This letter is just for you.

Нужно мыслить оптимистично! Может, они и в глубочайшей ссоре, может он и в сильнейших загонах, но зато… Зато он теперь поэт. Кошки, так больно скребущие на душе после этой ссоры, выскабливали своими когтями целые письмена. Вот и он вдохновился этими вредными животными. Пишет теперь. О своих чувствах, которые так ненавидит. Но они хотя-бы имеются, в отличии от некоторых…

***

Теплый денечек навевает вдохновения. Он уже представляет, как напишет очередные лёгкие строчки. Для полного погружения в литературную атмосферу юноша даже прикупил перья с тушью. И вот сейчас, после покупок для обновления рабочего инвентаря, он довольно шурует домой и напевает какую-то незамысловатую песенку. — Здрастье, теть Агафья! Теть Нина, и вам не хворать! — с натянутой улыбкой молодой парень приветствует бабушек: главных сплетница по дому. И делает это, конечно же, не от чистого сердца, а так, чтоб лишнего в своих вселенских обсуждениях не наболтали. — Здравствуй, здравствуй, Николя. — они сразу запомнили и узнали этого юношу. Конечно, не запомнишь его в таком прикиде: блондинистые волосы, шрам на светлеющем глазу и теплые ножки. — Ой, Федюша, здравствуй! А ты чего тут сидишь? Исхудал как, ой… Пойдем со мной! — Коль, ты б завязывал этого бродягу подкармливать… Не хватало еще чтоб он потомство принес. — Ну раз вы так считаете, то теперь это мой кот. — Знаешь, именно с такой же фразой ты пару лет назад привел к себе того чувырлика. Как его звали-то? А, Нин, не подскажешь? — Федькой вроде тоже кличали… — вторая бабка трет затылок, пытаясь вспомнить имя «чувырлика». — Ой, а ты в егоную честь кошару назвал что-ли? Вот умора! Эти слова больно режут по ушам. Или только кажется, что по ушам? Нет, они больно режут по мозгу и сердцу. Знали бы эти бабки, при каких обстоятельствах они познакомились и с котом, и с Достоевским!..

***

Он ненавидит его. Нет, не кота. Ненавидит Фёдора Достоевского. Ненавидит его тонкие пальцы, стеклянные глаза и обкусанные губы. Именно с этих губ сорвались самые жестокие слова. «Я ничего не чувствую». А вот Николай как раз-таки многое что чувствует! Что конкретно, не понятно, но точно знает, что ненавидит своего «чувырлика», как окрестили его бабки на лавке. Ненавидит, кстати, в такой же степени, в какой и любит. Гоголь наконец-то зашел в парадную и скрылся от этих надоедливых женщин. Хорошее настроение мигом испарилось. Держа в одной руке вырывающегося котёнка, а в другой два тяжеленных пакета, так еще и еле сдерживая слезы от нахлынувших воспоминаний, он с трудом поднялся на свой четвертый этаж. Как только заветная железная дверь отворилась, животное пробежало внутрь не такой уж и большой комнаты, а не-животное уселось на холодный пол. Слезы больно колотили в мозг, будто возмущаясь, мол, «э, але, хозяин, ты совсем охерел не выпускать нас на волю?». Но он все равно не плакал. Потому что уже устал. Устал от себя, от своего апатичного настроения. От обветренных губ, которые снились ему каждую гребанную ночь. Коля прекрасно понимал, что хочет простить его. А не может. Потому что сам Достоевский не извиняется. а может, и правильно делает, что не извиняется. Им наверняка будет лучше друг без друга. Конечно, Достоевский ведь такой важный, холодный, аристократичный… А Гоголь… А Гоголь это просто Коля. И все тут. Нет у него каких-то святых качеств. И, наверное, правду Фёдор сказал, что ничего не чувствует. У них никогда не было взаимной любви. — Мяу? — черный котёнок с белой грудкой и «носочками» потерся об руку. — И не говори, полный мяу-мяу, — Гоголь устало улыбнулся. Сейчас этот невинный комочек поддерживал его больше всего на свете. Как и сам Достоевский когда-то. — Вот ты такой добрый, ласковый… Не то, что твой тезка! Подходишь вон ко мне, жалеешь. Хотя знаешь… Будь на твоем месте человеко-Достоевский, он сделал бы так же. На самом деле, он самый чувственный человек, которого я встречал. Может, он просто не привык этого показывать… А ты как думаешь, а? Гоголь пытался себя утешить, и, похоже, реально надеялся получить от несчастного кота философский ответ на свой не менее философский вопрос, но тот лишь молча моргал и смотрел на своего нового хозяина, как на последнего идиота.

