Пепел

Совсем скоро, сегодня — Джейбо исполняется семнадцать, и он уже вовсе не боится осмотреть себя в зеркале. По-другому, немного по-чужому и непривычному, но он — красив. Даже красивее прежнего. Словно гипотеза доказала сама себя, став аксиомой, абсолютной истиной, с которой никто не поспорит. Лицо его точно также как и ранее имеет много общего с женским, но тело вытянулось, потеряло напоминания о всех детских, неуверенных контурах, пусть от этого только прибавило в изящности, утонченной худобе. Это было точно тем, что могло принадлежать только мужчине, однако, превосходившем почти любого человека в правильности пропорций. Безукоризненность его красоты подчеркивалась бесчисленными костюмами, изысканными, модными нарядами, громоздящимися в личной, отведенной для этого гардеробной комнате. Сегодня на Джейбо все вещи черные, будто в трауре по самому себе, реквием по его семнадцатилетию — и наряд его великолепен, в сравнении с тем, что было его неизменной униформой в средней школе Кейко. Кейко. Джейбо забыл что это, а что такое клуб Хикари — помнит до сих пор. Теперь он сам возглавляет его. Пусть ему и не нужна символика, лозунги и поиск общих врагов, чтобы объединить его резидентов. Достаточно страха, уговоров без выбора, и немного, самую малость — денег. Сейчас он собирается на деловую встречу своего собственного предприятия. На парковку, к ждущему его в полной боевой готовности "Альфа Ромео", он не спешит. Вызывает такси, ждет в роскошном холле многоквартирного дома, в котором они живут с господином, и причитает сам себе с раздражением. — Ну, я и бездарь, а? Почему я просто никогда не сяду за руль, не смогу руководить этой неживой механикой так просто, как я управляю всем живым, что меня окружает. — Амэя вздыхает. — Почему он снова и снова прощает меня, садится рядом, и говорит: если разобьешься, давай сделаем это вместе. Однажды, я ведь возьму и прислушаюсь. И что тогда, господин? * Иногда они видятся с Нико (вот как сейчас) — и Нико согласен со всеми новыми, реалистичными идеями клуба Хикари. Нико восхищает идея продавать краденый больничный морфин и выведенные в съемных лабораториях соли, и, наконец, получить свою первую, настоящую работу, у которой не будет конца. Бессрочный проект, вечный заработок, никаких иллюзий и роботов, у которых всегда есть конечная цель, что ограничивается мечтами одного лидера, что объявляет себя небесным, а оказывается приземленней всех. — Почему ты продолжаешь называть нас Хикари? — Нико прекрасно одет, так же спортивно, но теперь это «Ямамото» и что-то непроизносимое из итальянского. У него новый паспорт, как и у Амэи, который теперь называется Тсунегавой и носит фамилию Хироюки. Как Зэра. Они пьют прекрасный кофе где-то в очень модном, изысканном месте, и со стороны кажутся теми, кем никогда не были: счастливыми, беззаботными детьми, которых слишком любят их богатые родители. С застекленной веранды открывается вид на оживленный, погруженный в обеденный перерыв, Токио. Нико не знает, что у Амэи день рождение — сегодня. Амэя молодит себя на полгода и называет соответствующую дату, когда у них однажды об этом заходил разговор. По старому паспорту, где он — Норимизу, ему уже полгода как семнадцать. Новую дату рождения он выбрал себе сам. Нико делает вид, что верит, или же теперь он верит всему, что говорит ему Амэя, ведь более верить в этом мире ему — некому. — Пока клуб Хикари существует, ты можешь продолжать называться «айнс», Нико, — Амэя выучил шахматы и играет в них, в каждом своем разговоре, переставляя фигуры без оглядки, ведь поле — воистину безгранично. Особенно в Токио, где в толпе можно раствориться как в кислоте. — Почему мы снова здесь? Ты всегда зовешь меня, когда в ком-то сомневаешься, и сегодня — ты едва не создал мне проблемы. У меня сегодня — учеба, и единственным поводом для меня ее пропустить — будет моя физическая смерть. Он шутит или — серьезно? На всякий случай, Нико смеется. Это так странно, видеть, что Амэя теперь любит учиться, подчиняется каким-то странным внутренним