Пепел

— Ишикава! — голос обращается будто из ада, не достигая цели, ведь Нико еще здесь, на земле, среди людей, в мире живых. Доказательство этому есть тот факт, что к нему обращаются по его земному имени. Он жив, ему ничего не угрожает. Пока земля под ногами существует. А в эту субботу их ожидает собрания клуба Хикари, и пока, что бы не произошло, ничего надежней на этой планете, чем клуб Хикари — не существует. — Ты бросил школу, тебе плевать на свою работу, ты ввязываешься в какой-то криминал. Я знала, что ты закончишь за решеткой. У тебя это написано на лице. На лице — его жизнь перечеркнута уродством вертикального шрама. Это о жертве и чести, о настоящем, мужском — однако, такому существу как его мать это бессмысленно объяснять. Более легкой задачей кажется даже пережить Элагабала, повзрослев, вымахав до омерзительных габаритов взрослых, исполнившись безобразными, пульсирующими, румяными кишками по самое горло, что не способно изрыгать ничего кроме проклятий и лжи. То что мать сходит с ума и ее крик не уступает бессмысленному грому небес, который все равно растворится в реальности, когда грузные облака выплачут свое тяжелое свинцовое бремя — это ясно, однако, разве не проводил он эту ночь на собственном выцветшем футоне у себя на полу? Если его принесли домой собственные ноги, то это вполне объяснимо, за исключением того, что его голова так счастливо пуста, будто бы после расправы. Кто посмел донести его матери, что полиция спрашивала именно Нико в разгар его рабочего дня на заводе, будто бы пребывая в уверенности собственной гипотезы, жаждая застать в врасплох бесхитростного малолетнего подозреваемого, которого так просто расколоть надвое, уничтожив ломкую детскую скорлупу. Пульсирующее ядро жажды жизни сдастся в плен, попутно сдавая других членов клуба Хикари. — Я был не здесь, и не один, мама. Джейбо. Ночь в конспиративной квартире для любовниц его богатого отца, пепел на руинах бывшей штаб квартире клуба, поломанная игрушка императора вместо первой женщины… Кровь, бинты, бутылка крепкого саке, вина — там где должна быть только месть и вино, заливающее красным его победу. Нико победил, даже если его запрут на пожизненное. Ему смешно, но руки его дрожат, и они оказываются в запекшейся крови, оттенком неумолимо уходящей в черное. Что произошло? — Что ты несешь? — его мать и правда не знает, когда нужно остановиться. Однако, сейчас это так кстати: Нико не помнит ни хрена. Вот только сейчас ровно и именно столько же ее можно и расспросить обо всем. Его мать — как и все существующие взрослые, никогда не были ему союзниками. Зэра снова оказывается прав. Мать спешит на работу и ничего не замечает по пути к своей жалкой цели. Нико молча готовит им завтрак, но так не может отмыть оскверненные руки. Вчера они держали Джейбо и были готовы растерзать его в клочья: пальцами — глубоко в алый рот, до самой бездны лживой глотки, затем — как само искусство, упрятанное за стенами галерей для богачей, бедра, благородно мраморные, ставшие алыми, влажными; глаза — нахальные и блестящие, без трепещущего бисера раскаяния в голодных, одержимых демонами зрачках, — и Нико тянется к ним руками. Око за око. Он роняет и разбивает тарелку. Мать собирается на текстильный завод, без стеснения перед сыном, поправляя латанный чулок из тонкого хлопка, громко водрузив тяжёлую ногу на хлипко скрипнувший кухонный стул. Нико ожидает упоминание всуе и обычные тирады, о том, как она была уверена, что именно в такой дыре, помойной яме этой жизни они все и закончат, но вместо этого мать задумчиво произносит, вместо прощания, вместо того, чтоб попросить у него прощения: — Представляешь, сын… К нам приехал инспектор, следователь из столицы, — на секунду ее голос становится мягче, молодеет на века, будто сбрасывает чешую всего балласта прожитого, — Из столицы. *** — Вам нелегко придется в этой школе. Тело прошлого учителя, тоже женщины, всего на десять лет вас старше, до сих не могут найти, — вместе с такими напутственными словами Маюри получает преподавательский журнал от директора средней школы Кейко для мальчиков. — Признаться, мы перестали принимать женщин на работу. Женщинам место среди женщин. К тому же, вам еще нет тридцати… «Вперед, бесы!» — растекается по венам Маюри Сакамото предводительное, повелительное, доползает червями ко всем нервным центрам в голове. Она поправляет волосы, стряхивая наваждение, словно оно запуталось в ниспадающих на лицо черных коротких прядях. Стажировка в отделе государственной безопасности — это совсем не страшно и не больно, особенно, когда дело касается бюро расследований по архиважным вопросам. Босс, и правда хороший, пусть и приветствия он выбирает странные, больше похожие на партийные лозунги и кричалки, пусть и произносит их слишком ровным, претящим смысловому пафосу голосом, будто бы желает уберечь своих подопечных от лжи. «Вы не умрете зря. Если дойдете до финиша — вам откроются все вершины мира.» В свои двадцать эти молодые тела с трудом представляют себе, что такое смерть. Но зачем-то они подписывают какие-то контракты-клятвы, отрекаются от семей и дружбы, обещают служить государственной безопасности ценой собственных жизней. Это не игра, это — жизнь, за грани которой можно выйти лишь не дыша. Эти законы придуманы чем-то, что выше человеческого, а, значит — споры, и торги о мелочах, бессмысленны и выдадут в спорщике глупца. Как и десятки других, молодых и свежих, Маюри понимающе кивает, не понимая ничего после университетов, где их обучали чему-то совсем другому, далекому от правды. Боссу — за сорок, Маюри и остальным стажерам, из тех, кто известен ей, пусть и не привлекающим внимание посредственными лицами и кодовыми, взятыми из воздуха именами — немного более двадцати. У них похожие короткие стрижки (во имя стратегического удобства во время гипотетических приемов готового к бою оппонента), у них одинаковые глаза, и смешливой, полной жизни Маюри, это кажется очень забавным. — Меня не пугает группа, состоящая из одних мальчишек, — лицо