This letter is just for you.

Идиот. Ну идиотина же. Прям одноименец с немалоизвестным романом чудного отечественного писателя. Как они поссорились? Не помнит. Из-за чего повздорили? Не знает. Почему это произошло? Понятия не имеет. Боже, да он хоть в чем-то осведомлен в этой жизни?!.

***

Шелест листьев. Тишина, ненадолго заполнившая Питерский парк прервалась сухим треском ветки. Молодой человек высокого роста, но уж с очень кривой осанкой, прихрамывая ходил по парку. Создавалось впечатление, что он не просто гуляет, а вытаптывает свою боль и агрессию, накопившуюся за долгое время. Жаль, что это было не только впечатление. Это была реальность. Холодная, как погода этого жестокого города. Почему же он не уходит? Ностальгия, мать твою за ногу. Такая мерзкая и липкая, сладкая, дурманящая субстанция, изъедающая душу. Юноша упал на скамью, грузно и тяжело опустив свою тушу. Ему все равно. Поебать. Просто плевать на весь этот чертов мир. Но только не на него. Силуэт прекрасного длинноногого блондина сам вырисовывался в подсознании. Его нежные бархатные ручки, которыми он всегда трепал темные волосы. Такие прекрасные ножки, на которых всегда можно было удобно устроиться и согреться в холода. Прекрасные глаза, на одном из которых выглядывал шрам. И самое главное, его чудный характер, всегда вписывающийся в любую ситуацию. Неутомимый, как на батарейках, ей-богу! Но он не глуп, разум тоже имеется. Именно таким был он: обожаемый, любимый всеми фибрами души. Николай Гоголь. Коленька. …Который сейчас, кажется, стоит прям вон в той куче листьев!!! Парень бросился на него. Секунда. Две. Что это?! Ничего. Пустота. …Галлюцинация. Дожили, блин. Сейчас он стоит в обоссаной во всех смыслах куче листьев, все еще не до конца осознавая. Пальцы пронизывал холодный воздух, листья подло шуршали под ногами, давая знать, что никого, кроме самого юноши, в ней нет. Из темных глаз пробежали слезы. Как два маленьких, чистейших хрусталика, они упали на асфальт и растворились в грязной луже. Нет. Он не плачет. Никогда. Достоевский никогда не плачет. Вернее, не плакал. До вот этой вот сраной галлюцинации. Собрав охапку листьев, он запихнул их в сумку. Зачем? А Бог его знает. Хотя, кажется, это даже ему неизвестно. На память, так сказать. «Сувенирчик», ага.

***

Ватные ноги тяжело плелись по дороге. Путались, сковывались, мешались. Лучше бы их не было. Как и самого Фёдора, в принципе. Эта тропа казалась, нет, была бесконечной. Она шла криво, нарочно посмеиваясь над состоянием Достоевского. Тянущее чувство манило вниз. Так хотелось прилечь на этот асфальт. Узнать, какой же он: теплый или холодный? Какие у него неровности. Прочувствовать каждую плиточку, каждый камешек. А еще хотелось летать. Не в плане эйфоричного чувства, а чтобы не пользоваться своими противными окаменевшими ногами и просто упорхать в небо. И никогда больше не вернуться… Что произошло? Небо… Такое чистое… Облака плавно движутся назад. В такие моменты говорят «вся жизнь перед глазами пронеслась». А вот у Достоевского она наоборот, исчезла. Все, до единого, воспоминания. Ссоры, обиды. Примирения. Больше нет ничего. АЙ! Что за \¥%^@?! Лицо больно соприкоснулось с землей. Во рту почувствовался вкус железа. Красная жидкость, которую все так боятся назвать ее своим заветным именем, кровью, капнула на асфальт. Вот теперь он точно узнал, какой же асфальт на ощупь. И на вкус тоже. Достоевский упал. Лицом вниз. Позорно. И что? У него своего горя по горло, не до других!!! — Мужчина, вам помощь нужна? Что? — Вам помочь, говорю? — Себе помогите для начала. — Господи, какая грубость! Пойдем, Агафьюшка, он же пьяный в стельку! Чуешь, как пасёт от него помойкой?! Ах, как грубо. Ну не мылся он неделю, ну и что?! Подумаешь. Вырвали из собственных размышлений, так еще и оскорбили. Какой ужас. …Пьяный… А это, мать его за ногу, охеренная идея. Самое что ни на есть подходящее время напиться. Чего только не делал Достоевский после ссоры: курил, ругался, обливался кипятком, но напиваться… Как-то не пришло в голову. Да и не хотелось после определенной череды событий.