правилам, дисциплине. * Нико искренне жаль, что Амэе пришлось пострадать — пусть он и не знает как. Смутно догадываясь, уверяя себя, что однажды он обязательно решит вопрос. — О, это — мое личное дело. Это — только мое дело. Не хочу пугать тебя, но... еще раз поинтересуешься, и если я вдруг отвечу тебе, — тебя не станет, Нико. Ты умрешь. Неужели снова пресловутый Амэин черный юмор? Однако, причина их встречи — остается делом первой важности. — Тамия пошумел среди старшеклассников местной элитной школы для иностранцев, — пока Нико отчитывается, Амэя кивает, вспоминая, что именно находилось у них в обороте, и что могло пострадать. — Ударил кого-то, кому должен был всего лишь продать товар. Нико опускает глаза, не выдерживая паузы Амэи, как когда-то он робел перед Зэрой. — Однажды, я убью его. — Говорит ему Нико. В его глазах Амэя читает обыкновенно преданное: «только прикажи». — Жаль, я предоставил Тамии прекрасную работу. Когда я встретил его здесь в Токио, я застал его в долгах, а еще — изрядно выпившим. Кажется, он очень сокрушался, что у него не хватает средств излечить заболевшую мать. Сам он жил впроголодь. — Помнится Амэе, полугодием ранее, он, руками Нико и Амэиных новых однокурсников, тех, кто всегда не против заработать себе на обучение в элитном медицинском университете, подобрал Тамию на стройке, где тот бездумно убивал остатки своей молодости под раскаленным солнцем, омываемый бетонной пылью. Словно он и не покидал чертов Кейко, а оставался там же. Амэя милосерден. — Нико, я хочу дать ему немного времени. Пусть встанет на ноги. А для матери его выпиши чек, на сумму, которую попросит Хироши Тамия, ладно? Он еще примет наши правила игры, и обязательно скажет спасибо. * Не менее интересно складывалась и судьба Канон Михару. Канон, сожительствующая с Тамией в совершенно очаровательном молодом и честном союзе, который бы искренне умилил непоколебимостью своих чувств тех, кто не знаком с их существенной предысторией, также была едва не самым безжалостным способом поглощена кровожадной пастью токийского капитализма. Оказавшаяся слишком заурядной для поступления в одну из столичных консерваторий, она твердо решила стать одной из тех народных звезд, которых обожает публика, поднимая до небесного пьедестала сцены на обнаженных ладонях талант-шоу, вожделенно вознося своего очередного поп-кумира. Ее очередной остановкой на этом пути, как она говорила сама, слишком временной, чтобы быть правдой (так говорят все, кто увязает в этом бизнесе надолго), и это был сомнительный бар в пограничном, почти маргинальном районе, зато изобилующий высокими ценами меню и изысканными континентальными напитками. Канон пела, и как она думала, пела хорошо. Она оказалась слишком удивленной, когда от девушек в ее положении ожидали еще чего-то слишком хорошо оплачиваемого, да и к тому же неизбежного для ее творческой реализации. Она принялась отчаянно плакать, когда давление начальства едва ли не переросло в скандал, ибо именно манипуляция виной, чередующаяся с напором прямых угроз становилась лучшим коктейлем, который едва не любая девушка, проглотив, согласится со всеми условиями. Дополнительным рычагом воздействия служила парочка криминального вида секьюрити, глядящих на несчастную Канон сверху вниз в абсолютном свинцово тяжелом, непоколебимом молчании. Канон больше не может убежать к влиятельной матери, а сестры ее, Маюри, более нет в живых. Тамия не защитит ее никогда от подобной лавины. Она понятия не имеет, что делать. — Она со мной, эта девушка. * Канон замирает, когда от одного из особо шумных столиков, занятого золотой молодежью, к ней направляется ангельского вида юноша. Именно юноша, не мальчик, и потому узнает она его не сразу. Почему-то взрослые и жуткие мужчины вокруг нее послушно замолкают, хотя могли бы размазать его голову одним ударом кулака о стену, как паштет на хлеб. — Это мое, — он бросает, и они кивают послушно, как дети, будто боятся прикоснуться к чему-то настолько опасному как огонь. Они бормочут чужое, не его имя, и Канон рефлекторно бросает в