This letter is just for you.

Что это, блять, было. Его мозг изнасиловали? Или его самого тоже как-нибудь ненароком? И что с этой женщиной не так. Она вообще читала весь этот врачебный кодекс и клятву Гиппократа? Ну окей, допустим, читала и клялась, сердцу все равно не прикажешь, и все такое. НО обязательно было это говорить так… Открыто? Что даже сам Достоевский не понял сначала, о чем это. — Федечка, я тебя люблю, — как-то подозрительно чувственно сказала Лариса Андреевна прям с порога. — Да, я вас тоже, — «люблю», в плане «уважаю». — Правда? Достоевский насторожился. Так. Кажется, это не типичный прием психотерапевта и «люблю» не совсем в плане «уважаю». Нет, он конечно никогда не понимал, что чувствует, но сейчас это было слишком странно. Чувствовалось непонимание, сомнение, отвращение, но никак не то, о чем заговорила эта кукла. Неожиданно было услышать эти слова, так еще и в свой адрес. Неприятно неожиданно. — Простите?.. — у Достоевского аж глаз задергался. В сердце что-то защемило. Лучше б это был инфаркт, и он скончался прям тут, на месте, и никогда больше не увидел это пугающее лицо. Ее даже врачом назвать язык как-то не поворачивался. — Федя, Федя! Это правда? Боже, я так рада! Я полюбила тебя с первого приема! Я всегда думала о тебе, всегда, понимаешь? И я вчера так долго набиралась смелости тебе идти и говорить, что аж повесится захотелось! — женщину переполняли эмоции. Какие-то нездоровые эмоции. Что с ней, мать твою?! Полюбила… Да пошла ты куда подальше со своей этой любовью. Не любовь это у тебя. Не умеешь ты так, ну не можешь, сечешь? Да блять, Достоевский похлеще тебя в таки вещах, как чувства, разбирается! Он разбирается в этом лучше всех, благодаря прекрасным теплым ножкам и их не менее прекрасному обладателю. А ты… Шмара накрашенная. Вот так взглянешь на твое тело кукольное, и подумаешь: «ебать, надувная баба из секс-шопа сбежала!». Окей, после прокручивания предыдущих слов стало попонятнее. Достоевский испытывал гнев и злость на вот это вот обоссаное «полюбила». «Полюбила парня я, оказался без хуя!» — вот это единственное «полюбила», на которое ты способна. Любить Достоевского тебе не дано. Его только он полюбить смог. И все, и навсегда. — Послушай… Те, — Достоевский держался из последних сил. — Да блять, к черту эту субординацию. К чёрту тебя. Ты не знаешь, через что я прошел, и не полюбишь меня. Нет, все, уходи, я расскажу все врачу сейчас же и пусть тебя гонят взашей отсюда, ненормальная. Нельзя вот так взять и в пациента… Да еще и тебе. Да слепой увидит, что нет у тебя эмоций. Не можешь ты чувствовать. Уйди, прошу. …И она ушла. Блеща глазами, как искусственными булыжниками. Боже, Достоевский сейчас как сам себя год назад отчитывал, вот честно. Отпустило? Да. Чиста ли совесть? Ни капли. Наорал на несчастную женщину. Хотелось забиться в уголок как дохлому котёнку и не проснуться. Они же с ней не пересекутся больше, да?.. Потому что если пересекутся — Фёдор не простит. Ни себя, ни ее. Хоть бы она исчезла и не появлялась больше в его жизни. Появилось бы лучше другое солнышко, которая эта мрачная туча согнала. Вспомнишь солнце — вот и лучик. Только вот, это солнышко имеет не менее удивленное выражение лица. — Она головой ударилась, или от своих психов заразилась?.. — Гоголь попытался разбавить обстановку, которая здесь была не самой приятной. — Не-не, я не про тебя если что! Ты самый лучший. — Я ужасен… — голос предательски дрожит. Боль в глазах и в носу. Неприятно, жуть. — В душе не ебу, что она тебе там сказала, — Гоголь приобнял за плечо. — но будь эта ведьма проклята. — Она сказала… Что любит, понимаешь?.. — Достоевский не унимался. Он слегка прижался к плечу сидящего рядом и сделал резкий