This letter is just for you.

Ветер развевает волосы. Полная луна величественно возвышается над городом. Она как будто специально вышла, чтобы осветить им путь. Впереди бежит Гоголь и громко смеется, попутно утягивая за собой Достоевского. Сейчас им никто не мешает, они абсолютно свободны и искренни. — Коль, и всё-таки… — Достоевский останавливается, немного тушуясь. — Чшш, все разговоры потом, — Гоголь прикладывает к его губам палец. В сумрачной тишине голос кажется еще более бархатным и мелодичным. — Как давно мы вот так не наслаждались ночью? Парень кладёт голову на плечо Фёдору, сжимая его в объятиях. Дыхание размеренное и спокойное, сердца бьются в унисон. Сейчас они, как два сбежавших из дома подростка, стоят и глупо обнимаются. Но разве это плохо? Нет, это прекрасно. Чувства, такие приятные и желанные, переполняют обоих. — А мы можем на пару минут ко мне домой заскочить? — Достоевский первый подал голос. — Мне нужно пару вещей забрать, ну и… еще кое-кого. Не бойся, вы подружитесь. — Ну, я, вообще-то думал, что мы у тебя жить будем, как раньше… — Гоголь смущённо потёр шею. — Ты же знаешь, у меня крыша течет. — Да я прям щас тебе пойду и крышу эту отремонтирую, но в своей квартире я больше не останусь, — парень содрогнулся то ли от холода, то ли от воспоминаний. — слишком много там произошло плохого. Гоголю на момент стало жалко Федю, особенно после всего, что случилось. Но зная, что тот к себе жалость не терпит, он постарался выглядеть максимально собранным и бодрым. — я даже думать не хочу, кто этот «кое-кто», — парень взглянул на Фёдора и повёл его в нужную сторону. Им пришлось пройти мимо парка, в котором Достоевский словил нехилый такой глюк. Твою мать, да в этот парк нужно экстрасенса с экзорцистом на пару вызвать, потому что его переклинило даже сейчас. — Погоди немного, — Достоевский уставился прямиком на всё еще лежащую кучу листьев под одиноким деревом и направился кней. Запустив руку в карман пальто, он нащупал кое-что и лишь усмехнулся, никак не обращая внимания на непонимающего Гоголя. Фёдор подошёл к листве и присел на корточки. Он медленно вытащил руку, сжимая в пальцах охапку таких же ядрёно-желтых, слегка подмокших листьев. Разложив их сверху и чутка распределив, он усталым взглядом посмотрел наверх. — Это навсегда останется здесь, — Достоевский загадочно улыбнулся, встал и взял Гоголя за руку. — Пойдем. — И что это значит? Откуда у тебя вообще листья с собой? — парень все еще оглядывался назад и допытывал Фёдора. — Давай без лишних вопросов, пожалуйста. — Фи, ну и ладно! — Коля состроил обиженную мордашку, хотя тут же разобиделся и, кажется, даже забыл только что произошедшее. Они не спеша удалялись к нужному месту, и их шаги заглушали лишь шумевшие листья, которые так же под дуновением ветерка срывались с ветвей и путались не то в тёмных прямых волосах, не то в пушащихся блондинистых прядях косы.