дрожь. Она знает это имя. Но перед ней — не Хироюки Тсунегава. Скорее — полная его противоположность. — Разделишь со мной ужин, Канон? Мне порядком наскучила компания из этих избалованных ублюдков. Он угощал ее прекрасным шампанским, несмотря на все ее отказы, и доводы о предстоящей работе, и об их возрасте. — Я именно тот, о ком ты подумала. Я дам тебе другую работу. — Амэя все добавляет прекрасного «Моэт» в ее бокал, и Канон входит во вкус, потому что это — богато и вкусно, что-то что могло остаться у нее в памяти, живи она дальше под крылом влиятельной матери. Амэя заказывает ей ужин, и Канон набрасывается на еду вовсе не как леди. Деньги, оставленные Маюри, по взаимному соглашению с Тамией, были отданы, чтобы устроить его сестру в одну из достойных частных школ, после которых поступают на сложнейший медицинский факультет едва ли не без единого вступительного экзамена. А дальше, после благородных поступков, широких жестов идеологии Канон, была жизнь, с которой девушка не была знакома. Это оказалось куда хуже, чем потерять Личи и Дафу, чем оказаться в постели с Тсунегавой, и остаться без сестры и матери, но Канон никогда в этом не признается. В этом — ее сила. Амэя улыбается официанту: — Устрицы мы тоже будем. И заверните девушке с собой еще вот это, это и это. — А затем он переводит взгляд на Канон. — Я твой друг. Вчерашний день я не помню, достаточно того, что я могу помочь тебе сегодня. Почему-то она верит. Наверное, потому что он зеркалит те ее поступки, которые она совершила бы сама, обладай она его властью. Она уплетает с удовольствием и аппетитом, и глаза ее возвращаются к былому уверенному осознанию собственной красоты. Она снова знает, что не окажется на дне. Ее обязательно спасут. * — Ты жив, Амэя. — Я тоже не знал, получится ли. — Всегда лучше сделать свое появление чуть более драматичным, чем оно является таковым на самом деле. — Видишь, получилось. Ты хочешь, наверное, спросить как? Канон с интересом кивает. Она уже немного знакома с настоящей жизнью, и быстрый взгляд на Амэины манеры, его достаток и вовсе не мужественный, полу-театральный облик, натолкнул ее на определенные догадки. И все же, он не выглядит наркоманом или истаскавшимся. Да и в клубах, подобных этому, он — словно рыба в воде. Равно как и в обществе детей богатых родителей. — Ты, прости меня, пожалуйста, за то что я сейчас скажу, — Канон густо краснеет, и уже начинает снова за себя бояться. — Ты — сутенер? — Ну, нет. — С присущей ему артистичностью он смеется над ней, откинув голову назад. — Больше шансов угадать, уж прости, я тебе не предоставлю. Такой шанс бывает всего один. — Он отмахивается. — Думаю, ты вряд ли поймешь. Твоя работа, Канон, тебе понравится, обещаю. * Амэя рассказывает ей, что в этот бар будут часто наведываться непростые, многослойные люди. Они будут с женщинами или молодыми мальчиками, неудавшимися певичками, актерами и моделями, что проваливают кастинги один за другим (вообщем — нынешними коллегами Канон по цеху), и новая работа Канон будет состоять в том, чтобы слушать, когда Амэя попросит, и пересказывать ему, в точности запоминая. Иногда нужно будет уговаривать иных девочек или мальчиков исполнять свою работу с особым усердием за дополнительную плату. — Чудесно ты растворяешься в людях. Я помню, Канон, и потому знаю, что у тебя все получится. — Почему... почему ты помогаешь мне, Амэя? — она уже не знает, где и что есть то самое добро и справедливость, в которые она так верила, и которые, как ей казалось, она — нашла. Но черное теперь стало белым, и — наоборот. От этого — страшно, и, к ее ужасу, еще и волнительно, и до ужаса — интересно. Что-то подсказывает ей, будто она одной ногой стала на порог чего-то неизмеримо прекрасного, нового, казавшегося невозможным. Расплачиваясь за них, Амэя на полном серьезе добавляет: — И тем не менее, я не хочу, чтобы остаток молодости такая нежная и красивая девушка как ты провела именно так. И потому... не перебивай меня сейчас, и послушай внимательно, — Амэя поднимает ладонь повелительно, — со временем, мы