вдох, чтобы его не заподозрили ни в какой такой чувственности и плаксивости. — Не понимаю. Ты только меня любишь… Наверное, это мои мысли, если что, — Гоголь укоризненно посмотрел вниз. — Да пошли они все в жопу. До выписки еще мучительно долго ждать, давай сбежим? Что?.. — У тебя всегда были такие… безбашенные идеи, — Достоевский аж опешил. — Я серьезно. Федь, да что нам будет? Логическое мышление как-то притупилось. Но спустя пару минут обдумывания идея начала казаться все более и более привлекательной. — Нет, Коль, нельзя… У меня потом вся больничная карта испоганится… — Сомнения все еще терзали. — А вдруг искать будут? — Не будут. Но вот карточка да, подпортится. Но разве это стоит твоего пребывания здесь с этой чертовой куклой? Достоевский лишь обречённо вздохнул. Мечта о свободе кажется такой манящей и желанной, но как в голове всплывает мысль о ломящихся в квартиру санитарах из психушки, страх остаться и дождаться выписки превышал все мечты. —А вдруг искать станут? Я же того… — Не станут. Я обо всем договорился. И не «того» ты, не наговаривай. — Что? Тебе как это удалось? Я всегда знал, что ты самый обаятельный и привлекательный, но обычно в дурдоме главврачи те еще звери… — Это не я обаятельный и привлекательный, а деньги, — Гоголь ухмыльнулся. — Хотя нет, я тоже. Ну короче, помнишь, мы на тачку новую копили? — Да, там порядка двадцати косарей лежало… — Достоевский подозрительно уставился на Николая. — Ну… С машиной придется повременить, — Гоголь виновато потер шею. — За то ты теперь свободная пташка! Разве это не прекрасно?! Так. В голове кружилось порядка десяти, если не больше, идей, что этот неугомонный мог сделать с несчастным врачом. Деньги. Да твою мать, ебаный Гоголь, ты когда и в криминал ввязаться успел?! — Коля, ты… — Достоевского как переклинило. Он хотел ой как много высказать этому придурку, но глядя в невинные щенячьи глазки стало стыдно. Ведь эту сумму они вместе копили, и Гоголь вложил даже больше. Да и только ради Фёдора он пожертвовал собственной репутацией, дав взятку. Коля, конечно, тот еще агитатор, но не дурак, поэтому закон ему писан, как и все риски его нарушения. — …Лучший. — Да знаю, я, знаю… Ну так что, когда побег каторжников организу— Договорить ему не дали. Гоголя силой завалили на кровать. Он сначала подумал, что сейчас его удушат. Это объятия. Охуеть не встать двести раз, сам Достоевский, неприкосновенная принцесса, притянул к себе такого тактильно-голодающего слугу Гоголя. Он зарывался рукой в белоснежные волосы, утыкаясь носом в плечо. Коля даже не понял, что за апокалипсис произошёл, но только потом сообразил робко положить руки на лопатки своего «душильщика». Достоевский рвано дышал. Руки спускались все ниже: с растрепанных волос они прошлись по плечам и нырнули под поясницу, незаметно задирая край рубашки и касаясь тонкой кожи. — Ну все, ну хватит, — смущенный Гоголь поймал за изящные тонкие пальцы и, наконец, отлепил от себя Фёдора. — Успеем еще наобниматься. Глаза блестели. Прям как у той куклы. Но нет, эти глаза не были булыжниками, в них ярко читались все эмоции и чувства. И правда, не могла эта коза полюбить. Достоевского полюбить может только Гоголь. — Значит так, партизан, — Фёдор шмыгнул носом. — бинты мне снимут через три дня, а в стационаре валяться с неделю. Оно мне надо? Не надо. Вот давай и сиганем с окна ночью. Тут второй этаж, не так уж и высоко, да и дерево вон рядом растет. — Пре-екрасно. Ты уж извини, я за это время к тебе не приду, дела у меня. Но зато после-после завтра как штык в три часа ночи здесь буду. Ты только не засни! Гоголь медленно покидает палату. Как солнце за тучки зашло. На удивление, сегодня Достоевского особо никто не беспокоил, как