This letter is just for you.

Над городом вместо хрупкой луны установилось громоздкое и наглое солнце, а люди под его опекой засновали туда-сюда. Ветер так же, как и пару часов назад, развевает волосы. Только вот, сейчас он не приносит никакой радости. Гоголь идёт помрачневший и опустошённый. Врезается в людей, на что они кричат и ругаются, но парень не слышит. Какая-то пелена легла на слух, зрение и координацию. Возможно со стороны кажется, что он алкаш, но это абсолютно не волнует. Сейчас Гоголь правда не знает, что сказать Достоевскому. Соврать? Ну уж нет. Гоголь не такая уж и беспринципная мразь, чтобы обманывать любимого человека, который и так много лжи в своей жизни пережил. Сказать правду? Ага, еще чего. Коля еще больше беспринципной мразью окажется, если вот так с порога заявит, что какая-то там тётка, из-за которой Фёдор винит себя больше всего на свете, мертва. Он же прям там возьмёт и вены вскроет собственными ногтями. Так, надо сказать как-нибудь мягко, успокоить… Почему чувства такие паршивые? Будто это он сам взял и задушил эту психичку-психиаторшу. Так, надо хотя-бы себя в руках держать. И коту не забыть еды купить, черт! — Здрасьте, у вас вискас имеется? — Гоголь свернул в первый попавшийся магазин. Повезло, что это оказался продуктовый. — Три пакетика можно? — Сто десять рублей с вас, — произнесла упитанная продавщица, смотревшая на парня так, будто она сверх-ученый и вообще президент мира. — Секунду… — Парень уже было потянулся за кошельком, но его взгляд упал на прилавок с выпивкой. Между всеми этими яркими этикетками, свидетельствовавшими о «самом качественном алкоголе», который на самом деле бодяжили бензином, скромно просвечивалась до боли знакомая этикетка. «Барнаульская». У Гоголя аж в памяти дорисовались окровавленные осколки. — Молодой человек, а вам не рановато на водку засматриваться? Без паспорта не продам, — женщина отвлекла Колю из мыслей. К счастью, иначе он бы допредставлялся до режущего себя Достоевского. — Нет, извините, я задумался. Вот, тут пяти рублей не хватает, завтра занесу, — помрачневший Гоголь кидает монетки и быстро уходит из этого жуткого места.

***

Сердце стучало в висках. Гоголь медленно подходил к подъезду, и замедлялся он явно намеренно. Ноги будто в кандалы килограммовые закрепили. Подошва потрепавшихся сапогов шаркала по асфальту и поднимала клубы пыли вместе с коричневыми гниющими сырыми листьями, неизбежно опадая и томясь в ожидании собственной кончины. Николай замедлил ход и поднял взор на хрущёвский дом. Жизнь его уже заметно потрепала: краска облупилась, виднелись желтые подтёки от кислотных дождей, а в некоторых окнах до сих пор стояли трескающиеся деревянные рамы. Гоголь глубоко вздохнул и посмотрел на последний, пятый этаж своей квартиры. Кажется, она была самой несчастной среди всех. И может быть, так казалось только Кольке, потому что он знал, что сейчас переживает единственный человек, находящийся в ней. И что будет переживать. Он бродит в потёмках, и его так хочется обнять, чтобы дать понять, что он не один, что переживать они будут это вместе, и что Гоголь его всегда поддержит. Федька, черт, почему тебя так сложно любить?! — …А кто сказал, что легко будет? — Гоголь чуть слышно бормочет в слух и улыбается собственным мыслям. Черт, какой же он идиот, так вдобавок еще и влюблённый. Парень падает прям у подъездной двери. Прям в грязь. Да поебать, глубоко и кристально. Ему надо подумать и собраться с мыслями прям здесь и сейчас. Кулак ударяется в бетонную стену дома, и по руке тут же раздается пульсирующая боль. По двору разносится громкий вскрик, похожий на какой-то мат, плавно перетекающий в хныканье. Он подбирает колени к себе и втыкается в них лицом. Хочется закрыться от всего мира и не существовать. В носу неприятно щиплет. Глаза постепенно намокают, прям как волосы. Твою мать, дождь, отлично. Гоголь уже не стесняясь плачет, прислонясь головой к холодной стене. Небо такое пасмурное и затянутое, прям как его чувства. Капли дождя падают на покрасневшее лицо и мешаются со слезами. Гоголь еще несколько минут тупо пялит в даль, а после наконец-таки встает с холодной земли и отряхивается. Он выбирает рукой слёзы с щек, приводя себя в Божий вид. Такс нельзя расклеиваться, и уж тем более появляться в таком виде перед Достоевским. Ему сейчас как никому больше нужно крепкое плечо и опора, и если Коля будет нюней, Федя так и не обретёт эмоциональную стабильность. А она сейчас важнее всего. Важнее самого Гоголя. Первое — Федя, потом все остальное.       Ватные ноги в промокших до нитки штанах еле передвигаются. Окоченевшие от холода руки с дрожью достают ключи. Домофон пиликает, железная дверь кажется неподъемной, и Гоголь с большими усилиями отворяет ее. Пятый этаж… Господи, дай сил подняться.       Он уже еле передвигается. Тяжёлая пелена окутывает взор и разум, не давая здраво мыслить. Гоголь как под наркотой, ей-богу. Он еще раз останавливается на лестничной клетке, пытаясь хоть немного подсобраться. Так, спокойно, ты не тряпка.       Дверной звонок оглушает и бьет по барабанным перепонкам. Парень аж сознание на секунду потерял от такого резкого звука. Однако ж, этот звон даже как-то помог осознать, что он здесь и сейчас, и что говорить надо будет всё в сию минуту, а не когда-то там в его представлениях. Дверь медленно отворяется, и из квартиры вылезает луч света, заставляя прищуриться. Яркую лампу начинает медленно перекрывать тень. У этой тени постепенно просвечиваются острые черты лица. Глаза выглядят ужасно уставшими, волосы растрёпаны, губы ещё бледнее, чем почти белая, фарфоровая кожа. Даже рука Гоголя, лёгшая на болезненную щеку, кажется теплее температуры тела. Вот он, Достоевский, во всём своем обличии. — Федя… — Гоголь старается держаться до конца, но голос предательски дрожит, а конечности подкашиваются. Он всей своей тушей падает на хрупкого, пока еще не понимающего, но догадывающегося Фёдора. Парень пытается взять себя в руки. Он отстраняется и заплаканными глазами осматривает замученный лик Феди, который напоминает о печальных известиях и буквально сыпет соль на рану. — Пойдём в комнату. Я чувствую, что предстоит долгий разговор.

