Пепел

Послесловие Королева (Амэя) Он был неуправляем. Господину Хироюки часто говорят о том, что легче было бы убить Норимизу Амэю — последнего выжившего человека из прошлого следователя. — В противном случае, однажды он пойдет на опережение, и первым решит нажать на курок. — Продавливает свои интересы старший агент Каору. Он знает, что за этими кабинетными дверями решается судьба всей конторы, не то что его собственная. Эти слова всегда звучат вслух для коллектива, унылая репетиция кропотливого масштабного заговора, и никогда и намеком — напрямую для Хироюки. В той, слишком далеких для агентов безопасности стылой и черной как непроглядная, космическая материя черной дыры, все настолько непонятно, что протянув туда свои вооруженные руки, они могут не сомневаться: их оторвут. По локоть. Как за воровство. В странах, где единолично правит слово лишенного связи с реальностью тирана. Норимизу Амэе двадцать один — и он совершеннолетен согласно всем законам мира. Теперь это взрослый высокий мужчина, и все же с тонкими, мраморно белыми чертами репрессированного в свои лучшие годы принца, снизошедшего в отвратитетльный цветной взрослый мир из дореволюционных утопий черно-белых фотографий. Горящий огнями всех кровопролитных войн взгляд, он, кажется, сам пострадает от собственного инферно, сгорит сам, но только после того как убедится, что остальные — обернулись пеплом. Вороные волосы касаются острых, увековечивших подростковую худобу плеч, и думается, росли бы дальше, противясь любой приличной стрижке, если бы господин юноши позволил бы, заходя слишком далеко в игнорировании простых человеческих приличий. Голосом, окрепшим и глубоким, меняющимся настроение и векторы ветров подобно погоде в жестоких штормовых тропиках, Амэя произносит отвратительные вещи одинаково спокойно, не отличая красоту от уродства своих деяний. Кажется, что за него в ответе сам Люцифер, которому вконец осточертело человечество. Слишком красивый для молодого мужчины, похожий на обращенного в лучшего из людей падшего ангела, Амэя приберет к рукам все бразды правления, не подавившись. ... Как не давится членом их босса, пытаясь стать как можно более шумным, дабы быть услышанным всеми и каждым. Одновременно. Будто духом ляжет под каждого, дабы вобрать, ибо тело его — навечно принадлежит одному. «Мой. Мое. Не отдам. Все уничтожу, пережую и сожру. И его, господина, и вас, массовку.» Неужели босс слаб настолько, чтобы не оттолкнуть ногой, не ударить коленом прекрасное, и все же залитое спермой, наглое лицо? Неужели босс силен настолько, что способен сдерживаться, не проронив не звука, зажав в кулаке вороные шелковые волосы своего двадцатилетнего мальчишки, с каждым толчком засаживая все глубже в пропасть лживой алой глотки?.. За ними смотрят украдкой, не смея постучать в приоткрытые двери, прервать, завесить кулисами этой безумный, не сулящий ничего хорошего бенефис, в котором между стонами, шумными вздохами и выплесками спермы на простыни из французских шелков решаются человеческие судьбы. Просто, словно это и не живые тела — а что-то чуть менее ценное, чем фигуры эксклюзивно дорогих, вытесанных из мрамора, шахмат. На корпоративных вечеринках службы безопасности и смежных отделов, Амэя сидит закинув одну длинную, великолепно, неприлично ровную худую ногу на другую. И смотрит. С высоты своего пьедестала, ведь кресло его господина как и его собственное всегда выше, лучше чем остальные. Номинально, по документам, а значит, необратимо — Амэя считается последним выжившим сыном господина Хироюки. Шах и мат. На бумаге — Амэя — недопустимо, парадоксально — но Хироюки Тсунегава-второй. Возможно, мечты и сбываются, вот только вовсе не так как мы этого и хотим. Так случилось и у Амэи, ведь он всего-лишь человек, а не господь или его противоположность, сколько бы не играл в это лживое откровение словами, губами, тонкой своей микромимикой. Амэя шепчет на ухо босса свою правду. Амэя позволяет себе привселюдным жестом законной жены поправлять ему очки, касаться жестокого пиджака и еще более жёстких волос. Опалять ухо горячими губами, страстно нашептывающих очередной слишком сомнительный для того чтобы быть озвученным вслух политический ход. «Уничтожь. Подпиши. Сделай. Ты ведь можешь. Ты же бог.» Наверное, именно так звучит гений мировой правды: мертвыми должны быть все, до самого последнего трепещущего человека, и только тогда в бесконечном космосе бытия наконец-то решится какой-то безмерно важный, самый великий во вселенной замысел. Познав бога, человек узнает себя, и потому возненавидит сразу, и потому поймет почему лишь одно разрушение имеет истинный смысл. И именно в коде смерти спрятанная бесконечно божественная любовь... Отдел службы безопасности смотрят на происходящий на сцене нигилистический хаос, смотрят, не отрываясь, на сцену, где играет Амэя, вбирая в себя все, не выпуская ни капли. Однажды Амэя повернется головой к ним, скосит ртутно-влажный, затуманенный похотью и властью взгляд, к старой-новой команде босса, и румяно-красные, будто подкрашенные губы с неспешной, всемогущей смешливостью произнесут господину свой новый вердикт. Одиннадцать правящих глав их отдела, чей сплоченный общим врагом коллектив включают и старшего, самого приближенного к боссу агента Каору, предаются неустанным размышлениям о том, как выудить из черной штормовой пены морской идущий ко дну корабль, как спасти то, на чем изящным, почти девичьим пальцем намечен бесцветный крест их погибели. Шахматные король и королева. Ферзь, который шагает как вздумается через все бескрайнее поле доски, через головы, трупы и пунктирные условности черно-белых клеток. Король, который всегда пребудет в плену здравствования своего единственного решающего хода в одну клетку, однако, совершенно в любую сторону. «Точно. — Каору приходит слишком простая идея. — «Ему нужна королева. Настоящая. Живая. Внутри которой трепещет теплое человеческое сердце.» — Вам стоило бы жениться. — Предлагает боссу Каору-сан, его ассистент номер один, который в миг станет в конце очереди молящихся на общую кормушку, как только Норимизу Амэя соизволит зашептать свое очередное безумное желание. Хироюки смешливо вскидывает брови, будто ему интересно отвлечься от очередного чрезвычайно серого рабочего отчета. В нем неугодные правительству люди как им и положено преждевременно растворяются в больших и малых городах, их частное имущество за считанные часы обращается государственным или почти