директора до сих пор переполнено сомнением, пусть Маюри точно знает, что шансов отказать ей у него нет, однако, любое начинание стоит озаглавливать знаменем правильных слов. — В вашем заведении больше платят, чем в школе для девочек. — Вас рекомендовал такой человек, о чем вы говорите! Как можно! — старость ли взрослость ушла на попятную, вживаясь в роль оскорбленного принципа. Маюри прогадала, и выдохнула накопившийся в груди тяжелый индустриальный воздух Кейко. Такое чувство будто выкурена целая пачка плохих сигарет. — И то верно. «И почему это мы бесы? Бесы — они.» Лица четырнадцатилетних мальчишек кажутся совсем отличными от тех, что окружали Маюри в ее собственные четырнадцать. Да, эти не галдят как звери, почувствовавшие весну, они ровно сидят за своими одиночными партами, и даже если и отвлекаются, то при этом не вовлекают в свои игры остальных, нарушая дисциплину. Большинство из них кажутся привыкшими к законам, и это помогает. Совсем недавно, следом за учительницей, где-то в пространстве растворился юноша, сын инженера местного производства, их одноклассник. Пустует еще одна парта. И еще. Еще одна. Кто-то из мальчиков вбросил: «И Норимизу Амэя — отсутсвует. Болеет.» Это уже кто-то другой, из мира живых (пока что), однако, его рабочий стол испещрен выцарапанными черными звездами и словами, и этот язык Маюри не знает. — Это надолго! Можно сказать, повезло вам! — выкрикивает кто-то другой, и класс засмеялся бы, если бы новая учительница подняла на них растерянный взгляд, будто оглядывалась бы за что ей вцепиться, где найти опору в этом землетрясении. Но Маюри плевать как на нее посмотрит горсть мальчишек. Человеческая голова рассекается пулей надвое при хорошем прицеле. Такое знание всегда повышает уверенность в завтрашнем дне и силе собственных слов, даже если ты никогда не посмеешь поднять свое оружие. Остальные при перекличке выглядят хорошо так как и положено, детям, прощающимся с последними годами безответственной невесомости юных лет средней школы: угрюмо, немного потеряно, смотрящим скорее внутрь себя чем на мир. Всем наплевать на урок истории. Их не интересует вторая мировая и Гитлер, крах родного государства, падение оправданного тоталитаризма и демократизация нравов. Маюри захлопывает конспект, что готовила всю прошлую неделю в Токийской академической библиотеке, полировала на коленях, в ночном поезде, по дороге в эту богом забытую дыру. Она присаживается на край учительского стола, вторя их положению, пытаясь углядеть за самыми отстраненными глазами. — … А вы знаете, что ваша предшественница пропала ровно год назад, на Хеллоуин? — кажется Яков слишком буквально воспринял личную рекомендацию Зэры вести себя непринужденно до естественной наглости. Чертов весельчак. Самый близкий к нему Райзо нагибается к юноше, жеманно пиная в бок. Он до сих пор не способен усидеть ровно, ищет удобное положение, пытаясь замаскировать все, что причиняет ему боль, будто под густым слоем отбеливающего тонального крема, которым, к слову, он, подобно артисту древности перед выступлением, загримировал, что лицо, что руки. Самому отсутствующему взгляду в этом классе едва становится интересно. За очками спрятаны, согласно школьному прошлогоднему журналу, самые умные глаза этого класса, и, пожалуй, что бы здесь не прозвучало, он уже знает все ответы наперед. Маюри огибает линию жесткого, неумолимо взрослеющего профиля, обтянутого белой будто неживой бумажной кожей, и уходит в собственные мысли, сверяясь с поставленными начальством целями. — Хорошо, — заключает она, и устаревший программный учебник захлопывается и следует за свежим конспектом. Когда устарела цель, и мишенью объявлено нечто новое — метод зачастую забывают обновить, и это — главная ошибка всех разведывательных или наступательных операций. — Диктатура вас не интересует, смею предположить, потому что она все же победила, пусть и застыла во времени, приобрела новые лица и названия, и потому понятное, знакомое вам обсуждать не хочется. Это скучно, так? Мальчик по имени Хироши Тамия тянет руку. Маюри улыбается. В честных, смотрящих прямо в лицо собеседнику янтарных глазах, она угадывает хорошего человека, а, значит, первого коллаборациониста. С него и стоит начать: этот загорится, не понимая, каким ветром и откуда принесло огонь. Зато горевать будет долго, когда пожар унесет все жизни вокруг, и его заставит догорать в одиночестве. «Прекрасный кадр. Жги.» — благословил бы ее их штатный профайлер, оставшийся в Токио. Все фотографии и личные дела уже месяц пылились в архиве его столичного офиса. — Вряд ли единоличная диктатура способна победить. Диктатор в первую очередь — человек, и рано или поздно он перестанет выдерживать клетку собственного трона, в которой он вынужден проживать жизнь пленника собственных идей. Класс зашептался, зашевелился как тронутый внезапным ветром пробужденный от долгой дремы лес; хамоватый и грубый весельчак Яков высоко присвистнул; а ледяные синеватые губы, ради которых затевался цирк, дрогнули в легкой, всепрощающей улыбке, и спустя миг вернулись в исходное положение неприятия всего сущего. — Идеальный ответ, Тамия-кун, вот только ты говоришь так словно, разумная часть системы состоит из одного диктатора. Где же остальные люди? Скажешь, что у остаточной, но формирующей большинство биомассы — отсутсвует воля к принятию решений? — Массовый психоз… — отозвался со своего места еще один отличник, однако, скорее все же математик чем гуманитарий, и потому зачастую произносящий вслух теоретическую истину, к практической выгоде познания которой, однако, его приходилось подводить за руку, будто дитя. Такузу Суда выдает по меньшей мере три академических определения, не разбираясь в анатомии живого человеческого чувства, приплетая реактивность истерии ко всем слоям подчинившихся. Воздух будто бы сгущается, как и краски на лицах разговорившихся, задумавшихся парней, будто прилив свежих, настоящих мыслей сделал их немного живее обычного, отогнав гнетущие, тяжелые предчувствия, что