и все оставшиеся три дня. Заходил только лечащий врач с очень хмурым видом, как будто обречён неведомой тяжестью души. Да и весь медперсонал был какой-то слишком понурый, а вот Лариска даже не заявлялась. Странно всё это. Чертовы трое суток, тянущиеся безумно долго. Они казались одним днем, который разделяло лишь снятие бинтов и ощущение свежести на запястьях. Только вот, самого Фёдора они вообще не привлекали, и он даже на руки собственные не смотрел, чтобы этот тихий ужас не видеть. Пару раз выполз из палаты под удивлённые вздохи явно запавших на него девушек. Веселья ради сыграл с соседями в картишки, но даже это как-то не забавляло. Обеды в столовой стали казаться еще хуже, врачи злее, люди глупее, а дни длиннее. Ужасно, так бы и сбросился… Ага, со своего второго этажа. Нет уж, спасибо, хватило ему экстрима в жизни, после одного из двух он как раз-таки в больнице и мается. Единственный экстрим из таких, на который он согласился, это с Гоголем. Ну, убиться они не убьются, а если ноги-руки переломают, то лечиться вместе не так уж и скучно будет. Интересно, они помирились? Да кто его знает. Как таковых извинений они друг от друга не услышали, но и разговаривают друг с другом не как обиженки. Гоголь вон, даже сбежать предложил, как в какой-нибудь сопливой мелодраме. Но все-таки чуется в нем какая-то настороженность, как будто обида. Надо будет извиниться, точно. Прям под луной ночью в побеге из стационара. А что, романтика. Врачи снуют туда-сюда. Он сидит на жестком диванчике возле своей палаты, в которой проводят кварцевание. Его три соседа разбрелись по всему этажу, общаться совсем не с кем. Достоевский в принципе на контакт особо не шёл, разбивая несчастные женские и не-женские сердца. А что, внешность у него прекрасная, кто не западёт? Только вот, эти запавшие лишь мешали. Ну не до знакомств ему сейчас, не видно разве? Ясно, не видно. — Здарова! — рядом плюхнулся рыжеволосый кудрявый парень, явно настроенный на беседу. — Я Валька, а тебя как кличать? Парниша был явно младше Достоевского, на вид вообще пятнадцать, но судя по пребыванию во взрослом отделении он старше восемнадцати. Ну или беглец какой-нибудь. — Фёдор, — еле слышно протянул тот, даже сначала не поняв, что обращаются к нему. — Чего надо? — Уу, злой ты, Федька! Да я просто пообщаться, скучно чето… — Я не из тех, кто общается. Особенно в таких местах. Мало ли, кто попадется… — Так ты ж сам такой, не? — у Достоевского аж нога дёрнулась от этой фразы. Он приподнялся, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Откинулся на спинку, приняв защитную позу. — Ну, в смысле, я видел, как к тебе Андреевна заходила… Ты не подумай, я сразу подмечаю, кто реально тю-тю, а кто еще нормальный. Ну ты вон бодрячком еще держишься… Вроде. — Ну, во-первых, не «вроде», а точно, — Фёдор презрительно хмыкнул и буквально пронзил взглядом подсевшего. — А во-вторых, эта Лариса сама похуже психбольного будет. — Я вот слышал, что она кому-то из пациентов недавно в любви призналась… — Рыжий заговорил шёпотом и приблизился. — Из вашей палаты, вроде как. Достоевский напрягся. С какой скоростью разносятся больничные слухи, и откуда?.. Чёрт, главное, чтобы его в этих слухах не засветили. — Ну так вот… Заметил, наверное, что она в больнице не появлялась давненько, да? Так она того… — парень помялся, выбирая, как разумнее описать ситуацию. — Ласты склеила. Добровольно. У Достоевского аж в груди защемило от такого поворота событий, лицо помрачнело. Теперь он осознал, почему весь медперсонал такой угрюмый в последние дни. Так, сохраняем спокойствие, не поддаемся на провокации. — А вы, Валентин, поменьше больничным сплетням верьте, — Фёдор резко поднялся, уходя в свою палату.