что таковым, все вокруг, движимое и недвижимое, разделяется и поддается безграничной власти их следящего за государственной безопасностью отдела… Они — то самое меньшее зло. Как скучно. Как вечно и пусто. Прямо сейчас можно пустить пулю в собственный лоб. — Жена? — неужели боссу нравится эта идея. — Конечно, ты скажешь, что рейтинг моей популярности в столичном обществе стоит повысить именно таким образом. Первая леди необходима, скажешь ты. Каору судорожно кивает. Неужели… все было так просто? Просто никто из них не рисковал подойти к оружейному складу и схватить первый подвернувшийся дрожащей руке нож? Каору достает заранее подготовленное, выверенное всей их командой с феноменальной точностью имеющего лишь один шанс летчика-истребителя, портфолио с заранее подготовленными фото в сопроводжении идеальных, девственных биографий. Все девушки — астенически худые и ломкие, как юноши, у них едва касающиеся плеч смоляные волосы, все — из отборно хороших, порядочных семей, нежные, со вкрадчивыми голосами и плоской мальчишеской грудью. Каору что-то еще несет о наследниках, поняв, что песнь его удалась. О том, что их долго быть несколько. Иначе кто вынесет на плечах непосильный вес этой призрачной, шаткой колоссальной империи шахматных многоходовок и покерных схем. И робко добавляет, что для какого как Амэя наверняка пригодится рычаг. — Баланс? — поправляет Хироюки. — Вот что стоило сказать, но в твоей голове агента спецслужб никак не уживется такое красивое, мирное слово, не так ли? Что ты знаешь о вечности, дорогой мой опричник? Сворованное откуда из далекой заокеанской истории, экзотически красивое, русское слово. Хироюки думает, что не ужинал в одиночестве с тех пор как похитил пятнадцатилетнего Амэю. Пять лет похоже на тюремный срок. Пять лет у него не было абсолютной, поглощающей любой шорох тишины. Хироюки стареет, потому что думает об этом, но признает, что уже не может иначе. Такова природа человека: в финале обязательно будет смерть, и в идеале — ты сам протянешь ей руки, потому что — уже пора, и ты — честен с собой. Босс улыбается. Не понятно — с принятием ли, со снисхождением ли к инициативам своих верных агентов. И все же когда он заставляет Амэю ждать едва ли не впервые, ссылаясь на деловое совещание, наступит минута, которая, кажется, поменяет все. Амэя сам хочет завоевать этот мир — он ведь поймет. Не так ли? Именно поэтому сегодня император позволит себе быть им. *** Господин Хироюки за кулисами объявлен господином министром. Кулуары чинов решили, а он, Хироюки, кланяется, повинуясь. Еще немного — и он бог. Это было так просто, что кажется, вся его жизнь не была прожита ради этого. Ему предлагают буйное, обильное как римский патрицианский пир, празднование, но он ссылается на то, что его будет ждать сын, которой слишком тяжело переживает остервенелые будни медицинского факультета. Амэя опередил, чувствуя все шахматные партии Хироюки на годы вперед: он ждет не дома, а встречает его весь ледяной и промокший от проливного дождя под подъездными дверьми элитного многоэтажного комплекса. Амэе очень больно. Будто его прострелили насквозь. Будто он сам сейчас выстрелит в то, что любит больше всего. Будто от согласен живьем резать свое прекрасное тело на части, бросая еще трепещущие его пульсом куски к подножью Хироюки. Хироюки так устал, что и вправду искренне удивился. Он думал, Амэя будет счастлив складности прекрасного плана: они вновь стали на шаг ближе к бесконечной высоте триумфа. Они получат в руки почти невыносимо-бесконечную власть. Когда ничто в этой стране не будет делаться или создаваться без их участия, но их имена при этом всегда будут скрыты в тенях политического закулисья. Амэе — едва ли больше двадцати. (Один год, о котором он ненавидит говорить, конечно же, не в счет). Конечно же, он не поймет и не выдержит масштаба этих жертв. У Амэи нездорово горят расширенные глаза: наверное, все же что-то он принял. — Ты с ума сошел что ли, милый мой мальчик? Уже сколько лет как. Что… не замечал? Папа. Амэя усмехается и затаскивает своего господина внутрь темного здания, в зале которого так предусмотрительно не горит свет. Теперь они равны ростом, могут поравняться силами. И Амэя даже может сделать вид, что способен причинить Хироюки настоящую боль. Хироюки не перечит ему. Амэя припечатывает своего господина к дверям лифта, нажимает на «стоп», блокируя выход собой. Теперь они почти совсем одинаковы в росте. Это произошло так быстро, незаметно, его, Амэи, взросление, что кажется волшебством. В лифте все же находится место неяркому тусклому свету, в котором кажется, что по возрасту они намного ближе друг к другу чем на самом деле. Плохое освещение всегда обманывает лучше тьмы. — Значит, теперь ты министр. Почти всецело занятый всеми человек. Всеми, кроме меня. — Мальчик мой любимый, как ты не понимаешь… Хироюки считает своим долгом объясниться. Амэя всегда любил эти долгие похожие на инструкции речи. Засыпал под них, целуя руки своего господина, которого он уже давно зовет только «мой» и «любимый». Да, иногда особо сложные истины приходится повторять по несколько раз. Вот как сейчас. Помнится, в первый раз эту речь о неизбежных жертвах из будущего Амэя выслушал Хироюки даже слишком, ужасающе спокойно, а Хироюки сказал также страшно, отвратительно непоколебимо, что одних репрессий может быть, скорее всего недостаточно, на их новой, заоблачной высоте. Потребуется прикрыть тылы чьими-то новыми, громкими именами, да и лучше всего скрепят такие союзы пара выгодных браков. (Да и пара наследников от них же, господина Хироюки, да Амэи, о чем, правда, господин новоиспеченный министр, все же решает промолчать. Придет время, Амэя повзрослеет, поймет, а, может, даже войдет во вкус, попробовав женщину.) Это ведь ничего не нарушит в безупречном механизме их любви. Они по-прежнему будут… — Любовниками? — переспросил Амэя угрожающе бесцветно. — Но ты — мне не любовник. Ты — моя любовь. Ты разве разлюбил меня? — Я говорю тебе: это — формальность. Мы просто распишемся с этими дамами и — все. Да будем изредка выходить в свет парами, держать их под руку. Нет никого краше Амэи. Господин Хироюки знает. Почему Амэя сомневается, не потому ли что усомнился сам Хироюки? Именно поэтому господин считает нужным продолжить, в ответ на гнетуще опасное молчание Амэи. Амэя очень любит власть, и сейчас даже показалось, что в его руке блеснул скальпель, его излюбленное, напоминающее о прошлом