***

Старая хлипкая дверь легко открылась от одного толчка. Еще бы ей не открыться после того, как ее пару недель назад выломали санитары. Удивительно, что какой-нибудь жулик еще не вторгся внутрь и не вынес все подчистую, в бандитском Петербурге ведь живут. Достоевский с осторожностью ступил на деревянный паркет, которой сильно проскрипел под его весом. Он медленно прошёл вглубь комнаты, пальцем проводя по запылившимся поверхностям и брезгливо отряхиваясь. Зайдя в зал, парень буквально обмер. — Блять, — он резко развернулся назад лицом к Гоголю. Его глаза выражали какое-то отчаяние и страх, растерянно бегали по коридору, пытаясь хоть за что-то зацепиться и забыть увиденное. — Ты чего? — Гоголь заглянул за плечо Достоевскому, и замер точно так же. На стене красовалось мокрое пятно, а под ней валялись осколки. Из них будто бы была вымощена дорожка к огромной засохшей луже крови, а в этой луже лежал такой же перепачканный кусок стекла. Не стоит много сил додумать, какие кошмары накрыли Достоевского от воспоминаний об этом месте происшествия. Тем не менее, Гоголь старался максимально не подавать виду, он закрыл глаза и прижал Фёдора к себе. — Так, спокойно. Закрой глаза, все хорошо, всё в прошлом. Тебе принести воды? В белую рубашку крепко вцепились чужие пальцы. У обоих сильно дрожат руки. Достоевский из последних сил пытается не сорваться, он утыкается Коле в плечо и шумно шмыгает носом. Тот же в свою очередь нелепо хлопает его по спине, не находя подходящих вариантов для утешения. — Давай уйдем из этой проклятой квартиры, мне уже плевать на все ценности… — Фёдор, не отрываясь от плеча, старается говорить сдержанно. — Так нельзя. Ты помнишь, где у тебя что лежит? Давай я быстро все соберу, а ты посиди в подъезде. — Коль, только быстро, я не вывожу… — Достоевский старается как можно быстрее отойти назад. — В книге на верхней полке справа заначка пятихатка, ноут на кухне и черный чай в шкафу. Чай обязательно забери, он мой любимый, импортный. Кажется, Гоголь мило улыбается от такого трепетного отношения к какому-то чаю и даже находит это забавным, но Достоевский за этот самый чай реально готов глотки рвать. Вот она — зависимость. Николай осторожно проходит в комнату, стараясь не обращать внимание на пятна. Он ловко достаёт из книги пятитысячную купюру, берет подмышку ноутбук, складывает чай в пакет и останавливается по середине комнаты. Парень долго рассматривает кровь, пытаясь не представлять валяющегося здесь Достоевского. Нет, все-таки его совесть не позволит оставить квартиру в таком состоянии. Гоголь складывает вещи на диван, осторожно перетаскивает все осколки в мусор, берет половую тряпку и, отворачиваясь, вытирает сухую лужу. Интересно, какого это, вытирать кровь любимого человека?.. Достоевскому дурно. Он скатывается по подъездной стене и садится на грязный пол. Дыхание учащенное и сбитое, в ушах сильный звон. В голове из навязчивых воспоминаний снова слышатся звуки бьющегося стекла и сигнализация скорой. Парень шумно сглатывает и пытается привести себя в чувства. Не получается. Какой-то ком подпирает к горлу, дышать становится невыносимо. В глазах двоится. Рука судорожно рыскает по карманам в поисках «противоядия», которое, на самом-то деле, самым большим ядом и является. Может, для здоровья и лёгких — яд, но от таких вот психологических взбучек эта херь неплохо помогает справиться. Дрожащими пальцами Достоевский вынимает из пачки тонкую белёсую сигарету и подносит зажигалку. Первая тяга дает первый нормальный вдох. Как кислородную маску надели, ей-богу. Он постепенно успокаивается и приходит в себя. Нет, на самом-то деле, Фёдор не так уж и часто курит, просто у него с собой всегда почему-то пачка сигарет в кармане. И вот, настал момент — пригодилась. Главное, чтобы Гоголь не увидел, он к этому скверно относится… — И давно ты? — любимый голос выдёргивает из своих мыслей. Черт, неловко получилось. — Да вот, после расставания, — Достоевский усмехается и отводит взгляд. — Дай мне одну, — Гоголь падает рядом. — Ты тоже что-ли? — на него уставились два рубиновых глаза. — Не-а, — Коля машет головой и его белобрысая копна волос взъерошивается еще больше. — Но знаешь, после того, что случилось в этой квартире. — он стучит костяшками пальцев по двери. — Я раз двадцать об этом подумал. Достоевский молча протягивает ему сигарету и зажигает ее от своей же. Они пару минут сидят молча и курят, отчего тишина прерывается лишь покашливаниями Гоголя. Парни уже собираются уходить, как Фёдор ударяет себя по лбу. — Я идиотина, забыл самое главное, — он снова возвращается в квартиру, кажется, уже даже не боясь увидеть там то страшное кровавое пятно. Однако, возвращаясь, он останавливается и замечает еще не высохшие разводы от тряпки. Постояв так пару секунд и подумав, Достоевский поворачивается назад и легко чмокает Гоголя в губы, от чего тот обескуражено замирает и покрывается румянцем. — Спасибо тебе за заботу. Парень проходит к окну, свистит и громко произносит имя Николая. Тот же подскакивает и недоумевает, зачем его так громко зовут. — Гоголь, ко мне! Ну вот че ты опять выеживаешься, а, Коль? Знаешь же сам, я в больнице лежал! — Федь, ты совсем ебу дал… — Николай подходит сзади и замирает. Он так и стоит с открытым ртом, наблюдая глазами за взмывшей под потолок белой точкой. Она стремительно промелькивает вокруг люстры и усаживается на руку к Достоевскому, похлопывая крыльями. — О, познакомься, — Фёдор подзывает к себе парня. — Это Гоголь. Голубь Гоголь. — …Не Николаем звать случайно? — Не. Я никаких Николаев Гоголей не знаю. — Я тоже. Парни синхронно сходятся в смешке. — Ну, пойдемте, Николаи, — Достоевский выходит из квартиры, пока голубе-Гоголь пересаживается на плечо, а человеко-Гоголь осторожно к нему подходят. Птица и парень недоуменно смотрят друг на друга. — А знаешь что? У меня кот есть. Достоевский. — Да ладно? Не Федей звать случайно? — Фёдор пародирует их предыдущий диалог. — Не, я никаких Фёдоров Достоевских не знаю, — все так же отвечает Гоголь. Они продолжают идти все в такой же тишине, пока два белобрысика с интересом изучают друг друга, а их мрачный, как ночь, хозяин победно улыбается. Коля осторожно пытается погладить своего тёзку по голове. Тот уворачивается, но потом всё-таки поддается. Достоевский лишь тихо наблюдает за этим милым воссоединением.