смогом окутывают каждого погрязшего в Кейко. *** — И снова вы сливаете все в общий котел, будто и не существует личности. Однако, достаточно лишь одного человека, который может подняться против своего лидера — такого же человека, что и его босс. Знаете ли вы, что одиннадцатого сентября в Соединенных Штатах могло бы и не случиться? Уйдя в далекое, абстрактное — конкретное озарит их. Маюри не замечает, как покидает постулаты общепризнанной, затерянной в веках истории, уходя в криминальную хронику. Как жаль, что дети не понимают главное — от убийств, траура, трагедий, историю отличает лишь количество пройденного времени и пролитых слез, о которых никто по прошествию стольких лет и не упомнит. Урок переходит в перерыв, но дискуссия никак не остановится. Ни у кого не появится мысли уйти. Многие придвинулись ближе к учительскому столу, когда Маюри закидывает ногу на ногу, и внимательному глазу заметна линия женского чулка. Хироши Тамия не позволяет себе отойти от собственной парты, чтобы разглядеть получше. Почему-то такая арена выдается ему скорее площадью демократического полиса, на которой пусть правила хоть и негласны, но если перестанут существовать, то суть справедливой демократии — разрушится, так и не успев расцвести в равном многоголосии полемичности принципа. Тамия думает, что если Дафу воспрянул бы от бессрочного сна травматической комы, а Канеда остался бы жив — Тамии бы пришлось лично одергивать их от разреза учительской юбки. Внутри жало еще больнее — то ли от того, что не с кем разделить момент, не похожий на то что было ранее, то ли от того что и самому ему не хватит сил подойти, будто сила Тамии сейчас как и всегда состояла в друзьях, что позволяли себе быть слабее чем Тамия, положившись на него во всем, будто на взрослого. — Да ладно… Вы не интересовались произошедшим одиннадцатого сентября, дети миллениума? Через десять лет это разберут по косточкам — все за вас, а вы даже не успеете сложить об этом собственное мнение, — заводится Маюри, понимая, что огонь горит мерно и тепло, и стратегическая важность активизма Хироши Тамии отступает на фоновый план. — На борту самолета среди пассажиров, захваченного террористами, присутствовал пилот, что мог безопасно посадить воздушное судно, а помешало ему то, что путь к кабине пилота ему не решился расчистить никто из напуганных до смерти людей. Пятеро преступников против целой толпы честных, хороших обывателей в салоне — вы уже знаете ответ, за кем была победа, как не парадоксально, правда? Разумеется, те кто в авангарде — полягут пушечным мясом, а за ними, вполне возможно, и второй, и третий ряд тех, кто принесут себя в жертву. «Вы же хотели узреть чернуху, что омрачает любой путь начинающего праведника, делая его более интересным для легко воспламеняющейся молодой души — тогда вот вам и кровь, и страх, боль и масштаб утрат, что в совокупности очищены синем пламенем благородной цели!» Однако, прикрывая свой главный стратегический козырь собой, выбирая лидера зовом сердца, и что важнее, требованием локальной необходимости, возможно уничтожить того, кто предопределяет твою судьбу, того, кто рвет твою жизнь на части… Выбирать свою смерть, в конце концов, это тот же уровень свободы, что и позволяет выбрать вектор развития собственной жизни. Возможно, только куда менее своевременный. «Просто пойдем отсюда.» — Тсунегава будто слышит с пустой парты рядом такой привычный ему голос Джейбо, ощущает телом порочную усмешку алых, вечно влажных губ. Он не слышал Норимизу Амэю последние три месяца — и ничего о нем, ни капли, ни крупицы новостей. Это было всегда так привычно и в порядке вещей: Амэя засыпает у телефонной трубки каждый день и не начнет дышать, пока не убедится, что на том конце провода голос не принадлежит Тсунегаве. Тсунегава молчит в ответ, пока не произнесет заветное: «До встречи в клубе.» Эти болезненные, переполненные обоюдным молчанием, диалоги могли быть правдой и сейчас, если бы, согласно слухам, юношу не определили бы в местную психиатрическую лечебницу аккурат к часу, когда в Кейко объявили о грядущем полицейском следствии. Если бы здесь, на этом странном уроке, присутствовал Джейбо, он бы не нашел себе покоя, пока его Зэра не проследовал бы за ним прочь, куда-нибудь в бессмысленность школьных чердаков или тишину библиотек, в которых Джейбо все равно не откроет ни единой книги. Затем он обязательно спустит своему Зэре штаны, и позволит ему спустить себе в рот. Звучит как бред из прошлой жизни, о которой помнишь ночными видениями: «Ты же знаешь исход, Зэра? Мы попросту убьем всех в конце.» Джейбо поднялся бы с разодранных колен, и губами, которые знают каждый из смертных грехов, он бы коснулся чистого рта Зэры, пламя речей которого должны разжигать самые невинные из сердец. «У нас еще целый день уроков и занятий, не забыл? Мы пока еще вынуждены быть людьми.» Отстранится не получится, когда оскверненные губы передают собственную сперму Зэре, и несколько капель лениво стекают по углам, очерчивая подбородок, пачкая шею и свежую, белую рубашку, и Тсунегава с ужасом понимает, что школу вновь придется прогулять из-за такой мерзкой, неподвластной ему мелочи. «Если бы мы умерли от рук друг друга — в тот же миг бы стали богами, » — взгляд Джейбо поглощает, жрет его, а руки — снова ласкают, и ловкие длинные пальцы становятся все более нетерпеливыми. Зэра уверен, скальпель между пальцами Джейбо — ближе, чем ему кажется. — «Ты знаешь?» Он знает. Тсунегава не шелохнется со своего места, будто прикованный. Эти побеги пустыми школьными коридорами в заманчивое никуда всегда утомляли его, особенно когда финал оказывался неизменным. Тсунегаве всегда плохо давался бег. — Программа новейшей истории не успела включить упомянутые вами события, сенсей, — он скажет Маюри, когда они останутся в классе наедине. Тсунегава и спорить не станет, что его армия потерянных бестолочей столпилась у закрытых дверей кабинета, навострив уши. — Тогда расскажите им про судьбу честного человека. Разве они знают, что это