***

Так, размазня, а ну соберись. Нахер тебе эта тетка вообще?! Да и слухам верить нечего. Ну нет, ну не могла она… Не похожа Лариса на человека, способности руки на себя наложить только из-за несчастной любви. Да даже если и покончила с собой, то это только подлило масла в огонь, а так у нее свои причины были, и Фёдор просто… Довел ее. Уже час прошёл после полуночи, а он никак не успокоится. Да что ж за напасть такая! Ну, за то своего «принца в ночи» не проспит. Стук откуда-то неподалёку заставил насторожиться. Кажется, кто-то возмущённо кричит… «Эй, открывай давай!». Боже, он уже явно бредит. А нет. Но лучше б бредил. Достоевский переводит взгляд на окно, и первые пять секунд содрогается от страха: на дереве стоит страшно улыбающаяся человеческая фигура и стучит. Но потом мозг встает на место, и он открывает окно, запуская свежий поток ветра вместе с человеком. — Ну что, не спишь, красавица? — Гоголь отряхивается — Тьфу, я пока к тебе лез, чуть штаны не порвал! Достоевский лишь слабо усмехается, трепля парня по голове. Гоголь встает и оглядывает комнату: мирно спящие и ничего не подозревающие сопалатники, аккуратно заправленная кровать и сложенное белье. Сам Достоевский переодет в нормальную одежду. Надо же, какой предусмотрительный. — Ну что, поскакали? — Достоевский вешает на плечо небольшую сумку, в которую у него уместились все личные вещи. — И-го-го, — Гоголь снова открывает окно и становится на крепкий ствол дерева, протягивая Фёдору руку. Тот тоже вылезает и слегка пошатывается. Они постепенно слазят на землю (благо, навыки дворовой шпаны в беде не оставили), иногда чертыхаясь и ломая ветки. Когда оба беглеца удачно приземлились, оставался лишь забор, на удивление, даже не обнесённый колючей проволокой. Но он тоже не становится серьёзных препятствием и быстро преодолевается. — Свобода!!! Крик эхом разнесся по всему району и заставил замереть в ожидании нападения врага. Но всё по прежнему тихо, и шумит лишь ветер. — Ты чего творишь, идиот? — ошарашенный такой смелостью, Достоевский издает подавленный смешок. — Ну а чо? Прикольно же! Минута молчания, и они оба заливаются смехом. Достоевский вытирает слезинки и смотрит на Гоголя снова. В лунном свете он кажется еще красивее, еще искреннее, еще любимее. Белые пряди волос непослушно выбиваются из косички, иногда попадая на лицо и заставляют тонкими пальцами убирать их за ухо. — …Ты прости меня, Коль, — Достоевский решается первым прервать тишину. — Правда прости. — Да я давно уж простил. Ну не могу я на тебя злиться, хотя ты та ещё скотина… — Нет, нет, я исправлюсь. Я уже исправился. Я понял, что чувствую. Я чувствую лишь безграничную любовь к тебе. И ужасное чувство стыда за причиненную боль, — Достоевский не тупит глаза, он смотрит прямиком в светлые. Не стыдится своих извинений, говорит чистую правду. Не лжёт. — Я всё чувствую. Ему ничего не отвечают. Человек напротив лишь щурится, издевается смешок и приближается. Резкое движение, и… Достоевский чувствует на своих губах мягкое прикосновение. Он ощущает теплоту тела, которое сейчас вжимает его в этот забор. Сжимает и целует. И не нужны лишние слова для выражения чувств, так долго копившихся и томившихся. И вот, только после этого чистосердечного признания они выплёскиваются в желанном, долгом поцелуе. Языки касаются друг друга, воздуха уже не хватает. Они отстраняются друг от друга с причмокивающим звуком, и не успевает Достоевский отдышаться, как его хватает в объятия. — Я всегда знал, что ты чувствуешь, — Гоголь говорит сдавленно и приглушённо. — И я надеялся, что любишь меня. — Ну все, люблю-люблю. Пойдем уже скорей, а то я прозяб совсем!