***

После пару минут таких филосовствований и получения «гормона счастья» — серотонина с помощью тисканья кота, в голову снова ударили воспоминания и тоска. — Вот оно, вдохновение! — Гоголь вскочил и чуть не задавил итак уже порядком замучанного котёнка. Быстро и небрежно распаковав свои покупки, он достал перо с бумагой. Макнул в тушь, и оставив на чистом папирусе пару черных жирных капель, принялся творить. Только вот, что-то как-то не творилось. Тушь все капала с пера, образовывала новые кляксы. Идеи пеклись, варились, жарились. Мозг кипел. А стихи все не готовились. — Мне грустно, я хочу выложить это в стихах! — Гоголь уже изнывал. — О, святая Муза, одари меня своим благословением! Он вскинул руки кверху. Мда уж, обучение в театральном дало свои плоды. Неподалеку послышалось очередное «мяу». — Эх, Фёдор Михайлович, может, вам и не понять сути моей, но я вас не брошу, как сделал тот, в честь кого вы именуетесь!.. Ведь не отрекаются, любя!.. Эта фраза опять вскопошила воспоминания. И вскопошила так, что рука сама схватила перо, сама начала выводить буквы, сама написала стих. Это был какой-то резкий порыв вдохновения, полученный одной фразой? Нет, это все тонкие пальцы, стеклянные глаза обкусанные губы. Опять. Снова. Вновь. Да твою мать, даже здесь этот любимый ебаный Достоевский помогает!

«…Не отрекаются любя.

Ведь жизнь кончается не завтра.

Я перестану ждать тебя,

а ты придешь совсем внезапно.

А ты придешь, когда темно,

когда в стекло ударит вьюга,

когда припомнишь, как давно

не согревали мы друг друга.

И так захочешь теплоты,

не полюбившейся когда-то,

что переждать не сможешь ты

трех человек у автомата.

И будет, как назло, ползти

трамвай, метро, не знаю что там.

И вьюга заметет пути

на дальних подступах к воротам…

А в доме будет грусть и тишь,

хрип счетчика и шорох книжки,

когда ты в двери постучишь,

взбежав наверх без передышки.

За это можно все отдать,

и до того я в это верю,

что трудно мне тебя не ждать,

весь день не отходя от двери..»