подыщем тебе хорошего мужа. Хирурга или профессора. Она переспрашивает. — Хирурга или профессора? Амэя уточняет, будто это ничего не значит. — Бандита хочешь? Мента? Честно скажу — разницы никакой. — О, нет. Нет. Амэя-сан, я не об этом, — на глаза ее наворачивается слезы. Ей стыдно, жутко. И все же она — благодарна. Ее душу переполняют и разрывают одновременно тысяча и одно чувство. — Амэя, я ведь — не одна. Со мной Тамия. Я... не смогу так. Он утешает, гладя ее по голове. Говорит, тихо, проникновенно как старший заботливый брат, и абсолютно серьезно. — Сможешь, Канон. Ты — без сомнения, сможешь. Он убеждает ее перестать плакать, иначе он забудет оставить ей визитку со своим номером. Ее бездонные, великолепные карие глаза осушаются мгновенно. * — Ну, вот, Канон, вот это совершенно другой разговор. Ты размазала тушь. Позволь, я тебе помогу. Ее глаза совсем не увлажняются теперь, как ранее, от каждого слова сказанного поперек. Вероятно, бедность и выживание оказываются демонами куда более страшными, чем воздушные замки, с которыми ей предстояло бороться в прошлом. Нико тоже был пойман на эту беспроигрышную наживку. Во взрослом мире оказывается слишком просто. Логика, деньги, принципы, сила и воля к власти. И почему только Зэра — у Амэя сердце не бьется, замирает, когда он произносит эти простые буквы внутри себя — почему Зэра так боялся обрасти этим взрослым телом, что даже покончил с собой. Да, легендарно ярко и чисто — как падающая звезда — но сейчас его тело, неопознанное, обгоревшее, лишенное его идеального мозга, покоится под руинами сожженного до тла предприятия Михару. Говорят, люди видели бога во мраморном, великолепно андрогинном теле. Бог убивал кого-то, и каждое из преступлений оказывалось неразгаданным — роботы лишены отпечатков пальцев и не могут оставлять по себе биологических материалов — кому как не Амэе это знать? Бог утаился в бесконечной горной зиме и расстворился к безлюдной природе, по крайней мере, кто мог его видеть после, учитывая, что даже на этапе разработке Личи система маскировки и мимикрии с окружающей средой у механического создания была прекрасна? А что же до топлива? Если это те горы, о которых думает Амэя, то у подножия их раскинулись целые дикие рощи личи. Амэя пытается не думать об этом. И все-таки, все же... Но почему Зэра выбрал отшельничество, зная, что сейчас ему и вправду может принадлежать целый мир? И это более — не наполненное мстительной детской риторикой обещание прогнившим взрослым. Это — буквально все, что можно себе пожелать и придумать. — ... Амэя-сан? Нико вынужден прикоснуться к Амэе, чтобы тот не тянул время, на навлекал на себя беду, находясь так долго и возможно не санкционировано в том месте, времени и с тем человеком, с которым не должен. Ранее Амэя говорил, что он пропускает пару по общей хирургии в своем знаменитом университете. — Пожалуйста, просто скажи, как мне разобраться с Тамией, ведь я — не хочу его на этот раз щадить, — наверное, Нико просто истосковался по убийствам, или хочет убить Тамию, потому что выше — руки не дотянутся, или пока что кишка — тонка. — Разве мы можем все так оставить? Хикари клуб не может вмещать предателей… — Как ты не понял, — Амэя оставляет крупную купюру на столе, пусть Нико и пытается ударить его по ладони, отрицая. На самом деле Амэя не хочет, чтобы Нико видел, как поменялось что-то в глубине его глаз. Амэя отработал свои лучшие взгляды, но даже самые выстраданные шахматные механизмы, бывает, сдают. — Тамия — дурак, а не предатель. Дуракам место под присмотром, а не в могиле. Иначе некого будет послать под землю, когда им нужен будет смертник. Амэя не хочет объяснять. Он — не Зэра. Он хочет держать истину при себе, как единственную свою драгоценность. Амэе захочется спросить: — С ним тебе было лучше чем со мной? — И в каком бы смысле он не спросил, оба они знают ответ. Потому что Нико не сводит с него того самого взгляда, которым он не одаривал никого. Что-то между тем, как он будет смотреть на любого своего босса, и любую женщину, которую он