такое? Разве Маюри знает? Время изучения всемирной истории никогда не хватает, когда под рукой неизменно находятся газеты со свежей, исполненной еще горячей кровью, криминальной хроникой. Из новейшего в местной прессе: Наоюки Огино. Он застрял в пропасти между двадцатью и тридцатью, когда возглавил атомную электростанцию своего города (что совсем близок к Кейко), вступил в конфликт с местными властями и был загнан в сточную трубу тонуть в болоте человеческих нечистот, ибо держался собственных политических решений. Маюри не удивлена, что именно это выцепил юношеский глаз Тсунегавы в новостных сводках. Смерть была частью и зачастую результатом ее работы и потому — именно это первое что она видела, поравнявшись с жестоким детским взглядом. Удивительно лишь то, что они смотрят на печатный заголовок — одновременно, словно соревнуясь в том, кто окажется пионером в опрометчивых, очевидных выводах. Маюри не участвовала в этой истории, однако, подобные инциденты копились завершенными личными делами на рабочем столе ее босса как данность. — Это были вы? Мы. Одна из заповедей бюро расследований: подвиги не делятся на свои и чужие. Добродетель — суть плоти единого, коллективного организма, точно так же как и порок. Все содеянное прощается в равной доле перед коллективом. Босс милосердно прощает незнание заповедей. Поясняет ей, как неразумному ребенку. «С ним разобрались его же люди. Если ты понимаешь функционал экосистемы, твои руки остаются чистыми всегда.» — Элагабал новейшей истории? — Маюри не выдерживает, улыбаясь Тсунегаве, возвращаясь к нему из омута своих воспоминаний. — Этот император значился на полях последнего конспекта вашего прошлого преподавателя. Земля ей пухом. И ему, императору. — Был ли он злом, ибо он боролся за, то во что верил? Хотите это предложить? — Тсунегава улыбается, словно он — ее зеркало, продолжение мертвой мысли и отражение, а не человек живой. Ей кажется, что она общается с кем-то слишком хорошо знакомым ей. — Нет. Не пытайтесь отыскать зло, ибо зло всегда остается неназванным. Зло — это не слово, а действие, то что осталось за кулисами. Постыдный газетный заголовок и смерть, такая же, принадлежат жертве, которая всегда будет оправдана. Грязь, в которую окунули честность диалектических принципов — никак не может быть злом. Элагабал — похоронен историей глубже Нерона, и уж куда надежнее чем Гитлер, о котором говорить сейчас так старомодно. Чем бы они ни были — не разобрать. Глубоко под землей все становится грязью. А победители, что пишут историю, могут себе позволить быть кем-угодно. Маюри не воспринимает это как партию, но и не должна. Он ее ученик, как и все, а урок — не более чем прикрытие задания, за которое ей слишком щедро заплатят в конце. Тсунегава ребенок — сколько бы взрослой скорби и изящных оболочек для умных слов в нем не накопилось. Она протягивает листок, что он заполнил днями ранее, в котором заместитель директора призвала учеников изложить свои домыслы о подозреваемых, замешанных в деле о пропаже нескольких людей, связанных со средней школой для мальчиков в Кейко. — Почему ты записал свое имя? — она поспешит оправдаться. — Отныне я ваш классный руководитель, и я узнаю, что происходит. То что он совершил, не слово, а — действие. Зло. Не так ли? — Потому что это правда. Как вы нас учили сегодня, сенсей? Лечь на живой щит из людей, расчищая коридоры грязи и пробраться наверх, устраняя ненужное? Вы назвали это добром. — Тсунегава флегматично перебрасывает ленту школьной сумки через плечо, собираясь уйти до того, как она его отпустит. Да и после школьного звонка — она ему — не власть. — Кто-то же должен воспользоваться вашим советом, до того как его переосмыслят бесчестные люди. Те что прячутся в закулисье. «Вы-то сами знаете, на чьей стороне, сенсей?» На секунду ей кажется, что она понимает о чем он. Слишком очеловеченный переход на личности. Он знает, что ему ничего не грозит и он показывает это слишком хорошо для своих четырнадцати. Никаких улик — не прямых, ни косвенных, однако… «Рассмотришь его,» — диктует начальство. — «И только. Других не существует.» Когда Маюри останется одна, она долго изучает имена в классном журнале. Нервная ладонь сжимает имя Тсунегавы на форматном бумажном листе. Она достанет такой же, вписывая между синих печатных линий имя совсем другого мальчика. *** — Получается так, что и сегодня ты не придешь? — Это ее последний шанс. Канон редко можно застать предающейся праздным разговорам по телефону. У нее нет подруг, и наверное их не было никогда. Никому, кому она могла бы разрыдаться в ночном телефонном звонке, исповедуясь. Зато — в противовес, у нее всегда были деньги — одна из немногих в этом городе, она принадлежала к жалкой горсти местной самопровозглашенной аристократии, без роду и племени, поднявшейся лишь за одно, родительское поколение. Канон чудовищно мила, она согласится, даже если не согласна, отдаст последнее, даже если сама в нем нуждаются, а в ее лицо можно вглядываться вечность — пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь неправильное в этой божественной сверх симметрии. После того так Канон исчезла из жизни людей своего города, а, затем, появилась вновь, никто будто и бровью не повел. Люди рождаются, с завидным стоицизмом проживают свои отвратительно скучные жизни, будто по расписанию прерываясь на рутину вечернего шоу, будоражащего основные инстинкты, а затем — вдоволь надышавшись — умирают. Канон — не исключение из общей складности алгоритма. И все же, в один момент, за такую короткую жизнь она успевает стать центром их бесславного захолустья, заполнив новостной вакуум бесконечных человеческих вечеров: даже если она захочет открыть рот и кричать — ее не услышат. Избранность, красота, совершенство — не имеют право на падение. Это дополнило совершенство ее безукоризненной картинной молодости: люди Кейко любят ее как любили бы музейный экспонат, ненавидят — как всякого, что заявляет, что лучше, не прикладывая ни капли усилий во имя поддержания собственного величия. 