….Зато стих получился отменным, и кто-кто, но на бумаге его писал точно Гоголь! Перечитав свое творение, он снова глубоко задумался. Не отрекаются, любя… Как много значила эта фраза для него? Как много значит сейчас? И будет ли значить хоть что-то в будущем? На самом деле, подсознательно он понимал, кому действительно посвящены эти строки. Только вот, признавать этого не хотелось. Все в прошлом. Очень болезненном прошлом. Они больше никогда не пересекутся. Достоевский никогда не положит свою усталую голову после тяжелого дня на его колени. Гоголь никогда не поцелует эти тонкие обветренные губы и не смажет их гигиеничкой. Если только измученный Достоевский не придет к нему, как в тот день… Нет-нет, лучше бы он просто пришел! Не хотелось видеть его изувеченным, а еще больше не хотелось осознавать, что эти увечья он сам себе и нанес. Не хотелось опять вытаскивать его из ltghtccbb. Гоголю вдоль и поперек хватило того раза когда Достоевский пришел к нему под полночь в сильнейший ливень из-за того, что его выгнали из дома. И нет, он ни в коем случае не был против принять, даже наоборот, но вот брат его… Явно был против. И спас их только «авторитет» Достоевского, так как брат Гоголя тоже был тем еще тусовщиком и постоянно устраивал у себя на квартире такие пьянки, ну а Фёдор был там завсегдатай. Несмотря на то, что отношение Гоголя к алкоголю было резко негативное, без этих сборищ они бы и не познакомились. И нет, знакомство у них было не как на всех этих типичных вписках, а-ля «выпили-переспали-встречаются». Потому что Достоевский в тот момент был единсвеным спасением. Лучом света. Дело в том, что когда старший брат устраивал все это, то запирал Гоголя в кладовой. Мол, мелкий еще, напьешься, не дай боже, поэтому посиди тут. На самом деле, Коля прекрасно понимал, что это делается для того, чтобы он не мешался под ногами и его брательнику не задавали лишних вопросов. Он плакал. Было страшно. Безумно. Ебаная клаустрофобия. И в один из таких дней пришёл он. Ангел-хранитель, блин. Когда Колю окутывала конкретная паническая атака, его услышали. И это был не грозный голос брата, не смешок. Это был низковатый прокуренный голос, внушавший неимоверное спокойствие. — Ты там? — это больше звучало не как вопрос, а как утверждение. — Уходи… Те. Уходите. — воздуха категорически не хватало, он задыхался. — Не уйду. Пусти меня к себе, — этот загадочный голос, кажется, был очень упертым. — Я боюсь пьяных людей. — Если во мне и есть спирт, то только этиловый, которым я обрабатывал раны. Я трезв, как стеклышко. Пускай, или я начну ломать дверь. А оплеуха от брата за выломанную дверь прилетит тебе, имей ввиду, – помимо красоты и упрямости голос имел убедительность. Дверь приоткрылась. «Голос» прошмыгнул внутрь. А вот обладателем этого голоса оказался невыносимо красивый юноша. Да, пусть во мраке удалось разглядеть черты лица лишь на секунду, но Коля понял, он чудесен. И пахло от него по-особенному, не как ото всех алкашей. Какая-то томность, выдержанность и почему-то смородина слышалась в его запахе. Несмотря на очень небольшое количество места, молодой человек умудрился сесть напротив. Их ноги пересеклись друг с другом. — Тебя как зовут-то, малой? — Коля. — Николай, значит… Николай, Николай, Ко-оля… Расскажи, покажи свой…— — Продолжишь эту шарманку — урою. — Ах, какие мы злые! А меня, вот, Федей звать. Федор Михалыч, извольте по-царски величать, по Батюшке. С уст Гоголя соскользнула усмешка. — Ты зачем здесь закрылся? — Меня брат закрыл. — А чего ревел? — Страшно. — А чего щас не ревешь? — Уже не страшно. — О как. Значит, не страшный я. Людей веселю, ага. Ну это ты меня еще в жизни не видел… — Красивый. — Чего-чего? — Красивый ты. Я как этот, как его… Супермен, во. — Коля щелкнул пальцами, — в темноте вижу, ага. Теперь усмешка соскользнула у Фёдора. — Есть хочешь? — Хочу. — У меня тут где-то… — Достоевский пошуршал в кармане брюки, — о, конфетка. «Взлётная», любимая моя. Эх, как от сердца отрываю… Будешь, голодный ребёнок? — Я шоколадные больше люблю. — А карамельки? — А карамельки не люблю. — Эх, не голубых вы кровей, однако, Николай Батькович… Кровей он, может, был и не голубых, за то от ориентации его голубизной попахивало. Попахивало, кстати, не как ото всех алкашей, а томно, выдержанно, и почему-то смородиной. Коля влюбился. Беспамятно. Безответно. Он думал только о Достоевском: рисовал его, писал о нем стихи. Этот человек-прокуренный голос съедал его мозг. Они успели обменяться номерами и частенько списывались. В основном Гоголь писал первый, что больно резало его влюбленное сердце, но когда Достоевский желал «хорошего дня», «доброго вечера» и «спокойной ночи» все эти шрамы мгновенно заживали, а на их месте появлялись прекрасные бабочки. Гулять они не ходили — Гоголь стеснялся позвать, а Достоевский не приглашал. Но зато они иногда встречались в кладовой. И даже уже когда брат наплевал и перестал закрывать Николая, потому что тот вымахал крепче его самого, они все равно встречались в этой пыльной, маленькой, темной коморке. Но время шло, и Коля понял, что живет не в такой уж и демократичной стране. Таким, как он не рады. Пришлось смириться. Смириться со своими чувствами, запереть их в сдавливающую клетку на замок с пятизначным шифром, который можно разгадать простым русским «Фёдор», и обнёс их колючей проволокой. Все шло хорошо, они продолжали общаться как друзья, пока Фёдор не пропал на две недели. А потом пришел прям к ним под дом. И стал просить, нет, умолять пожить у них, хотя бы какое-то время. Гоголь охотно, брат не очень, но согласились. Как он объяснил, из-за некоторой череды событий ему пришлось уйти из дома. Они решили, что Достоевскому придется спать с Гоголем-младшим, и эти слова сильно кольнули в груди. Очень приятно кольнули. После первой ночи, в которую Фёдор спал прекрасно, а Николай не очень, он решился. Решился на признание. — Федь я это… Поговорить с тобой хочу. — Слушаю, — сказал «виновник торжества» задумчиво глядя в окно. Гоголь пристроился рядом с ним. — Я понимаю, у нас в стране такое не любят… И если тебе станет противно, я могу уйти спать на пол… Да и просто из твоей жизни уйти… Я не знаю, как давно стал подмечать за собой это, но я люблю тебя и… Не как друга, наверное… Но… — Ну наконец-то, — Достоевский победоносно ухмыльнулся. Что?.. Эти слова конкретно вогнали в ступор. И в краску тоже. — Я то уж думаю, не наберешься смелости мне сказать, а тут вон оно что. И знаешь что я тебе скажу? — он повернулся, и красные глаза уставились на это растерянное лицо, — да я и сам не знаю, что тебе сказать. Это не больно. Но и не приятно. Как-то… Обыденно? — Поживем — увидим?.. — робко закончил его мысль Гоголь. — Поживем — увидим, — подтвердил Достоевский.