***

— Будьте добры, две бутылочки «Барнаульской», — Достоевский улыбается как вне себя и протягивает парочку помятых купюр наштукатуренной продавщице какой-то подзалупной забегаловки. …И даже паспорт не попросили. Да ну, неуж-то Фёдор так плох?! Ну красавец же, ну! На все свои былые шестнадцать выглядит! Ну, чутка с копеечкой, может… Да тогда уж с целым рублем. Стоит перед зеркалом. Рассматривает. Вглядывается. Думает. Не принимает себя. Какой страшный. Запустился. Жуть. Поредевшие от выпадания после ltghtccbb волосы все-таки умудрились собраться в колтуны. Бледная фарфоровая кожа приобрела противный болотный оттенок. Пальцы тощих рук краснели от выступавшей на них кровушки из мелких порезов. Лицо отекло. Кожа истощилась, под глазами стали просвечиваться сосуды: от этого и взялись синяки с уставшим взглядом. Он сильно исхудал: ребра можно пальцем сосчитать, кожа обвисла. Неужели это недельное питание лапшой быстрого приготовления так влияет?.. Нет. Это так влияют те же самые блондинистые волосы, те же самые теплые ножки и тот же самый зарубцованный шрам. Ебаный, мать его, Николай Гоголь. Любимый. По здоровьицу, как ментальному, так и физическому тоже было не все стабильно. Вернее, вообще не было стабильно. Учащенное сердцебиение, одышка, тахикардия… Суставы ломит, гемоглобин скачет как на родео. Как дед какой-то, ей богу! Эмоции не били через край. Но и не скрывались. Их просто не было. Не хотелось есть, не хотелось спать, не хотелось жить. Он даже мужчиной нормальным себя не чувствовал!.. Ни на одну девушку за все это время не смог. Да что уж там: просто не хотелось, как и всего вышеперечисленного. Ага, захочется тут, когда потерял такого… Блондина, с бархатными ручками, с теплыми ножками… Нет, все, пора прекращать эти бесполезные философствования и переходить к решающим действиям. — За ваше здоровьице, Фёдор Михайлович, — он чокается с зеркалом. Вот идиот. Спирт больно режет нос. После осушенной до дна рюмки в горле начинают плясать языки пламени. В мозг ударяются все-все воспоминания. Четко так, резко. А потом покрываются густым водочным туманом. Но только одно из них становится ярче. Еле живущая лампочка резко вспыхивает и перегорает по новой. Мысли, как тараканы, мерзко роятся в голове. А потом туда пшикают дихлофоса; и все эти божьи твари разбегаются, испаряются, пропадают. Водка обжигает пищевод, камнем падает в желудок и охватывает слизистую. Пока эта рюмка усердно переваривается и всасывается в кровь, Достоевский не медлит. — Между первой и второй — перерывчик небольшой, — говорит он в пустоту. И-ди-от. Вторая порция наполняет емкость, и пара капель выплескиваются на досчатый пол. Почему-то появляется дикое желание слизать их. Как кот в припадке слизывает остатки валерьянки. Интересно, откуда такая мания взялась? Не из-за этой ли самой валерьянки? Она ж не быстро действует… Он это точно помнит. В этот раз все проходит быстрее и чище. Конечно, ведь волоски в носу уже сожглись от спирта; пламя все больше и больше обволакивает ротовую полость; по глотке течет эта масса, вызывая рвотный рефлекс. Ощущения растут, градус повышается. Первая, вторая, третья. Как святую воду хлещет, ей-богу. Хотя для Достоевского она сейчас таковой и является. Помогает погрузиться в мир собственных грез и мечт, желаний. Забыть этот новый кошмар, нанесший так много свежих кровоточащих ран. И вспомнить старый, раскрывающий и так с горем пополам зашитые шрамы. — Мде уж, закусить бы… Хотя, чавой-то я церемонюсь? Отлично, теперь он пьяный идиот. Рюмка летит в стену. Треск. Осколки падают к ногам. И на них тоже. Достоевский брезгливо стряхивает их, но стекло, конечно же, еще больше впивается и режет. Но он привык. В порыве bcnthbkb и не такое случалось. Фёдор плюхается на просиженный диван вместе с бутылкой, делает пару глотков. Чувствует себя он, конечно, максимально убого. Никогда не плакал, никогда не напивался. А тут нате: все и сразу. Подовитеся, блин. Хотя почему же не напивался. Напивался. Только вот, после этого пить больше не хотелось вообще. Ни воды, ни водки.