оружие. Незаметно, как видение, и не более. Стальное касание смерти по укрытой тонкой кожей сонной артерии. Так же незаметно он начинает раздевать своего мужчину. Но пуговицы слетают сорванные, потому что у Амэе не хватает терпения и сил. Он и так едва сдерживает себя, чтобы не убить его, Хироюки. — Знаешь. Я не позволю тебе… не позволю… — Ты ведь хочешь прыгнуть выше? Еще выше? Разве тебе не тесна эта страна, разве мир не окажется чем-то более достаточным для нас и наших замыслов? Разве не этого мы хотели? — Хироюки взрослый, но пытается умолить безмолвно раздевающего его вчерашнего ребенка с диким взглядом буйно помешанного. — Чем выше ставка, чем больше жертва. Ты знаешь… Знаешь. Помнишь, Хикари Клуб? Им целый мир, вселенная будет мала. Они оба знают, но не говорят об этом как об очевидном. А еще знал бы Амэя, как смотрят на него женщины, девочки, те, что устали от жизни и те, что жить еще не начинали. Хороший аргумент, но как и все остальное из доводов Хироюки — он пролетает мимо. Знал бы Амэя, с какой готовностью женщины сами опустятся перед ним на колени, если бы он позволил. Знал бы, и сам — предал своего господина, потому что… Почему? Да потому что объяснение любому предательству так легко отыскать. Будь то новое тело, к которому ты приставлен господином, новая страна, в которой ты объявлен богом, свежий кусок стейка в дорогом столичном ресторане. Амэя отрицает. Он впервые не верит Хироюки. Не верит ни одному его слову. «Если таково твое завтра, то его у тебя не будет не будет.» Хироюки замолкает. — Нет. — Попросит Амэя, сдавливая его шею свое цепкой рукой. Продолжай. Говори. Я не видел тебя целый день. Я так… скучал по твоему прекрасному голосу, мой император. А императору надоело говорит, но, близость смерти оказывается на практике чем-то и вправду страшным, а вовсе не так как с последних слов тех, в кого ты стрелял. * Что ж свобода выбора для них, демонов, это — святое, что-то на языке небес, на которые они не вернутся никогда… Хироюки почти не страшно. Может, если что-то внутри и подрагивает — то это всего-лишь рефлекс — не более. Господин Хироюки пускается в монотонные, разрывающими нить монолога одинокими глубокими вздохами, пояснения, как такой как Амэя может быть счастлив, если захочет. Впереди целая жизнь. Все что имеет Хироюки — движимое и недвижимое — записано — ныне и присно — на Амэю одного. При желании, Амэя и вовсе может покончить с этим, запросто убив своего вчерашнего, навязанного ему господина. Если дело обстоит так — пусть Амэя принимает решение быстро. Хироюки учил своего мальчика, что делать с трупами так, чтобы их никогда не нашли. Как утилизировать орудие убийства и как спрятаться в никуда, начав жизнь с нуля, будучи уже взрослым… — Давай же. Просто будь счастлив. Убей, если жаждешь остановить меня. Таким образом, ты окажешь услугу многим. А если честно — то и себе тоже. Просто возьми свой скальпель, с которым ты управляешься даже лучше чем раньше, чем годы тому назад, и полосни еще одно горло. Мое. А дальше? Дальше не будет ничего, новая точка отсчета для одного лишь Амэи. Взглянем правде в глаза, будем реалистами, они ведь не с небес упали, выше министерства юстиции они не поднимутся, возможно — какое-нибудь подпольное закулисье, война, теневая торговля оружием и ворованными технологиями, и на этом — жирная точка. И тогда, спрашивается, зачем все это было, происходящее здесь, переменчивое и бессмысленное, как беспокойно снующие в бесцельной суете небес облака? Миллионом больше на счету — миллионом меньше. Вот и все. Амэя залазит алым языком Хироюки в ухо. Вот и весь его ответ на эту блестяще выверенную риторику. В отличии от господина министра Хироюки Тсунегавы-старшего, он не будет лгать. — Неубедительно. Возможно, я отрежу тебе член. А потом себе. Что скажешь? Это бессмысленно жестокое предложение бьет по каждой из его рациональных теорий, как козырный — туз плохую карту. Наотмашь. Хироюки вспоминает, как читал тайно подброшенную ему экспертизу главного профайлера своего министерства. Личное дело Амэи, по законам и протоколам ведомства Хироюки, все же подчинившемуся своду обязательных правил и проходишему все необходимыми психологические тесты и собеседования. Главный психиатр внутреннего подразделения государственных спецслужб, старый товарищ и советник, жаждал увидеть Хироюки сам, встретив его единственной фразой. «Ты сидишь на пороховой бочке. Нет. Ты прошёлся по лезвию бритвы, и оно уже рассекло твои ноги до колен. Ты только почитай это.» — И не собираюсь. — Все демонстративно летело в корзину для бумаг, из которой все же, оставшись наедине с собой, Хироюки позволял себе достать смятые документы психиатрической экспертизы, ознакомившись с ними поближе. Вникая в каждое слово, ныряя досконально и глубоко, как пловец знающий лучше всего остального мира самые темные воды грязного человеческого духа. — Проколи ему транквилизаторы и еще целый список кое-чего, или пусть проваливает в клинику. Ты погляди, Хироюки: антисоциальное расстройство личности, пограничное расстройство, прогрессирующее завладение им бреда сверх ценных идей, а также бреда преследования в рамках стремительно развивающегося шизотипического расстройства, психотическое расстройство с ярко выраженным маниакальным синдромом… — Друг останавливается. — Мне… мне продолжать, Хироюки? — Это ложь. Он — играет с тобой. Он со всем миром играет. Он просто любит меня. Он потрясающе талантливый и единственный, кого я могу сделать собственным наследником. Если бы у Хироюки в руках был бы мир — он бы и его подарил только Амэе. Так говорил Хироюки. Так нужно говорить, потому что Хироюки не ошибается, иначе, почувствовав запах его крови, мир разорвет Хироюки на части. Спустя мир господин министр Тсунегава получил ответ от своего подчиненного, что они вернутся к этому разговору на могиле самого Хироюки, вспоминая о том как министерство юстиции получит посылку с частями тела господина министра. Аккуратно и красиво упакованными. Как новогодние подарки их прекрасному демократическому государству. Как иронично, что такое далекое пророчество сбывается так быстро. Хироюки пытается скрыть, что если в следующий момент его ожидает кровавая смерть, то он пожелал бы умереть быстро — ударом а артерию, висок или прямо в сердце. А можно не жертвовать ничем и никому, вспомнить, что ты — силовик со стажем, и поступить как мужчина, жестоко и правильно. Схватить Амэю, заломать ему руки за спину, и трахнуть, прижав его