***

Смерть отца и выгон из дома оказали очень сильное стрессовое влияние. Но Гоголь, бедный-несчастный, не знал и был вообще не вкурсе причины истерик Достоевского. Однако, несмотря на все его посылы в не самое прекрасное место, он заботился и любил. Нашел психотерапевта и полностью отдавал ему зарплату, все ради лечения Фёдора. Он спасал его. Обрабатывал все его порезы, терпел всплески эмоций и тихо вздыхал от того, как плохо любимому. Они очень много ссорились, не спали ночами. И тут психотерапевт конкретно вбил последний гвоздь: У Фёдора сильное депрессивное расстройство. Эта информация камнем прибила их обоих. Таблетки-клиника. Клиника-таблетки. Все, что запомнилось на протяжении этих двух мучительных, удушающих лет. Но прогресс не стоял на месте: шрамы заживали, истерики прекращались. И они смогли. Гоголь буквально всего себя отдал Фёдору. Удивительно, как у него самого никаких расстройств не появилось. Они отдаются друг другу из последних сил. После всех этой мутотени, они явно не могут называться друзьями. Только самые близкие способны плечом к плечу преодолеть этот тернистый путь. Влюблённость закладывается радостями, а любовь — проблемами. К слову, о проблемах. Они уже давно съехались вместе и живут «в горе и в радости». Если бы не одно но. Рецидив. Ебаный рецидив этой мерзкой, отягощающей, режущей, колющей депрессии. Без паники. Снова таблетки, снова клиника. «Я ничего не чувствую». С уст душевнобольного это звучало как приговор. Лечение больше не помогает. Все, приехали. Вся надежда оставалась на Гоголя. Но если и юный, сильный, влюблённый Коленька помог преодолеть этот недуг, то уже выросший, истощенный, замученный Николай не справится. И правда. Не справился. Пришлось разбежаться. Как два незнакомца, они тайно хранят все секреты друг друга. И от этого делается еще больнее. Хотел вернуть? Хотел. Хочет вернуть? Хочет. Но не может. Опять не справится. Опять все полетит в тартарары. Но хочет. Как же достало это все. Уже ничего не хочется. Взять бы сейчас это острое перышко, которое так старательно выводило буковки, да и.! «Мяу». Слышится громко. Настойчиво так. Заставляет обернуться. Котёнок сидит и с укоризненным взглядом смотрит на Гоголя. Облизывается. — Господи, ребёнок, да ты ж не кормлен! Посиди, сейчас сбегаю тебе за вкусностями! — этот несчастный вид животного заставляет забыть обо всем. Гоголь накидывает свою кожанку и выбегает в магазин.