***

Ключ в двери щелкает и она отворяется. В тёмный подъезд, через окна которого падает лишь свет яснеющей луны, проникает яркий луч. А в след за этим лучом вытекает тёмное пятно, трётся об дверь и, виляя таким же черным хвостом, вальяжно выходит на площадку. Оно мурчит и трется о человеческую ногу, прищуривая свои горящие глаза. Потом пятно понимает, что двуногий привел с собой такого же, но незнакомого по запаху. Опасность? Чёрный комок настороженно подходит к другой, чужой ноге и обнюхивает, уже не смыкая своих янтарно-жёлтых глаз. Ну здравствуй, приятель. — Федька, а ну домой! — Гоголь брыськает этой наглой чёрной морде и заталкивает ее обратно в квартиру. Достоевский все так же мнётся на пороге, пока настоящий хозяин квартиры его демонстративно обнюхивает и осматривает. — Привет, — интонация звучит неуверенно и пугливо. Фёдор наклоняется, чтобы погладить кота, но тот отворачивается. — Так, Федя, я не думаю, что ты хочешь, чтобы из твоего Гоголя сделали котлетку, — Николай смотрит на парня, как бы показывая, что обращается к нему, а не к коту. Однако, на оклик поворачиваются оба, при чем так синхронно, что стоит задаться вопросом, не одна ли это личность. — Давай их по разным комнатам запрем, а то устроят нам тут цирк Шапито на ночь глядя. — Давай, — Достоевский отнес голубя на балкон и закрыл там. Слава богу, что сейчас еще не супер холодно, и животное не окоченеет. — Слушай, давай я завтра схожу да куплю ему клетку, чтобы сильно не морочиться? — Ты с ума сошёл?! Да я тебя потом в эту клетку затолкаю! — Гоголь, кажется, не на шутку разозлился. — Он свободная птичка, и ему не нужна клетка! Даже не думай! — Ну хорошо, хорошо, — Достоевский сделал примирительный жест руками. — Ну знаешь, твой кот выглядит умным и порядочным чело—… Э, ну, всмысле, котом. Поэтому, я не думаю, что он будет кидаться на несчастную птицу. Кажется, парни заинтересовались своими тезками-животными. Голубь постукивал по стеклу, пока Гоголь стучал ему пальцем в ответ и улыбался. А Достоевский явно проникся котом, потому что ходил за ним по пятам, да и сам питомец то и дел склонял голову, дабы лучше прочесть эмоции. Черт, они действительно похожи. — Так, я твоему голубю корма насыпал, водички налил, теплее место обустроил, — Николай загибает пальцы. — Прекрасно. Я твоего кота тоже покормил, лакомства дал и даже вычесал, — отчитывается Фёдор. — Может, уже спать приляжем? — Гоголь сдавливает усталый зевок. — пятый час уже доходит. — Солидарен. У тебя одна кровать, так? Если хочешь, могу лечь на полу или на диване. — Да что ты, все хорошо, я не против. Да и пол у меня холодный, — услышав это предложение, Гоголю стало очень больно. Как бы объяснить тот факт, что все время расставания он только и представлял Фёдора рядом с собой?.. — Ну, хорошо. Я первый в душ схожу, не против? — Иди уже. Достоевский взял полотенце и направился в ванную комнату, а Гоголь тем временем стал распускать свою косу. Она знатно потрепалась, и расплетать ее было ой как долго. Нужно было аккуратно распутать прядь за прядью… Так, отлично, теперь прочесываем. Мягкая расческа скользит по белым локонам, а Гоголь тем временем напевает какую-то песенку. Теперь надо нанести бальзам для волос… Из тюбика выдавливается липкая субстанция и накладывается на длину. Густые пряди прочесываются пальцами и собираются в незамысловатый пучок. Николай завязывает их бархатной розовой резиночкой и еще долго рассматривает свою творение, как вдруг замечает в зеркале темную фигуру. — Твои… Волосы… Кхм, — Достоевский смущенно отводит взгляд. С его