голову к двери лифта, спустив до колен его джинсы. Возможно, хоть раз стоило это сделать, показав, кто — хозяин, напомнив, кто господин, освежив память. Прекратить эту жалкую щадящую традицию, растлевающую и без того неустойчивый Амэин характер, эти бесконечные вопросы, не больно ли ему, не разрывает ли он, Хироюки, его изнутри, когда трахает больше часа. Почему-то даже под страхом смерти невозможно так долго думать об Амэе, с таким неистовым детским остервенением целующим его в губы, до крови. Но вот от пощёчины — тоже не удержаться. Амэя шумно втягивает воздух, отшатываясь, сверкая замутненным, немного потерянным взглядом. Это не может повторяться вечно, оставаться таким всегда: сорванное выходками Амэи заседание в министерстве, шумные истерики — трагикомические концерты каждый раз, когда Хироюки требовалось отправиться в срочную государственной важности командировку. Эти ужасные женские слезы, когда Амэя хотел его после работы, а Хироюки жаждал просто провалиться в небытие на первом же диване, на который наткнется дома. Конечно же, этого было не избежать. Амэе — двадцать. Но он — уже не ребенок. И это такой же неоспоримый факт. Иногда Хироюки кажется, что он и правда настолько устал, что готов умереть. А Амэя пусть делает с этим гребанным миром все, что захочет. Неудивительно. Хироюки — пятьдесят. Он имеет право до смерти устать. — Да отомсти же мне, черт бы тебя побрал! Будь мужчиной, наконец. — Хироюки начинает злиться, терять самообладание, быть жестоким с Амэей, что на него совсем не похоже. — Вспомни, что я сделал с тобой. Как украл тебя у отца в Кейко. Как закрыл тебя на целый год в квартире будто пленника… Как заставил тебя принадлежать мне. Я хотел трахнуть тебя, каждый раз когда ты появлялся рядом. Даже когда ты был еще совсем… Ты даже не представляешь, что я хотел с тобой сделать и как рано. Тебе было восемь, в прекрасном, богатом доме твоего отца, а я уже не мог… позволить себе находиться с тобой в одной комнате. Тебе было десять — я не мог прикоснуться к тебе так, чтобы потом не прикоснуться к себе. кажется стать человеком — хуже чем я есть уже сейчас, нельзя. Но ты, Амэя показываешь мне новые горизонты. И каждый раз когда я имею тебя сейчас, мне хочется узнать, сколько ты выдержишь, сколько еще нужно, чтобы уничтожить тебя, растворить во мне полностью, до последней клетки. Я падаю все ниже каждый раз. Каждый чертов раз. но что-то удерживает мою руку. Что-то, чему я не знаю названия. такой я человек, Амэя. ты должен знать это *** — Быть… мужчиной? Ты правда… хочешь… чтобы я… — глухо, без интонации, спрашивает Амэя. — Так вот что ты так давно хочешь от меня. Как просто. Ты хочешь, чтобы я был жестоким. С тобой. Ты хочешь, чтобы я был тобой. Это… просто. Даже сейчас я почти что — ты. Амэя рывком разворачивает Хироюки спиной к себе, напоминая, что он сейчас — кто-угодно, но точно не ребенок. Амэя срывает со своего вчерашнего господина брюки, трещит слоями дорогой ткани, и с тяжелым дыханием расстегивает собственные джинсы. С нетерпением звенит пряжка в связывающего взрослые запястья ремня. Они оба молчат, отдаваясь во власть этих неочеловеченных, металлических звуков чужого, постороннего мира суеты материальности. Кто-то требовательно ударяет по дверям лифта, наверное, на первых этажах, нарушая их одиночество. «Эй там?! Вы целы? Помощь нужна?» Хироюки улыбается, повернутый лицом к стене, не видя прекрасных и яростных Амэиных черт, но догадываясь, что слезы юноши смешались с холодным потом и ледяным дождем, еще не остывшем на лице и волосах. Как же он хочет оказаться внутри него, на его месте, однако, видимо, рано или поздно ему и правда придется наглядно продемонстрировать щедрость собственной бессмертной души, проданной дьяволу. Хироюки не сопротивляется, он великодушно готов умереть на руках прекрасного Амэи, если потребуется. Этот урок будет бесценен, и потребуется Амэе в жизни больше всего. Свергать заживо вчерашних богов. Амэя проникает в своего бога вначале пальцами, а затем собственным уже влажным от дикого желания и голодной одержимости членом. Амэя не удосуживается придумать другую смазку, кроме той которая создастся сама из крови его поверженного любимого. — Ты не бросишь меня, не бросишь. Не бросишь, сука. Не бросишь. Никогда. Я убью тебя, порежу на части и сожру твое сырое мясо, но ты — не бросишь меня никогда. И его взрослый, единственный взрослый, с существованием которого он до сих пор готов смириться, прогибается ему навстречу, шепчет одними губами его имя. Хироюки чувствует бескомпромиссный холод стали у своей шеи. А еще — зубы Амэи на сонной артерии, пойди пойми — что страшнее, медленней его убьет. Амэя никогда не любит делать ничего быстро. Амэя задает такой ритм, болезненный, жестокий, проникающий, что Хироюки становится по-настоящему больно, но он не выдаст ничего, кроме сбитого тихого дыхания — в собственные связанные, плотно сжатые кулаки. Механические удары соединяющихся тел о стальные, отделившие их от всего мира лифтовые двери заглушают какой-либо другой звук, но господин Хироюки лишь изредка скупо вздрагивает в спине, пытается не терять равновесия и даже безукоризненно ровную осанку. *** В какой-то случайный момент, когда Амэя видит как несгибаема спина его любимого, юноша все-таки хочет отдать Хироюки скальпель, минуту назад приставленный к мужскому горлу, но останавливается в последний миг, намертво сдавливая рукоять, и господин мягко накрывает ладонь Амэи своей, собравшись с силами. Зная и не зная, что произойдет в следующий момент. С Амэей это всегда так, и с возрастом это становится все заметней, как и всякое прочее фактическое подтверждение его безумия, в которое Хироюки отказывается верить. Не счесть загубленные их парой имена, не счесть людей, гноящихся в тюрьмах по сфабрикованным ими делам, или тех, что пропали без вести в непроглядных лесах, повешенных в собственных квартирах, загородных домах и кабинетах, отравленных самыми искусными, не поддающимися экспертизе, современными ядами. — Просто давай поднимемся домой, ладно? — взрослый голос звучит ровно, спокойно. Хироюки собрался, пришел в себя. Готов снова бороться как воин, точно зная, какое оружие сейчас применить. — Я забираю твой нож. Расслабь руку. Убьешь меня как-нибудь в другой раз, когда будешь более уверен в том, что делаешь. — Хорошо, хорошо, хорошо… — Амэя все еще не в себе, он все еще не отошел от настигнувшего его с головой настоящего мужского оргазма. Амэя