Ее мать была щедра на интервью — едва ли не впервые в жизни, если это не касалось работы, и самым важным аргументом ее заботы оказались нанятые по случаю пропажи дочери частные детективы из соседних городов. Когда Канон возвращается домой непривычной дорогой, подгоняемая непривычным мужским, юношеским: «А дальше — сама.» — на ней даже чистая одежда и ни одной капли крови на теле, и мать не поверит ни единому ее слову. Проводя ее, этот пугающий юноша, Зэра, успевает выудить из Канон все честные и полные ответы. Ее мама — руководящий инженер и действующий директор местной исследовательской и металлургической монополии. Они живут вдвоем — в богатом и одиноком доме на окраине города (почти там же, где располагался безбедный дом Норимизу Амэи). Зэру не удивляет такая удача: это весьма предсказуемо, что красоту порождает красота, куда более непонятным остается ему собственный феномен, когда, его, гения, породил захвативший в плен небеса Кейко токсичный смог и соитие двух пропащих людей… За секунду до прощания, Зэра останавливает ее за плечи, легким касанием, но только потому что на перчатках его — запекшаяся, черная кровь. — Ты же запомнила то, что надо сказать? Канон кивает. — Ты скажешь мне свое имя? Глупый вопрос. Вскоре, он наверняка представится им для ее матери, а его друзья, оказавшиеся при свете дня никак не палачами, а обычными веселыми школьниками, назовут его правильно. — Ты никогда не назовешь меня по-другому, кроме как Зэрой. Зэра знает, что как бы она не поступила — она не способна ему навредить, однако, столкнувшись с Канон хочется начать верить хоть во что-то, даже если его единственной опорой будет собственный самообман. «Меня похитили, мама. Робот, огромный как скала. В плену меня удерживали мальчики — все — не старше четырнадцати. У них — свое королевство.» Мать восседает в собственном кабинете, в кожаном кресле с высокой спинкой, окаймленной резьбой ручной работы — и это похоже на трон больше, чем на что-либо еще. Канон отшатывается: никуда она не сбежала. Дома нет, это — очередное измерение все того же пространства заброшенного завода, где казнят, где милуют, где сбываются все самые дикие мечты, все — да не ее. — Надеюсь, ты предохранялась? — и добавляет, подзывая дочь к себе ладонью: для пощечины ли, или для того, чтобы вернее нащупать правду в ее огромных темных глазах. — Детективы искали тебя по всей префектуре. Мои конкуренты оказались чистыми, едва ли не впервые в жизни. Мы готовились к выкупу. Но ты, оказывается, всего лишь хорошо проводила время, почти совсем как твоя сестра в свои четырнадцать. — Маюри было шестнадцать, — это первое, в чем Канон хочется опровергнуть мать. И плевать, кем она считает саму Канон, и все равно, что обнимать своего ребенка, что еще часом назад был объявлен в розыск, для Михару-самы дело второстепенное. Маюри неприкасаема, как и отец, которого Канон помнит только затертыми кадрами младенческих видений. Сильные руки, подбрасывающие ее к синему небу, мороженое, стекающее по ее детским ладошкам, такое сладкое, если слизывать быстро, и приторное до слез — если медленно; традиционная ярмарка, на которой отец неминуемо не попадает в цель в шуточном, игрушечном тире, но все равно купит ей призовую игрушку, которую надо было выиграть в честном бою. Маюри старше Канон на целых десять лет. Она помнит все это куда лучше — и потому бесценнее всех на этой планете. Вот и сейчас Канон едва сдержит слезы, упрашивая, умоляя, во время своего первого после возвращения домой телефонного звонка. — У тебя же есть дом, Маюри. Ты всегда можешь в него вернуться. «Ты обещала забрать меня с собой, с самой первой минуты как покинула меня. С самой первой минуты я не прекращала ждать.» Воздушные замки разбиваются насущным, простым, земным: — Я остановилась в отеле неподалеку, я хочу прислать за тобой такси, — сестра не поменялась, делает, что хочет и как знает. Но, как и всегда, она не знает ничего, подобно Канон придумывая воздушные витки собственных реальностей. Канон — играет в небесах, Маюри — заигралась на земле. Канон пытается воевать, и пока что, по традиции, у нее это получается отвратительно. Куда лучше она умеет называть ненависть любовью, и прощать должникам их долги. — Когда меня украли, у меня был шанс, всего минута на звонок. — Канон помнит, как кто-то из мальчишек принес на эту странную, полусгнившую заброшенную базу телефон — сотовый — именно такой имелся в распоряжении у ее матери для особо важных звонков, крупный, устрашающий длинной антенной, он оказался удивительно тихим, и оставленный без присмотра, позволил бы Канон победить, не двигаясь с места заточения. Токийский номер Маюри набрался по памяти быстрее, чем Канон успела бы написать иероглифами собственное полное имя. — Ты не ответила. — Тебя никто не похищал, Канон, — отвечает Маюри, сглотнув, потому что согласиться — означает приехать домой, и позволить своему прошлому обойтись с собой по собственному разумению. Мир окажется прочней, Маюри вновь окажется шестнадцатилетней. — Ты сама сказала мне, что это был сон. — Неужели… ты поверила? «Это сон, сон.» — шептала Канон, отмывая на ощупь что-то безобразно белое, липкое со своего лица. Она не открывает глаза, а, значит, что бы не произошло, это был просто сон, что поможет ей пережить самые страшные времена. Она не посмотрит на него ни за какие уговоры, что даются ему так просто, будто выдуманные хорошим писателем сказки, она послушно принимает в рот ткань перчатки, что неизменно натянута на его ладонь, когда они остаются вдвоем. — «Сон.» Канон понимает, что стоит бежать, ибо в этом городе бежать — всегда лучшее решение. На грязных индустриальных улицах она больше не встретит Личи, к которому можно прижаться как в несокрушимой стене мужской крепости. Он не ответит простыми словами послушания и согласия, потому что любит как умеют лишь настоящие люди, которых Канон не встречала. У хороших людей всегда такие сложные ответы и короткие жизни. Его микросхемы спрятаны у Канон в подушке, и если