***

— «Барнаульская»… Откуда я ее помню? — Достоевский разглядывал этикетку. Именно она погубила молодого парня. И отца его за собой потянула. Хотя нет, потянул его за собой как раз-таки Достоевский. Своим отвратнейшим поведением, за которое в Советском Союзе расстрелять не жалко было!.. Восемнадцатилетний Федька, как и все тупые неуважающие себя молодые люди, шастал по компаниям конченных алкоголиков и наркоманов. И как сам таким не стал, удивительно. Хотя чего ж тут удивительного. Опять вина тому самому блонду, шрамы и теплым ножкам… Да черт с этими теплыми ножками! Лучше б спился. Лучше б сторчался. Лучше б умер. Лучше б никогда не встречался с этими самыми ножками. И не ссорился… Это все он виноват. Опять все испортил. Своим ебаным характером. Да будь проклята эта хладнокровность!.. Что-то как-то мало он себя наказывал. Господи, ведь именно Николай Гоголь вытащил его из этой тяжелой фазы. Как он мог так жестоко обойтись со своим любимым настолько дорогим человеком? Человеком, который помог справиться со смертью отца. Смертью, устроенную самим Достоевским. Это он напился в тот день, а не кто-то другой. Это он не появлялся неделю. Это он довел отца досмерти, а мать до белого каления. Такой горячо любимый, правильный, послушный Феденька. Федюша. Именно так его называли покойные родители. И именно эту форму имени он ненавидел. Потому что она резала без лезвия. И напоминала о том проклятом дне. Когда его выгнали из дома, в который ему и правда не стоило возвращаться. А еще лучше, даже не рождаться в нем. Когда Достоевский пропадал на день-ночь, все шло гладко и обходилось одним небольшим скандалом. Родители прощали: подумаешь, парень молодой, может найдет себе наконец девушку-красавицу на этих самых сборищах. И Федя их прощал. Но не тогда, когда он пропал на неделю. Обычно на таких «тусовках» молодежь балуется ликёром да паленым портвейнчиком, но это… Это была самая настоящая кипа проебанных алкоголиков. Алкоголиков, впаривших совершеннолетнему малолетке водяру. «Барнаульскую». Так вот откуда это злосчастное название, знатно ебавшее мозг все эти годы. Этот самый «напиток просвещения», как называли в той компании, Дост хлестал неделю. Пока не переклинило. Опомнился, блин. Очень вовремя. Когда отца уже не было. Его будто ангел-хранитель палочкой волшебной ебнул. Пить в момент расхотелось. Только пригубив с утреца из новой бутылочки, он вспомнил. Вспомнил себя. Вспомнил отца. Вспомнил мать. Собирался домой быстро. Бежал тоже. Вот подъезд. Почему не заходит?.. Боится, что наорут? Нет, он боится чего похуже. Ключи звенят в двери. — Привет, мам… Простите меня. Сейчас он ощущает себя блудным сыном, вернувшимся к несчастному отцу. Только вот, возвращаться пришлось не к нему. — …А где батя? — тревожный вопрос глухо доносится по квартире. — А папы нет. Больше нет. Папа умер. — Это шутка какая-то, да? Вы меня наказать решили? Простите, пожалуйста, я правда раскаиваюсь, я больше в жизни к выпивке не притронусь. Мам, не шути так про папу, ты же знаешь, как он мне дорог после спасения жизни— — Федюш, над таким не шутят. Всю эту неделю он сходил с ума в поисках тебя. Нашел какую-то зацепку и помчался на машине не видя препятствий. Не справился с управлением. Это ты его довел, Феденька. Эти слова больно ударяют по мозгу. Доходят очень медленно, тормозят. Голос матери звучит абсолютно спокойно. Она устала. Она плачет. И она права. Фёдор никогда не признавал правоту матери, иногда чисто из принципиальности. Но сейчас… Да, кажется, это он довел отца. И ему от этого очень паскудно. Из осмыслений вырывает этот же стеклянный голос. — Знаешь, я тут подумала… Начинай-ка ты свою жизнь. Я теперь одна тебя не потяну. Да и устала я терпеть все это. Вещи твои уже упакованы. Бери их и иди на все четыре стороны. Главное сюда не возвращайся, Федюш. И он ушел. И обещание сдержал: выпивку не трогал больше. Только вот, куда он ушел?.. Все было опять как в тумане. Но не в водочном. А в смертоносном. Он помнит только два эпизода: вину, кровь и холодные лезвия; блондинистые волосы, шрам и теплые ножки.

***

Бутылка летит в стену; туда же, куда и рюмка. Треск стоит более четкий, звонкий. Достоевский подходит, рассматривает осколочки. Будто выбирает поострее.

Ножек сейчас так не хватает…

Надо бы перед ними извиниться. И подписаться собственной кровью. И отца навестить заодно.