***

— Мяу-мяу-мяу-мяу, я тебя не понимяу… — Николай снова напевае дурацкие песенки, пока поднимается по лестнице. В руках шебуршит пакет с кошачьей едой. Что то заставляет остановиться. Почтовый ящик. Он никогда ни с кем не переписывался письмами, да и тайных фанатов у него не было, чтобы подкидывать записочки всякие. Но сейчас… Этот почтовый ящик будто сам звал к себе. Вы не подумайте, у Гоголя не поехала катушка от одиночества, просто… так бывает. Поддаваясь интуиции, он открывает этот ржавый скрипящий ужас. И тут как бабка нагадала — письмо! Фу, весь конверт в коричневых пятнах. Шоколад, что ли?.. Продолжая разглядывать конверт, он машинально открывает дверь, сыпет коту еды и усаживается за стол. Все еще пометавшись в сомнениях, конверт решено вскрывать. Мать моя женщина, отец мой мужчина… Письмо еще более заляпано этой непонятной субстанцией. Еле-еле удается разглядеть отправителя. Достоевский. Если у Гоголя и завелись какие-то шутнички-поклонники, то это нихера не смешно. Но с таким не шутят. Дрожащими руками он разворачивает письмо. Глаза устремляются в текст.

«… Ну здравствуй, Николай. Известно ли тебе, что ты все так же мил сердцу моему, как два минувших года назад? Так вот, хочется об этом сообщить тебе непременно… Прости меня, Коль. Вот честно, я тебя прям уважаю. Да знаешь, не прощай меня. На кой черт оно тебе надо, а? С психбольным возиться… Не морочься.

…Ты можешь и не морочиться, а вот я бы с удовольствием. Еще раз скажу тебе, милый, люблю тебя до беспамятства, как ты в своем юном возрасте полюбил меня.

Прости, нет сил тебе больше писать, изнемогаю. Сердце мое кровью обливается. Жаль только, чернил под рукой не было… Знай, это письмо лишь для тебя. Храни его.»

Коля плачет. Ему надо. Он хочет морочиться. Он сделает все что угодно. … Да твою мать, где только продают такие ужасные чернила?! Сыпятся все, размазались вон, да еще и цвет такой отвратный… Ну конечно. Это и не чернила вовсе. Это кровь. Судя по всему, венозная. Так, все размышления на потом. Его нужно спасать!!! Дрожащие руки берут телефон. Сто три. Номер, который никогда не хочется набирать. Гудки. — Алло, это скорая? Приезжайте по адресу NN, тут человек… — секундное молчание. Ну не скажет же он, что ему письмо кровью написали? — …Вскрылся.