помечтать, можно даже представить осязаемым то, что спят они вместе, щека к щеке. Канон прижимает к себе подушку в форме улыбающегося сердца, слыша как вздрагивают микросхемы при каждом ее уверенном шаге вперед. Обветшалая по фанерным краям дверь бедного дома откроется, и Канон, как подобает воспитанной гостье, протянет встретившему ее маленькому мальчику коробку дорогих заграничных конфет. — Мама, ма-а-ам! Кого принесло к нам! — зовет десятилетний мальчишка занятую Хироюки-саму, и она отмахивается, пока не ловит взглядом явление чистой человеческой красоты. Маленький Хироюки совсем не похож на своего старшего брата, и мать обоих мальчиков также совсем другая, чем ее старший сын: в раскрытых книгах их живых лиц с простыми, грустными чертами читается вся бессмысленность прожитых ими дней. В этих двоих никогда не было сказки, однако, это и не плохо, учитывая, каким страшным, бесконечным падением может оказаться финал фантастической истории. Канон кивает, кланяется, дрожит в плечах, упуская момент, когда Тсунегава появится, не позволив ей и слова более проронить. Он все скажет за нее. Если бы только слова были нужны. Канон кажется, что его семья и не подумает постучаться к Тсунегаве, даже если он будет ее убивать в этой комнате со внутренним замком на укрепленной двери. Он не спрашивает, почему она снова здесь. Возможно, понимает все, а, возможно, слезы на ее глазах признаются во всем за нее. Она прижимает к себе подушку с микросхемами Личи, так, чтобы она оказалась аккурат между их телами. Кровать Тсунегавы уже расстелена, и Канон ужасно устала. На улице почти полночь. Даже если Канон вновь исчезнет, мать и даже сестра, что снова появилась в ее жизни, подумают, что это очередная фантазия четырнадцатилетней девочки, подростковый бред и жажда приключений. Канон ведь не способна на взрослый, продуманный поступок. «Отвернись, » — она надевает пижаму, и отворачивается сама, будто не Тсунегаве адресован приказ. Многие ее ровесницы уже требуют от отцов купить им шелк и от матери — пошить им настоявшую женскую сорочку. Но Канон рада нежится в легких хлопковых брюках и рубашке с изображением мультяшных героев из ее любимого детского аниме о роботах, и хорошо бы, чтобы в этом первозданном уюте и протекла ее жизнь, подобно тихому, блаженному ручью в райском оазисе Эдема. Она так и не обернется к парню, когда уляжется на расстеленный футон. — Если захочешь что-то делать со мной, не смей меня будить, — если это цена за побег, единственный из возможных, то Канон придется научиться платить. Она не знает, пытается не вспоминать, что было с ней, пока она спала, поклявшись себе не прозревать, пока мальчики, что пленили ее — бодрствуют. Она помнит белые пятна на синей юбке, собственную шею в синих, болезненных, словно трупных, пятнах, волосы, что так редко оказывались приглаженными в красивую прическу, и ничего — из того что сойдет за вещественные аргументы взрослого. Канон не знает, что с ней. И когда Тсунегава просто обнимает ее за плечи, со спины и гладит так словно никогда не причинит ей зла, ей хотелось бы закричать, только бы сон не крал ее у реальности Кейко с такой световой скоростью в свое размытое, теплое, космическое никуда. *** Не удивительно, что он понравился ее матери с первого взгляда. Как и то, что ее мать, что меряет это мир прибылью и деньгами, предоставляет Тсунегаве площадь для собственной исследовательской мастерской. Их завод дарит стипендии местным техническим колледжам, но чертежи и расчеты Тсунегавы на голову выше, чем то, что могут создать своими головами самые талантливые из студентов. Ее мать впервые довольна. — Прекрасный выбор, — она перебирает волосы Канон, которая с недавнего времени стала ненавидеть этот жест, но так и не может себя заставить отвести чужую руку ответным насилием собственного физического воздействия. — У него большое будущее. Постарайся не вести себя как обычно. 
Выброси сказки в корзину для бумаг, научись краситься, заведи модных подруг, но не приближай, и научись наконец чему-либо, что поможет тебе занять свое место под солнцем среди взрослых. «Ты знаешь, что он хочет уничтожить все, во все ты веришь? Мир будет уже не тот, когда взойдет он.» — Неозвученные слова заглушаются глотком от слишком крепкого черного чая, который Канон обожает пить с сахаром. — Не пей, это плохо для зубов и веса. Тебе сделают другой, тот, что тебе можно. — Мама, мне всего лишь четырнадцать. Четырнадцать лет — тоже валюта. Детям всего четырнадцать. Тсунегаве, его юным подмастерьям, которым он делегирует поручения, и Канон. Не единому их слову не поверят, лишь действиям. Потому они снова приступают к работе, с таким рвением, будто на этой взрослой земле их более ничего не держит. Собрание клуба происходит неопровержимо в субботу, и пятеро мальчиков, почти уверовавшие в распад всего, о чем знали, растеряют весь гнев и все вопросы, когда видят перед собой хирургическую чистоту новой исследовательской лаборатории, оснащенной всем, о чем и взрослый не позволит себе помечтать, если только не исполнит виртуозный прыжок вверх по шаткой социальной лестнице из поверженных голов и позвоночников, вставших на пути к мечте. Зэра действительно бог. Покидать клуб более не хочет никто из них, хотя еще недавно, едва ли каждый — готов был проклясть любую из заповедей. Трон над ними более не возвышается, Зэре он попросту не нужен, как не нужна корона пророку, мессии, что творит чудеса, деньги из воздуха, вино из воды силой собственного слова. — Ты же хочешь, чтобы Дафу вернулся? Условие лишь одно: затем он вернется в наш Хикари клуб. Зэра даже Тамии не позволит отвертеться, произнеся Христово: встань и иди. В конце концов, именно своими руками Тамия нанес этот страшный удар своему лучшему другу, но Зэра, как и положено богу, исправит все за своего нерадивого адепта. Без устава не существует системы, рушится благородство цели, детерминированность пешек. Дафу нарушил закон — и был казнен, да, и вовсе, как оказалось, помилован, ибо жив, не убит. Само провидение