темных волос стекают капли воды, от чего пряди становятся еще гуще. Тоненькие струйки аккуратно обрамляют ключицы, падают на соски и стекают на впалый живот. Дыхание размеренное, а с каждым вдохом грудная клетка вздымается, и ребра выпирают еще сильнее. Его тоненькие, как соломинки, плечи немного опущены и образуют сутулую осанку. Одна рука лежит на полотенце, прикрывающем паховую область, а вторая трепет вымытую голову. — Даже не думал, что ты так ухаживаешь за ними. — М? — На шум поворачивается Гоголь. Он видит только вышедшего из ванны Достоевского и втыкает глаза в пол. Хочется подольше лицезреть этот прекрасный торс, эти растрепанные волосы и миловидное личико, но если он продолжит пялится, то у Феди появятся вопросы. — Не всегда. Но, сам понимаешь, такую длину отрастить не легко, поэтому не хочется, чтобы годы моих трудов прошли зря. В голове невольно всплывает десятилетний короткостриженный Гоголь с детских фотографий, пятнадцатилетний Гоголь с карешкой из собственной памяти и Гоголь нынешний, уже с такой роскошной шевелюрой. Да, и вправду, коса ни кому так идеально не подходит, как ему. — А можно я тебя… — Фёдор осекается. Ему безумно нравится этот шикарный блонд, волосы кажутся такими мягкими и пушистыми. Пальцы сами тянутся прочесать их и заплести. — А впрочем, неважно. Гоголь лишь посмеивается. Он понимает истинные намерения парня, умиляется, когда тот смущается и не решается выдать просьбу. — Завтра с утра меня заплетешь. — Хорошо, спасибо. Пошли спать. — Отлично, пошли. Они как подростки несмышленые, ей-богу. Черт, как же смущают эти повседневные разговоры. Гоголь расстилает кровать и ложится первый, после чего хлопает по матрасу, как бы приглашая к себе. — Ну, значит, спим вместе? — Да. Блять. Блять-блять-блять. Нахрена он только согласился?.. Господи, Достоевский же такой идеальный. Так хочется просто взять и прижать его к себе, затискать досмерти и никогда не отпускать. Гоголь уже минут тридцать лежит и пялится на спину Достоевского, пока тот уже десятый сон видит. Чертова гейская паника. Лопатки парня сведены, темные волосы обрамляют белоснежную шейку, а она в свою очередь будто зазывает оставить краснющий засос. Что делать, черт побери? Обстановка накаляется. Гоголь прямо сейчас хочет развернуть Достоевского и заобнимать, зацеловать и наконец трахнуть. И вот он уже протягивает руку для совершения своего коварнейшего плана, как вдруг останавливается. Почему он такой слабак, и позволяет делать себе все, что захочет? Какого хрена он ставит свою похоть выше желаний Фёдора? Так нельзя, ни в коем случае. Посмотрите-ка, только помирились, и вот он уже лезет чпокаться. Нет, гордость все-таки берет свое, поэтому он сейчас отвернется, и… — Обними меня уже, — Раздается голос, и кажется он вполне себе бодрым. Твою мать, Достоевский не спал все это время? — Я, пожалуй, откажусь от предложения, — Что он мелит? Гоголь, ты совсем ебанулся? Только что представлял такие кадры с Достоевским, а тут вдруг отказываешься. Парень уже готов отвернуться и триста раз пожалеть о сказанном, как вдруг его резко притягивают к себе и обнимают под животом. Теплый нос утыкается в макушку и смиренно выдыхает. — Как же ты меня заебал, — Достоевский говорит это явно не со зла. Он чуть склоняет голову и шепчет на ухо. — Мы помирились. Эти слова звучат приговором. Приговором о несудимости. Боже, неужели теперь все будет, как раньше? А что вообще было раньше? Депрессия, таблетки и врачи. Нет, такого счастья нам не надо. Пусть будет по-новому. Они не вернутся в этот старый кошмар. Никогда.