тихо целует взрослые пальцы Хироюки, и они кажутся такими молодыми, белыми, нежными, как его собственные. Он был сверху, внутри. Он, наверное, может приказывать Хироюки, да? — Пожалуйста, казни их, свою бессмысленную команду. И с женщинами этими тоже разберись. Ты же бог. Ты ведь можешь. Ты… не будешь ни с кем, кроме меня. Что ты за бог, если не можешь сдержать даже такое, самое простое обещание? Ты обещал, что будешь моим последним… … мужчиной. Господин Хироюки хитер: и здесь он вовсе не соврал Амэе. Он не оговорился, что в их судьбах могут быть женщины. К Амэе словно подкрадывается новый приступ истерики. «Тише, мой мальчик.» — Ты можешь приказывать, а не просить, ты не знал, Амэя? Давай поговорим дома, если не надумаешь снова убить меня, пусть, скажу прямо, это было бы лучшим решением. Я… немного устал, ну а в тебе еще столько сил, столько молодости. Если честно… — Наверное, лучше приступить к этому разговору сейчас, раз уж так хотят безжалостные боги над их головами, которые решили, что Амэе — будет двадцать, пока Хироюки исполнится пятьдесят. — Ты… тебе уже, наверное, приходила в голову мысль, что после меня — у тебя еще будет целая жизнь? Ты ведь, конечно же, думал об этом? — Нет, — Амэя честно и прямо смотрит ему в глаза, словно снова беззащитный, пятнадцатилетний мальчик, на голову ниже себя сегодняшнего. Словно он не трахнул в задницу своего господина, так как тот никогда бы не позволил себе и пальцем прикоснуться к Амэе. — Не думал. Я люблю тебя, и не знаю, что сделать, чтобы ты любил меня так сильно, как я — тебя. От этого опускаются руки. От этой настоящей, бесконечной, незаслуженной взрослым любви, которую не должен испытывать этот ребенок к нему. Просто так. Без любой на то причины. А даже и вопреки. Хочется непарламентски выругаться на него или хотя бы сказать печатное «дурак». Хотя — кто еще из них этот дурак. Ребенок, что едва его не зарезал, и тем не менее — связавший непозволительно плохой морской узел из ремня. Или взрослый — что вместе с извращенным преподаванием жизненных уроков пытается решать собственные, отвратительные, неразрешимо взрослые вопросы. И Хироюки улыбается лишь им двоим понятной улыбкой. — Ну, что… Тебе понравилась власть, Амэя? Она всегда выглядит именно так. По ноге течет его остывшая кровь, смешавшаяся со слишком горячей спермой его мальчика. Собственный член все еще стоит колом, точно мраморно непоколебимый. После такой боли — это едва ли кажется реальным. «Разве женщина сможет так? Почему все прекрасные истории всегда заканчиваются этими отвратительными женщинами?!» — скользит Амэя многообещающим взглядом снизу вверх. — Ты еще многое не умеешь, но это пройдет. Когда-нибудь — обязательно. В будущем — кончай на спину. Потому что именно так я поступаю с тобой. — Хироюки пытается поскорее скрыть наготу. — Нет, — Амэя помогает ему одеться. Застегнуть все как было. Словно ничего и не было. — Я буду кончать в тебя. А ты — кончай в меня. Насколько глубоко — как можешь. Словно режешь ножом. Вероятно, припадок его еще не прошел. Или же… Амэя еще не до конца не верит в то, что сделал с ним, с Хироюки. Так что забывает очевидное. — Где… где мой скальпель? Как мог я… потерять его… * Если выживут они оба, то приближающаяся развязка стоит логического завершения в спальне, но совсем не так как это происходит в романах и притчах. Придется все-таки дать дрожащему до корней волос Амэе немного транквилизаторов, каждый из прописанных штатным психиатром — хотя бы разделить на четверть, положить Амэю в горизонтальное положение, обнять за спину, пообещать, что все будет хорошо. Не трахать и не целовать не по-отцовски хотя бы сутки. Но сейчас… нужно выпрямить спину, поднять голову, словно ничего и не было. Только так они выйдут живыми из этого лифта оба. Следует вести себя так словно это был их общий, разделенный надвое сон. У Хироюки получается. Хироюки убедил себя, что внутри него нет места боли, и усыпанные кровавыми ссадинами ноги сдвинуть удается даже почти без титанических усилий. Это не так больно, как говорят об этом менее удачливые чем он люди, все же отсидевшие сроки за свои злодеяния. Поплатившимся в тюремном коллективе за свою спесь, став центром обыкновенного жесткого ритуала инициации. Он даже принимается сочувствующее гладить Амэю по голове, успокаивая. — Разве ты мог по-другому? Ты взрослеешь. Но сейчас… Мы можем просто поговорить. — На этот раз нож удается незаметно вытянуть из спазмами сжимающейся руки юноши. Обнимая своего мальчика, прижимая его к себе, Хироюки нащупывает в его одеждах кольт на шесть патронов, отвертку и что-то очень похожее на их строительный пистолет, стреляющий гвоздями. Хироюки обнимает своего мальчика сильнее, так чтобы тот не вырвался, пока свободной рукой Хироюки сбросит все эти нехитрые оружейные запасы в собственный открытый портфель. — Все страшное уже позади, Амэя. Все хорошо. Да неужели? Порванный ремень все никак не застегивается уцелевшей частью своего механизма. Пальцы Хироюки немного дрожат, словно встрепенувшиеся после долгого оцепенения. Кто-то внизу вызвал полицию. Это слишком безопасный район и приличный дом. Здесь живут слишком богатые, безгрешные люди. До слуха мужчин доносится далекое, возвращающее их в реальность мещанское эхо: «Несомненно, драка там у застрявших. Убивают друг друга. Кажется, сын и отец.» Последнее разумный полицейский в протокол не заносит, догадываясь, кто здесь тот самый отец. — Уходим. Это обыкновенный конфликт на бытовой почве. Разберутся сами — не дети. *** — Хироюки Тсунегава. Так она будет тебя называть? Так записала в своей вульгарно дорогой адресной книге из крокодиловой кожи? Амэя все никак не остынет, никак не отстанет от этой темы с женщинами. Возможно, все дело в именах. Женщины не знали бы о них ничего, и вместе с тем, знали бы самое главное о них, запомнив их имена. С правильного слова всегда начинается грехопадение. Творение новой вселенной. Все начинается с единственно правильного названного предмета или явления. Он клялся не называть господина по имени годами ранее, ведь это имя было также и именем первого Зэры, сына господина следователя. Теперь это не имеет значения. Как и то, что он сам назвал себя Джейбо когда-то, сложив аббревиатуру из первых имен каких-то американских серийных убийц. Он уже не помнит… Амэя не помнит, когда последний раз вспоминал свою умопомрачительную детскую любовь. Память стирает все самое страшное, замещая условно спокойными, приятными