будет желать. Нико проявляет слабость, когда отвечает. — Ты правишь справедливей, что ли… И Амэя знает, что лучше пойти на собственную погибель, чем вечно утопать в море из подобных человеческих слов. Как все-таки хорошо, что сейчас он — именно там, где находится. *** Его ожидает машина внизу, подле с заведением. Номера с тремя шестерками, затемненные черные стекла. Немецкая иномарка. Конечно, рано или поздно господину Хироюки донесли бы о маленьком предприятии очаровательного Амэи, то бишь привезенного из Кейко, совершенно непохожего на него лицом сына, Хироюки Тсунегаву. Все понимают место Амэи в этой экосистеме, но и знают как Хироюки расправляется с предателями, то есть теми, кто способен на свободную мысль, что существует без его ведома. За последних два года, после триумфальной победы закона над отвратительным эпизодом коррупции в Кейко, господина Хироюки значительно повысили. Совсем немного останется, пока он не займет какой-нибудь особо значимый министерский пост, и тогда, не будучи даже пятидесятилетним, он окажется самым молодым кандидатом на подобную должность. Молодость. Вечность. Как же все это было близко, если только позволить себе просто жить и подчиниться всему, что происходит. Лавировать между смертельно опасными волнами, поклоняться самым страшным, а потому самым настоящим богам. Проговаривает Амэя в собственной голове. Он говорит кому-то из следователей, которые выловили его и прилежно отвозят домой. — Господин сегодня рано. — Он точно знает, всегда, когда это нужно. Никто не смеет сказать Амэе напрямую, что ему — конец, а Амэя за эти годы научился хорошим манерам, так что едут они молча. Хироюки оказывается дома неожиданно рано, пусть раньше он всегда заблаговременно объявлял Амэе, что у него — выходной. Он начнет с простого, но такого неожиданного вопроса, когда Амэя застынет в дверном проеме, и его ласково (пока) подтолкнут вперед верные опричники будущего без пяти минут господина министра, защелкнув за спиной замки: — Как твой день в университете? Амэя ответит честно: — Плохо. Вернее — я отличник. Я умею резать, у меня блестящая, но поверхностная память. Люди думают, что я очень мил, и из всей золотой молодежи уступают именно мне, потому что уверены, что я — хороший человек. Но мы же знаем с вами, что это — ложь. Впервые в жизни Амэе и вправду все дается очень легко. В школе Кейко его бы считали абсолютной бездарью, если бы не считали прежде всего чем-то социально опасным, балансирующим на грани с психической устойчивостью, которая бы вообще позволяла посещать занятия и выходить на улицу. Здесь же, в Токио, у Амэи получается все, еще до того как он попросит о чем-либо господина Хироюки. Именно поэтому у Амэи всегда хватает времени на любые, внеклассные занятия, которые он находит себе сам. И его до дрожи в пальцах безумно волнует мысль о том, как он, скопив нужную сумму от своего махинаторского баловства, однажды преподнесет своему прекрасному господину достойный его подарок. Часы или запонки с редкими, коллекционными бриллиантом. — В твоем возрасте и статусе тебе положено быть только студентом, дорогой мой, любимый мальчик. Не пытайся испортить себе репутацию, чтобы пробиться, здесь это не оценят. Это — не Кейко. * Хироюки оборачивается, и в ладони его сжат бокал с виски. Он, однако, не пьет. Амэя протягивает руку, угадывая, что пить будет он сам, и справляется залпом, оставляя на хрустале запотевший след от своих горячих сухих губ. — Я никогда не хотел вас предать. Вы знаете об этом? Хироюки допрашивает, не отвечая на вопросы Амэи. — Тогда, ответь, почему тебе плохо настолько, что не сидится на месте? — Наверное, потому что я не верю ни одному своему слову, как и вы. Мне нужно понять, где заканчиваются мои границы, господин. А для этого разве я не должен буду повзрослеть? — Ловко. Ты очень быстро учишься, когда мир не бьет тебя по рукам. Хироюки почти явно восхищается им, но взгляд его становится острее, потому что благородная мотивация никак не умаляет безобразную бессистемность цели. Как и следовало ожидать, Амэя