***

Глаза бешено распахиваются и бегают по комнате. В горле пересохло, охота пить. Конечности парализованы. Сердце больно ударяется о грудную клетку, будто выжимая из себя последние соки. Руки сами сжимают простынь. Тень от инородного тела забирает все внимание на себя. Она шевелится?! Так, спокойно, это просто стул с вещами. А нет. Это всего лишь огромный дымящийся монстр с кровавыми глазами. Цвет такой же, как у него самого. Забавно. Чудище перелезает с помощью своих лап и упрямо смотрит в лоб. Дышит, изучает. Принюхивается, и… Страшный рев. Из темнеющей пасти высовываются белые клыки и закрывают обзор. Резкое движение, и монстр кидается прямо в лицо. Странно, боль не чувствуется. Темнота. Вот так выглядит эта желанная смерть? Глаза снова раскрываются и все так же бегают по комнате. Так, по идее, сейчас взгляд упадёт на монстра? Странно, тот дальний угол абсолютно чист. Парень резко подскакивает и делает шумный вдох. Он замечает, что на нем сидит черное нечто, но на чудовище оно как-то не смахивает. Котенок. Так вот кто стал главным ночным страхом. Достоевский хватается за голову, как бы проверяя, на откусил ли монстр лица и не отпал ли у него нос. На мозг будто что-то давит изнутри. По ощущениям, сейчас глубокая ночь. Что это за нечисть была? Кошмары отроду не снились, так к чему сейчас? Боже, он же совсем не выспался… Достоевский медленно переставляет дрожащие ноги на пол и встает. Еще минуту он пялится куда-то в стену, но потом решается сделать шаг и идет на кухню за водой. Она вроде бы приводит разум в порядок, но сердце колотится все так же бешено и перед глазами плывет этот белый оскал. Теперь заснуть будет очень трудно. Лариса Андреевна. Фёдор уже битый час лежит и пялится в потолок. Глаза просто не смыкаются, и все тут. От безысходности в голову уже залезла мысль и об этой женщине. Интересно, что с ней произошло на самом деле?.. Боже, если она и правда того самого, то Фёдор себя ни за что не простит. И правда, ему стоило ответить взаимностью. Хотя бы из жалости. Но… — Федь? —Вот и проснулось то самое «но». Гоголь. То, ради чего стоило отказать. То, ради чего стоит обвинять себя всю жизнь в этом отказе. То, ради чего продолжать жить и видеть его милую мордаху. Лишь бы он был счастлив. — Лариса?.. — …Лариса. Мне страшно. Я слышал, что она концы с концами свела… Это же из-за меня. — Твою мать, я одного понять не могу, ты о ней больше заботишься или обо мне? — Гоголь уже явно психует. — Ну сдохла и сдохла, бог с ней! — Возьми свои слова обратно, — в горле встал неприятный ком. Достоевский оперся на спину. — Знаешь что? Если она и правда, как ты говоришь, сдохла, я больше никогда эмоций не проявлю. Нам наверняка придется расстаться окончательно, потому что ты не сможешь меня вытерпеть. Я желаю тебе исключительно лучшего. Как же эти слова режут по сердцу. Прям шрамы вспарывают. «Желаю исключительно лучшего»… — Если бы правда желал, не говорил бы таких обидных слов, — Коля уже чуть ли не плачет. Он даже на бок отвернулся, чтобы Фёдор не видел его блестящих глаз и капающих слёз. — Хорошо, если ты так хочешь, я схожу завтра в больницу и узнаю, что там с этой психичкой. Притворюсь ее пациентом. И знай, что это я делаю действительно ради тебя. А вот эти слова стали сильным укором. Его будто носом в собственное говно ткнули, как котёнка. — Я постараюсь услышать тебя. Пожалуйста, скажи, что мне сделать для тебя? — Достоевский поворачивается, и на сердце становится еще больней. Ой как не хочется думать, что Коля плачет. — Ну, для начала, — парень шмыгает носом. — Обними меня. А второе, прекрати упрекать себя за все. Ты не так ужасен, как думаешь. Сердце снова застучало. Уже не больно. Даже приятно как-то. Достоевский, кажется, даже по собственной воле, прижался к Гоголю и поцеловал в темечко. — Прости меня… — Нет, не извиняйся. Не смей.