для восприятия фактами простой светской хроники. Это был подростковый секс без проникновения куда-либо, кроме как в многострадальный мозг и рот Амэи, что по-другому просто не заткнуть. Амэя ведь уже пятый год учится в медицинском, и потому прекрасно осваивает все эти стереотипные механизмы выживания лучше других. Сейчас важен только сегодняшний день. Только Хироюки Тсунегава. Тот что старший. Все остальное услужливая память — сжирает словно священный огонь целительного домашнего камина старые любовные письма. Они живы. Они уже давно — вот уже целых пять минут — на своем, последнем этаже, на пороге пентхауса с идеальным видом на горящий ночными огнями центр, когда Амэя снова подает голос, а кровь в висках господина уже не отбивает безумие ритмичной ритуальной песни, гимна собственной погибели. Теперь все и правда позади. Вот бы только найти собственными непослушными ледяными пальцами ключи. Как и следовало ожидать: двадцатилетний Амэя потерял свои собственные. — Ну что же ты? Это должно было быть идеальное преступление, — говорит Хироюки, усмехаясь, нащупывая в портфеле собственную связку. — Назови меня, если тебе так это нужно, Амэя. Называй меня по имени, если дело в этом, и все это так расстраивает тебя. Я больше — не твой господин. И я — не твой папа. Ты — взрослый Амэя. Когда оба назовут друг друга настоящими именами, жить станет куда безвозвратнее, а потому слишком очевидно, предсказуемо, понятно. 
 Амэя прав: не существует лучшего способа стать ближе. Вот и женщины прознают об этих хитросплетениях безусловных мужских рефлексов так просто. Благодаря Амэе Хироюки пропустил свое свидание. Женщина, молодая, похожая на красивого юношу, дочь крупного токийского бизнесмена, ждала его господина сегодня, сейчас, на в окружении вечерних огней в ресторане неподалеку. Наверное, крутит в руках телефон, думает, что он позвонит, а Хироюки наверняка зверски ненавидел бы их обоих, если позволил бы себе отлучиться от Амэи и набрать ее номер снова, чтобы извиниться, потому что так будет вежливо, а он — джентельмен. Всего лишь формальность. Фиктивный, ничего не значащий, династический брак. Она улыбалась, мастерски управляла вкрадчивым голосом во время их телефонного разговора днями назад, когда Хироюки говорил отвлеченно о том, что фактически живет в командировках и мужем будет никудышним, зато она сможет месяцами отдыхать в любой точке этого мира и не делать для этого совершенно ничего. Ей тридцать или около того. Она знает, что это значит — скорее сплошные плюсы для господина Хироюки, который очень устал, да вот не совсем. Эта его усталость — могла быть вопросом времени, постижимым и преодолимым ее женскими мозгами. Почему-то она не согласна с его планами о предполагаемой раздельной жизни, которую они обсуждают еще на берегу, пока не произошло даже их самое первое свидание. Интересно, что так поступил бы и Амэя, оказавшись на ее месте. Будь ему хотя бы немного больше его собственных двадцати лет, он мог бы, имел бы все шанс победить. Хироюки достиг того возраста, когда держать за горло чужую молодость оказывается лишь самым ничтожным твоим достижением. «Но мы ведь увидимся, Хироюки-сама. Всего раз.» Она произносит роковое «господин». Это ничего не значило бы, ведь так? Амэя слышит все, что спрятано между даже не прозвучавших строк. Амэя знает, что шагает над пропастью, но на этот раз — он не упадет, потому как сам — взрослый. Пока встреча мужчины и женщины физически не произошла, он знает, это явление будет уже козырем само по себе. Он никогда не назовет господина Хироюки Зэрой, а себя — Джейбо, как раньше, во времени их полудетских-полувзрослых игр, когда они только начали трахаться и пробовать друг друга, как только могут. Они позволяли себе эти театральные баталии в своей постели, когда выпивший, доведенный до предела сил изматывающей работой господин Хироюки сходил с ума, предлагая Амэя совершенно мазохистическое для них обоих: «покажи, как ты любил его» Амэя берет его в рот. Но помимо этого вставляет в внутрь себя дуло его пистолета. Рукоять — в ладони Хироюки, и господин знает, что может выстрелить в любую секунду. — Хорошо, — говорил Амэя, пуская кристальную слюну по горячему члену мужчины. — Покажу. Вот как это было страшно. Ты под прицелом механической машины, а меж тем пируешь, как последний выживший аристократ во время средневековой чумы, на балу где нет более живых, в городе, где царствует карантин. «Как остроумно. Жаль, что я никогда не буду столь совершенным, как собственный мой ребенок.» А, возможно, именно такова участь каждого счастливого родителя. Хироюки восхищался сыном в такую минуту. Он видел, как трахает Амэю в рот и представлял, как его сын — его точная, а может еще более дьявольская, концентрированная копия, насаживает его Амэю сзади. Не имея, подобно истинному роботу ни сочувствия, ни любви, ни жажды, и ни голода. Хироюки-старший всегда хотел оказаться именно таким, а не сделать таковым сына. Но именно такова цена отцовской жертвы. И еще большей оказывается цена обладания Амэей. Доведенный до предела Амэя, забывал, кто из них был кем и когда. Все сливалось в одну-единственную неделимую любовь, вот и все на что способно было сердце Амэи. Он любит, любит Тсунегаву, даже если тот убивает его как сейчас. Заливая внутрь, в его кишки раскаленный янтарный виски, сменив гнев на милость. Пистолет на бутылку, не распитую за вечер. Амэя тоже напивался какого-то коллекционного вина возраста Христа, старше Амэи на доброе десятилетие. Пил как святую воду. А Амэя меж тем — был демоном, и потому не пьянел, слушая из первых уст эти фантазии, как оба Тсунегавы, отец и сын, берут его как пожелают. Ломают как хлеб. Не могут насытится — как вином. Воскрешают и вновь — закапывают в землю после расправы. Оказывается, через задницу алкоголь впитывается еще быстрее чем через рот. Старая тюремная шутка. Амэя едва не замертво падал на руки своего благодетеля. А потом начинался новый день. * В темноту встретившей из пустой квартиры вклинивается страшное, пророческое, как крушение президентского самолета: — Тебя ожидает целая вечность со мной, ты ведь знаешь об этом, помнишь, любимый? Та самая вечность, которой не существует. Весь мир ошибается. Амэя докажет всем, что она есть, очевидна как усыпанное звездами ночное небо. Та женщина наверняка заплатила за одинокий бокал кроваво алого вина, и не дождавшись Хироюки, покинула ресторан, оставив после себя воспоминание кашемировых нот