краснеет, захмелев от самого крепкого виски в своей жизни. Даже ноги подкашиваются. Юноша хочет сказать что-то еще, подавшись вперед, но упал бы, споткнувшись, если бы Хироюки его не подловил. Амэе все-таки немного страшно. Он просит добавить алкоголь. — Еще, господин. — Хватит с тебя. Амэя пытается найти опору во взгляде Хироюки. — Вы злитесь, очень? — Ты узнаешь. Амэя остервенело хочет сейчас достучаться до него, позвав по имени, но знает, что так сделает только хуже. Он не оправдывает кредит доверия единственного в этом мире человека, который доверял ему... * Он никогда не называл господина Хироюки по имени, никогда не желал перейти на ты, и кажется, господину следователю это почти льстило, пусть они были и почти что настоящей семьей. И иногда казалось, что можно обойтись без формальностей. Но иногда... Скорее не так. За этот год — слишком многое поменялось. Приблизилось к неизбежности кульминации. — Разве вы не хотите меня? А если хотите, но не получаете, кем вы заменяете меня? — Мальчик мой, чего ты боишься? Неужели ты все еще не понял? Не понял. Амэя не может понять, пока не упадет в самый эпицентр бездны. Он все пытался подобрать слова, чтобы объяснить... Но господин — не позволит. Он поцеловал Амэю первым, жадно, болезненно, с нажимом тягуче, будто медленно пил Амэю, медленно его убивал. И с тех пор Амэя начал понимать, что он и правда — единственный, сколько не пришлось бы для этого еще ждать. С тех пор произошло многое, но не слишком. Ведь Амэе — по-прежнему было всего шестнадцать. И все-таки их общее желание было сильнее, выше их обоих, старше на века. Иногда они целовались как подростки часами и не более того, даже когда у них обоих эрекция становилась невозможно болезненной. Амэе было запрещено опускаться на колени, касаться он мог только себя. Амэя мучился так, что едва не плакал, но слышал: — Ты ребенок. Перестань, а не то я ударю тебя. Амэя впервые говорит с ним, будто они одногодки. — Бей. Ловит рукой летящую к нему оплеуху, и погружает пальцы господина инспектора в свой алый рот. Он сосет его пальцы, пытаясь задохнуться, подавиться ими. Амэя кончает, ни на секунду себя не касаясь. — Почему ты не сделаешь со мной все, что можешь? Ты можешь слишком многое, господин... Но чем больше Амэя просит, валяясь в ногах господина, тем более взрослый понимает, что им просто необходимо еще немного подождать. — Потому что так я потеряю контроль, и тогда ты истечешь кровью, Амэя, и умрешь. Ты понятия не имеешь, о чем меня просишь. У Амэи всегда такой пьяный взгляд в ответ на это. — Ты говоришь мне, что я умру на твоих руках. Ты говоришь мне... И его снова приходится по-взрослому успокаивать, обнимая. — Никто не умрет, мой мальчик. Забудь об этом. * Но сейчас все иначе. Наверное, сейчас Амэю ударят по-настоящему. Хироюки никогда не прощает человеческое вранье. Все, кто лгал ему, мертвы. Все, кроме покорно приближающемуся к нему Амэе. То, что сегодня у Амэи день рождения — было бы таким детским аргументом. Сегодня Амэе семнадцать. Амэя так привык к подаркам, что и перестал выделять этот день как что-то значимое. Амэя смеется от того как все оказывается само собой разумеющимся. Он хочет и сам подарить. Он любит отдавать куда больше, чем принимать. — Ты можешь забрать Хикари клуб. Он твой. — Говорит Амэя, подходя к своему господину еще ближе, теперь — вплотную, расслабленно готовый к пуле в лоб. — Деньги знаешь где? У меня под подушкой. Ты бы знал, если бы мы пересекались в моей комнате чаще. Хироюки игнорирует эту слишком детскую, наивную манипуляцию своего мальчика, с улыбкой. — Когда ты уже перерастешь свой кружок по интересам, и поймешь, что он не достоен того, чтоб ты был частью его? Вывод Амэи радует, поражает кого-то даже настолько бесчеловечного как Хироюки. — Они без меня, знаешь ли, как бы это сказать... пропадут? Я не могу бросить их, господин. — Вот как. Господин Хироюки обнимает его за талию, как женщину, и Амэя такой стройный, что продолжает на ощупь напоминает нежное и тонкое бабье тело. Хироюки не любит это в своем мальчике