дарит грешнику второй шанс. Мудрый, всезнающий Зэра не даром поручил такое смертельное дело Тамии и его дрожащим неуверенным рукам. Государственная стипендия Зэры, одна из нескольких, что оплачивают земное существование его таланта, покроет все затраты на насущное лечение — и он щедро дарит деньги Тамии, будто с неба отсыпает. Тамия и за год не заработает столько, даже если будет помогать отцу что есть силы, станет его лишними руками на тяжелой мужской работе. Что же делать с поруганной честью Тамако, с мертвым, покоящимся под землей Канедой? Вопрос глотается, застрянет комом внутри и помешает вдохнуть. Но у Зэры и на это существует ответ. — Джейбо — вот кто виноват, — в его голосе проскользнуло что-то неуловимое, чему Тамия не найдет правильного определения. — Его больше нет с нами. Режим пережил и пережевал его эволюционным путем, это нормально, Тамия. Мы не вернемся к старым методам, неужели ты не видишь? Нико по-прежнему первый, а Тамия пусть будет новыми руками Зэры, вне шахматной доски и ее правил, заменяя место незаменимого Джейбо. Тамия сжимает увесистый конверт, и острые, новые купюры впиваются в него до алых ран на ладони. — Не замарай руки кровью, они еще тебе понадобятся, — это звучит как забавная игра слов, отсылающая в прошлое, детство, которое вопреки ожиданиям, разочаровало их всех. Ведь это же понятно, что эволюционно, жизненно необходимы — жертвы. Одна, лучшая жизнь, питается жизнями куда менее жизнеспособными для того чтобы наполнить мир чем-то по-настоящему более нужным, чем все что, существовало ранее. Зэра не смеется над Тамией, он говорит правду. Вот только почему-то Тамии кажется, что их последний урок истории был о чем-то противоположном, только бы слова не имели простого свойства выворачиваться наизнанку, чтобы подмена сути оставалась незамеченной для большинства. Зэра утверждает, что им нечего бояться полиции. Пока убивали они, дети, на нескольких производствах пропали без вести еще и другие люди: все — рабочих профессий или же важного стратегического назначения для развития завода. Нет тела — нет дела. Ребята смеют робко заявить, что полиция заинтересовалась их школой. Все же труп Канеды найден (в секунду, когда это будет произнесено, Тамию вновь охватывает порыв разорвать в клочья деньги, щедро подаренные ему Зэрой на лечение Дафу), как и тела их прошлогодней исторички и надоедливого хулигана Хасамото-куна. Однако, и здесь — все так просто. Им, обновленному, переродившемуся Хикари клубу остается лишь только уверовать. То что они всегда так хорошо умели. — Хасамото — сын инженера металлургического предприятия, сенсей — жена главного бухгалтера того же печально известного завода. 
Разве не чудо ли? Если не черная звезда, то что еще может соединять между собой великолепный, стройный пунктир этих последовательностей. — Однако, если вам нужны гарантии — я подарю их вам, — Зэра щедр, ибо — император. — Вы знаете чье имя я записал, сдав его полиции, и его обладателя, как вы видите, среди нас нет. Это звучит как единственное решение, однако, если это и правда так, то почему и как объяснить то, что Тамии вовсе не легче, от того что никто из них, молодых, красивых, живых, более не пострадает. Джейбо изнасиловал его сестру, Джейбо сделал все, чтобы разрушить их клуб, надругаться над судьбой каждого, и тем не менее будет ли это выходом? И почему лица других парней возрожденного Хикари клуба просияли как чистые монеты, без единой зазубрины злого и мутного сомнения? У ног Зэры, на большой и мягкой подушке, будто очередной человек для развлечений, о которых не говорят вслух, восседает силуэт с мягкими, нежными чертами. Волосы заправлены под твидовый форменный пиджак частной школы, тонкие руки переминают страницы потрепанной книги в голодной, сочащейся испугом, нервозности. Если бы Канон не повернула свое лицо к нему, почувствовав вес настойчивого взгляда, Тамии бы показалось бы что как и в старые страшные времена перед ними — Джейбо, восьмерка, замыкающееся звено их клуба, — с исчезновения которого начнется новый виток их теперь уже взрослого самоуничтожения. Лицо Канон ласкает холодный матовый свет люминесцентных ламп, как когда-то черты Джейбо подсвечивали одинокие и редкие солнечные лучи, пробившие себе сложный путь сквозь дыры в ветхой крыше их покоящейся с миром старой штаб-квартиры. Красота всегда одинакова — в чьих бы ликах она не воплощалась. Тамия не знает — поменялось ли что-то от перестановки слагаемых, отныне окутанных в белые исследовательские одежды вместо привычной смоляной школьной униформы, так случайно и выгодно походящей на нацистскую. *** Нико не знает, зачем он исповедуется Канон. Он едва знает ее, никогда не был приставлен к ее уходу, кормежке и защите. И если представить, что сейчас она так же очеловечивает понятие красоты у ног или на коленях у Зэры, то всем наконец становиться заочно, но кристально ясно, чем на самом деле был Джейбо, и что держали его изящные пальцы вместо гаечных ключей, шестеренок, калькуляторов и механизмов. Так и Канон теряла свою святость, словно осеннее дерево — тяжелую, мертвую листву. Возможно, она знала ответы на все нужные им вопросы. — Я думаю, что убил человека, — скажет он ей на их обеденном перерыве. Канон отвлекается от своего привычного чтива о принцах и о любви, бесшумно закрывая книгу. — Ты не можешь убить человека, — она ответит ему просто, будто может знать. Маленькая девочка, не смыслящая ничего ни в мироздании, ни в микросхемах, разрушившая их храм и создавшая новый. — Ты — не можешь. «Нико, — из ее уст все звучит как легкий взмах ангельского крыла, главное не задохнуться в этих обжигающе мягких, мелких как крохи, ангельских перьях. — Проверь, если чувствуешь. И почему мальчикам вашего возраста так тяжело сделать один-единственный порядочный шаг вперед?» Необязательно бежать марафон, сшибая людей и империи на своем пубертатном пути. Не обязательно ломать двери, когда в них можно просто постучать. На этом отрезке рассуждений о женской премудрости, Зэра осмеял бы саму