***

Солнечный луч скользит по лицу и заставляет отвернуться. Нос приятно щекочет запах свежих ягод. Где-то рядом улавливается звук пшикающего спрея. Достоевский поворачивается на спину, хрустит спиной и сонно открывает глаза, однако, их тут же хочется закрыть обратно и снова провалиться в сон. Так он и делает, однако, заснуть не получается, поэтому парень встает и раздраженно вздыхает. Взгляд падает на сидящего и вполне бодрого блондина перед зеркалом. Он точно так же, как и вчера вечером, старательно прочесывает свои белобрысые космы. После брызгает на них из какой-то баночки с этикеткой «лосьон с запахом смородины», резко поворачивается и пшикает этим же раствором прям перед носом Достоевского, от чего тот недовольно фыркает. — Мда-уж, засыпать с мокрой головой однозначно плохая идея… — Фёдор провел ладонью по запутанным темным волосам. Сейчас он был похож на какого-то пушистого совёнка. — Ой господи, давай я тебя в божий вид приведу, что-ли, — Гоголь хихикает и протягивает руку с расческой, но парень лениво отклоняется от нее. — Иди умойся. Достоевский все-таки подымается с кровати и плетётся к умывальнику. После недолгих мыльно-рыльных процедур он снова выходит в зал, и тишину прерывает урчание в животе. Фёдор смущенно косит взгляд в пол, а Гоголь лишь хихикает. — Сейчас бутеры пойду сделаю хотя бы, — парень подымается, собирая свои ухожанные волосья в пучок, и они становятся похожи на белоснежный комочек снега. Он уходит на кухню, и уже спустя пару минут оттуда начинает веять вкусным ароматом. Едят они молча. Достоевский не говорит, потому что все еще находится в полусне, а Гоголь просто не хочет его тревожить. Да и зачем все эти разговоры, когда такая идиллия? Они уже много поговорили, пора бы и помолчать. Покушав, оба ставят тарелки в мойку, но никто не решается их помыть. Ну вот не до этого сейчас, и всё. — Пойдем, спящая красавица, — Коля хватает Федю за запястье, и тот шикает от боли. Недоуменные голубые глазки смотрят в уставшие красные очи, и тут же все понимают. — Я в порядке. — Прости. Тебе все еще больно? — спрашивает будто о моральном состоянии, а не о физическом. — Ещё как. А тебе? — и он прекрасно осознает эту двусмысленность вопроса. — Мне тоже. Но шрамы ведь заживут? — Конечно. А куда они денутся. Глаза еще раз встречаются друг с другом. Они полностью читают друг друга. Достоевский приближается и останавливается в сантиметре от губ другого. Так они стоят еще с минуту, просто что-то обдумывая и не решаясь продвинуться дальше. Рука Гоголя осторожно ложится на щеку Фёдора и поглаживает. Голубые глазки скрываются из виду под тонкими веками, и парень первый поддается вперед. Его бархатные губки накрывают чужие, потрескавшиеся и сухие. Он легко проходится по ним языком и проникает внутрь. Достоевский же прижимается всем телом и кладёт ладонь на белый затылок. Он сводит брови к переносице и томно выдыхает. Они целуются нежно и чувственно, вкладывают каждую эмоцию, будто рассказывают друг другу о своих проблемах, но без языка. Хотя нет, как раз-таки с языком, но немного в ином контексте. — Давай я тебя заплету, — Гоголь первый прерывает эту неловкую паузу. Достоевский только усаживается на стул, как его головы касаются нежные руки. Он чуть ли с ума не сходит, когда Коля поглаживает его и нежно прочесывает. Он опять брызгает какой-то фиговиной с запахом смородины, но на самом деле эта фиговина пахнет приятно, да и волосам придает текстуру довольно нежную. Спустя пару мгновений волосы Достоевского идеально уложены, а на боку красуется милая косичка. — Эт что? — Он поворачивается к Гоголю и тыкает косу пальцем. — Ужас, какой стыд и позор! Негоже самому Фёдору Михалычу с косичкой ходить! Ладно, давай расплету, — Гоголь театрально подыгрывает и уже тянет руки к своему произведению, как вдруг Фёдор отшатывается в сторону и прикрывает рукой волосы. — Не смей. Она прекрасна. Да и вообще, ее заплел ты, так что я готов с этим шедевром вечность проходить. У Коли аж сердце замерло. Белые брови встали домиком, а на лице появилась смущенная улыбка. Никто еще его работы так не хвалил. — Ам, Федь… Спасибо, наверное? — Он все еще по-глупому улыбается. Черт, как правильно реагировать на похвалу? — Ну… Теперь заплетёшь меня? — Да, давай. Но не обещаю, что получится такой же шедевр. Теперь уже Коля садится перед зеркалом и распускает белые пряди. Они струятся по его плечам даже достают до ляшек. Тех самых теплых ляшек. Достоевский на секунду теряется от роскоши таких волос, но потом берет их в руку и осторожно прочесывает расческой. Гоголь же сидит и терпеливо ждёт, пока на его голове что-то появится. Но в том же время он безумно наслаждается процессом, потому что пальцы Достоевского; костлявые и длинные, приятно касаются эрогенных зон за ушками и шеи. Вскоре из белых локонов вьется такая же косичка, как на голове Феди. Выглядит она, конечно, немного неопрятно, но Коле нравится осознавать тот факт, что ее заплел Феденька. — Такая прелесть! — Гоголь подскакивает с места и приближается к зеркалу, дабы получше рассмотреть творение парня. После он бросается к нему на шею и крепко обнимает, от чего тот чуть ли не задыхается, но все-таки так же обнимает в ответ. Плести друг другу косички — вот, что действительно интимнее секса!

