измученный силуэт Нико рядом — это Зэра. Под покровом ночи, как после многих дней смерти — похожи все — будто почти один и тот же разлагающийся организм — это так хорошо видно в морге или анатомическом театре при больнице его отца. Джейбо не составит труда высвободить сжатые ремнем от школьной униформы руки — они проделывали это десятки раз, когда Зэра испытывал его, надеясь увидеть в ониксовых глазах страх, но каждый раз ошибался, нащупывая в Джейбо все больше ему не понятного, и каждый раз ныряя в эту вязкую раскаленную пропасть все глубже. На экране огромной отцовской плазмы не идет ничего серьезного — показывают модных «Унесенных призраками» Миядзаки — самое то, чтобы уснуть вместе без лишних мыслей о невозможном. Когда-нибудь мальчики повзрослеют, и Джейбо ненавидит это куда больше чем Зэра. Джейбо с легкостью может представить разные судьбы любимого — и при любом раскладе Зэра счастлив, а его взрослая реальность чиста и до бела отмыта от таких как Джейбо. Свое будущее Джейбо представить не может, возможно, потому что его попросту не существует без Зэры. — Концовка слабая, — Джейбо прикрывает глаза, обнимая Зэру, как всегда немного отчужденного на пороге собственного сна. — Мальчик-дракон никогда не променяет магию на обыкновенную человеческую сучку. В такие моменты Зэра уклончивее всех. — Фильм получил множество «Оскаров», правильный финал — основа продаж, — сегодня он щедр на слова перед сном, будто зная, как мало им осталось, — Мы добиваемся эффекта, а не правды, ответил бы тебе Пауль Йозеф Геббельс. — Лучше бы все закончилось на том, как безликий демон сжирает всех, включая сучку, которая решила, что ей все под силу, — Джейбо целует обнажившиеся из-под одеяла плечо Зэры, холодное, острое, белое. «Толпа не пойдет за таким финалом.» Хочется рыдать в спину крепко спящего императора, ведь без единого прямого слова Джейбо догадывается обо всем. Еще немного и Зэра перестанет молчать о своих желаниях, обходясь с Джейбо как с пустым местом, а затем еще немного — и Джейбо снова превратится в обыкновенного и жалкого Норимизу Амэю, будто ничего между ними и не было. Джейбо тихо проскальзывает на кухню и по очереди включает каждую из конфорок духовой плиты, присаживаясь обнаженным на пол, ожидая, когда закончится сегодня и его безликий демон внутри наконец сожрет их обоих, не подавившись.