и обожает одновременно. Амэя, и правда, — все, совершенно все, что нужно постичь на этой планете. И даже сейчас, на пороге собственной гипотетической смерти, Амэе не страшно, он смотрит прямо и уверенно, как тот, кто много лет спустя окажется единственным, кто безоговорочно победит господина Хироюки. А господин бы хотел — именно так. Это больше чем просто любовь. Это сотворение мира, истории. Этого мальчика невозможно не любить, нельзя не желать сделать своим ферзем, и делать его своим все больше при каждой возможности, проникая под его нежную, тонкую, почти женскую кожу. Запуская щупальца все больше в его прекрасный, похожий на окровавленное сердце, мозг. — Ты просто играл в шахматы. — Хироюки всегда делает эти мучительные паузы, чтобы Амэя еще немного поволновался. А ведь как красиво Амэя все еще продолжает искать одобрение важного ему взгляда, бесследно растворяясь в отражении чужих глаз. — Мне — понравилось. Но это не все. Кое-что было отвратительным. Амэя должен знать. — Если он, эта твоя пешка, прикоснется к тебе, просто так, локоть к локтю, коленом к твоей ноге, я убью его. Амэя улыбается, глядя как чужие пальцы помогают спустить ему великолепные итальянские брюки. Как с хирургической, бездушно выверенной точностью скользят чужие руки по пуговицам Амэиной рубашки. Неужели? Господин хоть иногда молодеет и позволяет себе сходить с ума от мальчишеских глупостей? от такой подножной пыли как Нико... Значит, ревность — вот она первопричина. Конечно, Хироюки не может не знать о Нико, который зачем-то по-прежнему именовал себя «айнс» в Хикари клубе, где более нет первых и последних, о том, кто был с Амэей всего на несколько минут абсолютного отчаяния его мальчика в те невыносимые четырнадцать. Занятный головорез Нико-айнс, и Амэе, безусловно, нужен такой цепной пес, это —нерушимая основа любой иерархии мужского коллектива. И Хироюки подарит Амэе еще с десяток таких же. Но Амэя вовремя прояснит: — Он — мой раб. А ты — мой господин. Я умру с твоим именем на губах. Хороший ответ для взрослой жизни и для игр детских. Теперь Амэя умеет все. — Ты обещал мне не называть его вслух, мое имя, разве не так, Амэя? — в службе безопасности нет памяти, нет имен и совести. Ничего нет, кроме справедливости настолько условной, что ее плоды увидят лишь спустя поколения. Избранные, великие умы, понимающие ценность истории целиком, по сравнению с ничтожностью масштабов отдельного человека. Господину приходится напоминать Амэе... Что никогда — ни слова лишнего: ни в кабинетах, ни в кулуарах, ни даже — лишний раз в своей голове. Но иногда бывает, что господину Хироюки и самому хочется упасть с небес и разбиться. — Позволь сделать тебя своим, Амэя. — Разве не всегда, не с первой секунды, как ты пожелал меня, я... — По-настоящему. Сейчас. «Я буду твоим последним мужчиной, Амэя.» * Амэя пьяно усмехается, понимая к чему все идет. Это старо как мир. Как его любовь к Зэре, и нелюбовь Зэры к нему. Если смерти не будет, то, конечно же, будет секс. Это неизменно больно, грязно, жестоко. Для всех, кроме него самого. И потому Амэя закрывает глаза, и послушно подгибает колени. Потому что по-другому, в его понимании, не положено. — Позволь, я сам начну, господин. И его останавливают снова, повелительно и рукой. Амэя понимает, и на ощупь полностью снимает свои приспущенные брюки. Ведь точно, сегодня ему семнадцать, и своим телом он ничем не отличим от взрослого. Надо же, какая софистика, экий самообман эта взрослость и эти взрослые. Если господин хочет его сзади, то, помнится, это очень много крови, и Амэя даже представляет как свернется подобно раненному насекомому на их постели, счастливый от того что у них всегда вместо белых — черные простыни. И поэтому Амэя не увидит собственной крови. Он и не думал, как страшно может быть увидеть собственную, а не чужую кровь. Это случается так внезапно. Неожиданно до боли и ужаса. — Господин... Что вы делаете?!. Хироюки перед ним на коленях. Неужели так можно тем, кто провозглашает себя богами?!. Амэя зажмуривается сильнее. Он боится