***

— Коль. — Чегось? — Помнишь, что ты обещал? Голубые глазки недоуменно смотрят на Достоевского, а после опускаются в низ, показывая глубокую задумчивость своего хозяина. — Помню. Сейчас схожу. Гоголь стал каким-то напряженно тихим. Он быстро накинул на плечи свою ветровку, и уже собрался выйти из дома, как вдруг его схватили за рукав. — Прости. Это опять мои тараканы, можешь не ходить. — Если это твои тараканы, то я готов сам бегать для них в зоомагазин за кормом. — Коль давай без вот этого вот. Я правда погорячился вчера. — Я понять не могу, тебе нужна Лариска твоя эта, или нет? — Нет. Мне нужен ты. Я просто хочу узнать, довел ли я несчастную женщину до суицида… — Федя, не начинай. Все, я ушёл. Гоголь вырывается из чужой хватки и уходит, оставляя Достоевского наедине со своими недо-питомцами в голове. Тот лишь обреченно вздыхает. Такая усталость ощущается после всей этой канители с больницей. Господи, когда ж уже его отпустит?

***

— Здрасьте, — Гоголь подходит к регистратуре. По пути он захватил солнечные очки и накинул на голову капюшон, чтобы не узнали. Мало ли, чего подумают еще. — Добрый день, чего-то хотели? — Да. Вы знаете, я у Ларисы… Андреевны на лечении был, — Гоголь еле вспомнил ее отчество. — И до меня неприятный слух дошёл, что она… — Аа, психиаторша наша новая? — Девушка притихла. — Вы знаете, эти слухи — правда. Она свела счеты с жизнью.