тяжелых духов и щедрые чаевые, которыми женщины научаются разбрасываться в незамужние тридцать. А ведь Хироюки был уверен, что — справедлив. Договор был таков, что и Амэя получил бы всякую женщину, какую пожелал, и он не сработал. Он пропустил собственное свидание еще на прошлой неделе, надеясь подать своим поступком хороший пример дорогому папочке. Амэя страшно хамил каждому существу в юбке, которое каким-то чудесным образом оказывалось рядом. — Как не стыдно, — журил его Хироюки, пока все еще ласково, — ты же взрослый, образованный парень. Я тебя так не воспитывал. Я возил тебя в Париж и Рим, Нью-Йорк и Лондон, оплачивал лучших репетиторов, курсы и семинары, которые мы могли тебе позволить. В свои двадцать — тебе официально начисляется профессиональный стаж в конторе национальных спецслужб, о которой я в твои годы и мечтать не мог. Я делаю из тебя Антихриста, а ты ведешь себя иногда как мелкий, противный бесенок. — И все же это не звучит как угроза или укор никогда. В каждом слове Хироюки — гордость скульптора, равноценно влюбленного в природное качество материала и собственный замысел. И все же: картина перерастет мастера. Выпьет из него жизнь. Амэя знает. И когда на очередной деловой встрече одним из представителей деловой делегации снова оказалась молодая, нежная девушка, чья-то любимая дочурка, и к тому же ровесница Амэи, он, не стесняя себя в выражениях, отрицает будущее и другую возможную реальность: (он отбрасывает ее скользящую по его рукаву ее тонкую полудетскую как кусок источающей смрады падали) — Я не буду иметь с вами дело, милая. Я не ваш однокашник, лирический герой или паж. Позовите своего отца и мы продолжим деловую беседу без этого соловьиного щебетания на непонятных женских метафорах, — все это он говорит на безупречном французском, чтобы порадовать господина Хироюки тем, что его деньги не зря были пущены в плодотворное русло Амэиного образования. *** Ключ в личный кабинет прокручивается в замочной скважине до боли медленно, будто это нож, что копошится во все еще не остывших внутренностях господина Хироюки. Когда он бессилен, он хочет упасть именно в то кресло, именно за тот стол, за которым он подписывал самые отвратительные свои, бесчеловечные документы. совершил тысяча и одну человеческую казнь Внезапно голову Хироюки озаряет плохая идея, которая все же имеет право стать хорошей. Что-то из старых архивов памяти о тех позабытых временах, когда все еще было возможно. Он задает вопрос бессмысленной столетней давности. — Хочешь я брошу все, и мы уедем прочь? Я не понимаю, Амэя, зачем тебе так это надо, ты так красив и так бесконечно, прекрасно молод, и все же… Как в ту ночь, когда Кейко был сожжен. Амэе нравится эта мысль, но сегодня он отрицает — он хочет остаться править этим миром, тем более, что сегодня, он сам его завоевал. И Хироюки — будет, и ничто ему более не помешает. Самое страшное уже было, и если нужно — повторится для закрепления результатов. (Все как учил его Хироюки — в лучших бихейвористских практиках, отточенных национальными службами Японии, техник подчинения советского НКВД и арийского SS) И только Амэя, только он, всегда будет рядом. У господских ног, между них, или же изливаться горячим семенем внутрь взрослого тела — разве такие бессмысленные детали все еще должны иметь значение для такого глобального, великого зла как они двое? Они справятся, Амэя знает наверняка, целуя бескровно холодные губы своего господина, и тот, сглотнув судорожно, быстро, не колеблясь, отвечает своему бесконечно красивому, жуткому мальчику, впуская внутрь себя его сладкий красный язык. — Я хочу… Я хочу повторять это. То что произошло сегодня. — Говорит Амэя. Хироюки грустно улыбается, понимая, все что это значит. Понимая даже то, что сознание Амэи пока что само себе не признало как факт. Он шутит. Только бы не думать об этом. (А, возможно, чтобы отвести мысль Амэи в правильное, продуктивное русло? Река-то всегда начинается с застывшей на щеке оскорбленного капли.) — Убивать меня. Это ты хочешь повторять это? — Нет, — обнимает его Амэя, и объятия его совсем не мальчишеские, они сильные, но от этого они, к сожалению, совсем не становятся хуже. — Я хочу быть в тебе. — Но вопрос его ожидаемо детский. Все еще, но это — пока. — Можно, правда? Я не хочу делать больно тебе, как сегодня… Хироюки обрывает его. И дарит ему самое, пожалуй, ценное свое наставление. — Не спрашивай, мой мальчик. Никогда не спрашивай таких как я. Сразу делай, если решил. Стреляй мгновенно. В упор. И плевать, что я буду тебе говорить, и как — пытаясь остановить тебя. *** Дни сменяют ночи, и Амэе однажды исполнится двадцать три. Амэя знает, почему его никогда пропустят в политические высоты: он сам запятнал себя тысяча и одной историей, а его третий десяток только начал свой ленивый отсчет. Никто не знает о его прошлом, но и его эксцентричного настоящего достаточно. Длинных волос до плеч. Многозначительных фраз деловым партнерам своего псевдо-отца. Полу-скандала с так называемым клубом Хикари — его маленькой группировкой, занимающимися поручениями, что балансируют на грани законного. Их с "отцом" семейный адвокат, инвестиционный аналитик и бухгалтер, все трое разводят руками: в мире политики репутация — это все, абсолютный абсолют, и если кто-то из оппозиции Хироюки начнет копаться в Амэином грязном белье, и как-то даже вскроют настоящий гноящийся нарыв безумного прошлого, они оба, Амэя и Хироюки, возможно, и пожизненными сроками не отделаются. Куда чище обставлял в свою юность дела Хироюки: как бесконечно правильно он сделал, уничтожив всех, кто знал о его молодых грехах в Кейко. Кто в принципе знал его. — Лучше стратегии пока не придумали, — сказал Амэе господин Хироюки. — Действуй. Первый шаг ты уже сделал. Клуб Хикари целиком и полностью в твоих руках. Осталось только одно решение — как я называю это красиво — утилизация. Амэя не знает, что и ответить. Вспоминается лишь фраза из четырнадцатилетнего, почти выстиранного из мозга начисто детства. Тамия стоял перед Зэрой — и оба они в черных униформах средней школы Кейко — и один другому по очереди с пеной у рта доказывает: это — мой клуб Хикари. «Это мой клуб Хикари.» Мой. Они размахивали этим знаменем поочередно, то Хироши Тамия, ставший никем, вернее сказать, кем-то неразличимым из толпы, то Зэра, обернувшийся богом, которого с тех пор не видел никто. Что в принципе — тождественно. Все и ничто. Что-то укололо Амэю больно, из середины. Он