открыть глаза, чтобы убедиться. Неужели такой как Хироюки согнется у его юношеских ног. Амэя мог бы допустить это, только если бы прострелил оба колена своего господина, а затем приставил бы дуло пистолета к его голове. Но они оба — абсолютно безоружны. — Ты еще не понял, кто из нас бог, Амэя? Как же ты все-таки еще молод и чист. * Но когда Амэя чувствует как член его охватывает что-то мягкое, и горячее как пламя, он кричит, откидывая голову назад, зарываясь пальцами в волосы, слишком похожие на те, что он знал, но только эти — с легкой, невесомой проседью. Амэя боится смотреть как с его бедрами ловко управляются эти сильные, повелительные руки, которые рвут в клочья документы, продвигающие предприятия и карьеры, уничтожают человеческие судьбы и мечты. Эти руки не боятся похоронить собственных сыновей и дирижировать историю, даже если ценой сотворения мира будут — города и страны. Амэя не смотрит вниз. А тем временем Хироюки берет в рот, у него, у Амэи. И это по-настоящему жестокая картина, потому что тело Амэи замирает, инстинктивно противясь происходящему. Это было его, Амэино, место — у чужих ног. Это его член был неприкасаем. Это его Амэю — никогда не любили. Это так неуместно, но Амэя не способен не заплакать. Он плачет, пока ему так прекрасно и глубоко отсасывают. — Что ты со мной делаешь? Зачем ты меня убиваешь? За что так любишь меня? Чем я заслуживаю это?! Почему? Хироюки никогда не ответит ему, а Амэя не может остановить нахлынувшие рыдания, пусть слова его становятся все сбивчивей на каждом выдохе. Слова перетекают в стон, как ручей в русло шумной реки. Это громко, но Амэе плевать. Его ладонь сгребает чужие волосы, заставляя Хироюки взять поглубже. Ему слишком хорошо, настолько, что он застрелил бы их обоих, чтобы увековечить в моменте. Но вместо это Амэя несдержанно двигается в глубине чужого рта, умоляя не глотать, когда он кончит. — Я хочу поцеловать тебя после. Он хочет попробовать себя с его губ, и никак иначе. Если не это назвать любовью, то разве другая она — существует? Амэе кажется, что он проваливается во тьму, теперь навечно, по-настоящему, и ему адски, чудовищно хорошо. Настолько, что можно умереть хоть завтра и не пожалеть о том, что хоть что-то когда-либо сделал неправильно. Кто-то из них признается, пока сперма Амэи растекается между их открытыми ртами: «Я люблю тебя». «Правда? Повтори.» И совершенно неважно, кто именно начал все это, ведь мысли их сливаются, переплетаются в одну субстанцию, как и пальцы — сейчас, как и яростно вжимающиеся друг в друга бедра — немного позже. «Повтори еще. Скажи мне, Амэя.» Это и правда больно, потому что внутри у Амэи раскаленно горячо, но он хочет, чтобы все это не заканчивалось никогда, насколько это возможно. Кровь сплетается со спермой в вечном союзе — подобно меду и молоку — и все равно, что покроет росой белоснежную человеческую кожу сильнее, от чего окажется сложнее отмыться. Чистота — не нужна. — Сильнее... — Нет. Не сегодня. И все равно у Хироюки не получается сдержаться и быть нежным. Игра теней двух пожирающих друг друга тел — на белоснежных стенах, извечная борьба и единство двух демонов в зеркале гостинной — основа диалектики всего будущего, которое уже давно покинуло Кейко, и вскоре окажется куда выше — оставив и Токио. Их ожидает все и ничто. Наверное, именно так звучит имя настоящего бога, которого они оба искали, Амэя и ... тот, кто похож на Зэру, куда более чем самое понятие Зэры — на самого себя. * Хироюки закрывает распахнутое навстречу ранней весне окно, в которую давно и долго вглядывается Амэя. Вначале, чтобы справиться с болью. Потом — со счастьем, от которого страшно настолько, что хочется спрыгнуть вниз, чтобы не рисковать больше, не испытывать свою жуткую судьбу. Холодный и нежный ветер перестает касаться горячего, румяного Амэиного лица. Теперь его гладят только руки мужчины. — Я перенесу тебя. Не хочу, чтобы ты простудился. И Амэя, конечно же, позволяет, пусть и совсем не чувствует холода. Но Хироюки, наверное, знает лучше. Амэя верит. Верит только ему.