возможность свободы воли для каждого человека. Ведь если и богами водит черная звезда, то обыкновенные пешки не могут знать ничего за четкими гранями своей доски, вектор и стратегия движения которых предопределена их формой, их краткий шаг происходит по командованию того, кто вне игры и всегда, в любой момент может перевернуть арену верх дном, устраивая библейский апокалипсис или продолжить игру, доводя солдат до последней клетки на полях противника, возводя в генералы, или принося в жертву такой же пешке, облаченной в контрастно противоположную униформу. — О чем вы говорите? — Зэра отвлекается от новой шахматной игры, и бросает взгляд к собственным ногам. Канон могла бы сидеть у него на коленях, встать напротив него, взглядом требуя отдать ей его место, если бы хотела, но вместо этого она продолжает делать оскорбленный вид, не отрывая от себя глупую детскую подушку с микросхемами робота, которого Зэра уже давно перерос, оставив устаревший дизайн и концепцию будто бы в прошлой жизни, и делать вид, что именно так она хранит свою верность принцессы единственному и вечному прекрасному принцу. — Нико влюбился, — отвечает Канон, и Ишикава заливается горячей краской, пусть и через минуту он приходит к рациональному осознанию, что остальными ответами неминуемо пришлось бы отчитаться перед своим императором. Существовали ли заповеди после того, как Канон полгорода видело, бегущей домой к Тсунегаве, а тот — даже и не думал отрицать содеянного. Еще одна взятка. Сыр в мышеловке, пока капкан заново не захлопнется. Когда Нико думает, что убил Джейбо той ночью, он понимает, что может одним росчерком ножа перечеркнуть всю их восставшую из руин империю. Разорвать портрет вождя Зэры напополам одним единственным движением. Это — больше, чем предательство. Это сравнимо лишь с тем, на что был способен сам Джейбо, сплетавшего паутину интриг, обвязывая нити вокруг конечностей каждого, кто попадал в поле зрения, оставляя после себя дорогу из висельников и распотрошенных мертвецов. Пока Нико до испарины на лбу собирается со словами, силами и мыслями, думая, как преподнести правду своему императору, Зэра бросает ему вниз легкую, спокойную улыбку человека, что не способен удивляться: — Тебе нужен выходной, айнс? Нико понятия не имеет, что ему нужно. Без Зэры и этой стерильно белой реальности не обойтись — это известно наверняка, и именно поэтому — Нико сам, без постороннего вмешательства решит вопрос с Джейбо. Под окнами дома Амэи так сложно что-то разглядеть. Нико умеет воровать то, что находится на расстоянии вытянутой руки, без оград и предупредительных знаков. Здесь же — твердый кирпич стен богатого дома. За окнами — пируют. Взрослые, одни лишь взрослые виднеются армией широких спин за семейным приемом или банкетом. За что-то поднимают бокалы богато украшенные браслетами, кольцами и золотыми часами руки; кому-то они кланяются, возможно, гостю, скрытому в глубине изысканно обставленной комнаты. Нико не простит себе эту слабость, но он не может остановиться рассматривать, насколько щедр этот ломящийся от деликатесов стол. Не похоже на то, чтобы Норимизу-сама поминал собственного сына, не похоже, чтобы так прощались даже со злом. В конце концов, если задержать Амэю в насильном одиночестве домашнего ареста на несколько лет, его голова по-взрослому опустеет, лишившись всех наполняющих ее безумных идей и возможностей. Перед ним окажется лишь стопка медицинских энциклопедий да лекционный зал хирургического факультета. Предприимчивый отец заткнет деньгами каждый фривольно и не к месту открывшийся, упомянувший о былых и темных временах рот, и Амэю женят на какой-то глупой, богатой наследнице, что поведется на его сказочное лицо, королевские руки и прилагающийся банковский счет, сочтя его своим принцем. Время пережевывает всех, думает Нико. Ничего более страшным не будет как оказаться единоличным убийцей. Подставить Зэру, уничтожить золотой век их клуба, у самого подножия лучащейся славой хронологии новейшей истории. Они создают нового человека. Робота, неотличимого от человека. Человека, неотличимого от бога. Машину, в котором робота не признает даже самый внимательный… Если Нико поймет, что он убил Джейбо, ему придется покончить с собой, забрав с собой в могилу каждую из вереницы нераскрытых тайн их города. В конце концов, оставить Тамию после себя под номером один совсем не страшно. «Будь я проклят.» За столом будто слышат Нико, оглашая тост, благословляя ненависть. Когда кубки с вином поднимаются вверх, на длинный дубовый стол вихрем вздымает демон. На нем расстегнутая форменная рубашка средней школы Кейко (до которой он уже, вероятно, никогда не доберется, как и сам Нико). Демон похудел — и школьные брюки, со швами, распустившимся у самых ступней, едва держатся на нем, волосы отрасли и закрывают лицо так, что не разглядеть ничего, кроме пламенеющего алого рта. Он читает по памяти речь. О свободе, о правде, о ценности народа, который никого более не интересует, на чистом и сильном немецком. Слова не имеют никакого отношения к их настоящей реальности — не более чем вырванные из контекста цитаты давно почившего старины Гитлера — все, что Нико догадывается, исходя из глубины собственных познаний языкового самоучки. Все до единого голоса замирают в зале — и Нико даже сумеет немного услышать Джейбо, а не только прочесть по губам. Тонкие ступни давят чей-то деликатес, неожиданно переворачивается чей-то бокал. До того как Амэю, живого, здорового, невредимого, распнут или закроют так глубоко, что его молодое тело более не увидит солнечного света, кто-то во главе стола, сидящий напротив отца Амэи, там, где падает только непроглядная тьма и не развидеть ничего кроме пары поднятых к потолку рук, раскатисто смеется и начинает восторженно аплодировать этому вселенскому безумию. И странные взрослые продолжают банкет под смех Амэи, что смешивается с горечью стекающих по белому лицу слез. Нико едва не задыхается от гнева: «Он сдаст нас с потрохами.» Именно так, как обещал ему сам Джейбо.