и сам не знает, что это. — Как думаешь, Хироюки-сан, — обращается он к своему любимому взрослому. — Как же мне быть? Я не хочу тянуть тебя на дно, но я верю, что ты можешь победить на грядущих осенних выборах. Вся столичная аналитика говорит об этом. Хироюки Тсунегава слишком идеален, чтобы проиграть. Они с господином Хироюки решили, что Амэя останется вне политики и даже вне избирательной кампании, примерив на себя амплуа идеального сына, прекрасного молодого интерна, аспиранта лучшего медицинского университета столицы. — Иными словами, я блестяще сыграю роль самого себя… Ну и задачу ты задал мне, папа. Хироюки остужает его пыл, пока компания их аналитиков смеется над тем, что опрометчиво, по незнанию настоящего Амэи, сочли его шутку забавной. — Порой это сама сложная роль, сыграть самого себя на совесть. Они решили. Амэя останется внизу, расчищать на их пути обыкновенных демонов прошлого, что в будущем неизбежно станут у них на пути, а еще честно посвятит себя медицине, как завещал его покойный настоящий отец. Ну, а клуб, Хикари клуб, Амэя уничтожить… не позволит. Это… мой Хикари клуб. Вот что он хочет сказать, ревностно сжав кулаки. Но произносит следующее. — Да, пусть живут, пока им живется. В конце концов, они полезны. Они — под контролем. — Амэя задумывается. Хироюки, как всегда, безупречно прав. Быть самим собой — задача повышенной сложности. И пока у Амэи не получается. В свои двадцать три он все больше понимает две вещи: что не знает ничего о мире — это первая. И вторая. Ни менее ужасающая. О себе он тоже не знает почти ничего. Да, он может убивать. Может вдохновлять других сжигать города. Спасать людей совершенно ему ненужных. А необходимых — уничтожать изнутри своего естества. Он умеет любить, так как не умеет никто. Это его гений, его дар и проклятие одновременно. Однако, все эти знания о себе не позволяют ему ответить на вопрос, кем же он все-таки является во всем этом массиве информации, чувств, осознания. Какова его настоящая роль и почему он делает все это? По чьему замыслу? Не понимая все еще кто он, Амэя пытается хотя бы быть сильным. Возможно, хорошим. Потому он добавляет. — Если они, клуб Хикари, оступятся, я отвечу за них головой. Это я гарантирую тебе, Хироюки-сан. Он пытается не называть его любимым при посторонних, и теперь уже совсем профессионально научил себя сдерживаться. Амэе — двадцать три. — Ты не перестаешь удивлять. Окажешься еще честным, порядочным человеком, и даже такой как я будет бояться тебя. Хироюки шутит, но знает, что уже боится. И это — хорошо. Он никого и никогда в своей жизни не боялся. И это прекрасно, что такой момент наступает. Когда Хироюки играет вечерами в шахматы, Амэя не представляет, что с каждой новой партией Хироюки раскладывает их следующие семь лет. Дальше — не нужно. Дальше — не будет. Вечерами Амэя по-прежнему сидит у его ног и все также отказывается сыграть с ним на равных, хотя Хироюки научил его всему и водил на тренировки к лучшим гроссмейстерам страны. У Амэи должно быть элитное хобби, помимо этого опасного парусного спорта, безмозглых гольфа и тенниса, которые так обожает равная ему по статусу молодежь. — Я люблю тебя, — говорит Амэя у его ног, а сам углубляется с головой в учебник, что готовит его к квалификационным экзаменам на врача. — А я и правда начинаю тебя бояться. Это больше чем признание в любви из уст Хироюки. Амэя знает это, хотя полностью и не понимает, улыбается, целует крепко и надежно — в ледяные губы и едет прочь на свои лекции. На сей раз — в обычные студенческие будни. Это его последний год в этом вузе. Он умудрился создать много социальных связей, похожих на дружбу, и не одной — на вражду. Он обещал Хироюки вести себя прилично. Это — первая утренняя пара, анатомический театр или попросту морг, в котором снова кого-нибудь из его однокурсников вывернет едва ли не сразу на секционный стол. Это постоянно случается, хотя они уже годами режут. Такова природа смерти. Ну, и формалина, вероятно. Отвратительнейший запах. От него хочется выплюнуть душу и остатки непереваренного завтрака. Амэя и сам не знает как дышит этими парами смерти настолько спокойно. — Хироюки Тсунегава, — звал Амэю по его мирскому, лживому имени, его уставший от всего этого перепуганного драматического цирка лектор-патологоанатом. — Здесь тебе равных нет. Покажи своим товарищам пример, как нужно препарировать труп. Тем более сегодня с нами сегодня будут осваивать устройство человеческого тела господа первокурсники. Рядом с Амэей ставят девочку, теперь уже девушку, ту самую сестру Тамии, над которой он надругался годы назад, еще в эпоху далекого и дикого четырнадцатилетнего Хикари клуба, и смешно сказать, ведь даже не членом, а чем-то металлическим, ледяным, какой-то использовавшейся на заброшенном производстве трубой, чем-то, чем наверное, он с удовольствием заменил собственный член. Зачем он сделал это — он и сам до конца не знал. Позлить Тамию, который соткан из совсем других материй, чем он сам и потому так смешон и противен одновременно, заставить Зэру сойти с ума от паранойи, потому что Зэра — истинный предатель. Или же — почему-то еще. Просто потому что ей было двенадцать. До четырнадцати — еще целая жизнь. Потому что — у нее теплый дом и любящие брат, мама и папа. Она милая, она добрая. Он прощает его и почти не плачет. Она не злая, как он. И голова ее — чистая от грязных мыслей и очень здоровая. А еще — она красивая. В своем роде, разумеется. Так чтоб не затмить его роковую красоту. Он узнает ее — сразу, и она — тоже, но в глазах ее — ни капли ненависти. Скорее то, о чем говорил его господин, когда тот замечал, как женщины смотрят на молодого Амэю. — Тамако, верно? Она кивает, сглатывая, когда он направляет ее тонкую, леденеющую в силиконовой перчатке ладонь. Амэя показывает, куда вести скальпель так, чтобы кишки человеческие показались сразу, но не брызнули им в лицо. Он угадывает момент, когда она с судорогой отворачивается в сторону, чтобы вытошнить, а он придерживает ее выкрашенные модным калифорнийским меллированнием волосы, чистой свободной рукой в идеально белой перчатке с нарисованной на ней в шутку маркером черной звездой. — Это нормально. Не бойся. Все обязательно пройдет. Отдышавшись над услужливо подставленной ей кем-то из товарищей урной, она робко спрашивает, не глядя на Амэю. — Пройдет. Но когда? — Я не знаю, — отвечает он ей, улыбаясь, и кажется идеальным человеком. — Но когда-нибудь — обязательно.