***

— Лариса Андреевна ведь мертва, да? — Федя держит планку, сжимая штанину и не давая волю эмоциям. — Да. Я прошу тебя, давай забудем это, как страшный сон. Мы обратимся к психотерапевту, и все наладится… — Нет, Коля, не наладится. Мне нет прощения, это я загубил эту женщину. Это всё из-за ебаных чувств. Плавно из мирных, утешающих разговоров всё перетекло в ор и скандал. — Да как ты не поймёшь, господи! — Гоголь хватался руками за голову и чуть ли не рычал. Его усталость как рукой сняло, но зато теперь накапливалась агрессия, а голова уже предательски болела от криков. Он не сдержался. Не смог. — Коля, пойми ты уже, я ужасен. Я просто отвратителен. Почему ты всё еще со мной, тебе самому не противно? — Достоевский выхаживал перед ним, надоедливо мельтеша перед глазами. Только на последней фразе он резко стопанул и развернулся, от чего Гоголь аж вздрогнул. — Да, мне противно! — Парень одним движением подскочил прям к лицу Фёдора и схватил его за воротник, слегка тряхнув. — Мне противно от того, какой ты тупой! Почему ты не поймёшь, что выражать эмоции абсолютно нормально?! Тебя никто за это не накажет, идиота кусок! Или ты считаешь, что это постыдно? Ах, ну да, конечно, я же излишне эмоционален, так вот почему ты так считаешь! — Не смей переходить на манипуляции, — Достоевский, наперекор своим физическим возможностям, отталкивает от себя юношу. — И не прикасайся ко мне. Я уже триста раз говорил, что для остальных эмоции — норма, для меня — нет. — Ну да, нашлась белая ворона! Бедненький-несчастненький, тебе самому-то не смешно от твоих высказываний? Федя, я для тебя только лучшего желаю, пожалуйста, давай обратимся к специалисту, — Гоголь понизил тон. У него уже нет сил препираться. — Мне не нужны твои мозгоправы. Спасибо, хватило этих «специалистов», — парень сверкнул глазами. Эти слова режут по затянутым шрамам, углубляют в отвратительное детство и вызывают слёзы. Достоевский ещё пару мгновений свирепо смотрит в глаза напротив, а потом рушится на колени с громким «сука». — Что ты творишь?.. — Гоголь даже мысль закончить не успевает, как его прерывает душераздирающий рёв. Плавно из оров и скандалов все перетекает в истерику. — Что я делаю не так, Коля? — Федя будто раскаивается, стоя на коленях. — Пожалуйста, скажи мне, я всё исправлю. Я погибну без тебя, понимаешь? НЕ бросай меня… Я тебя правда люблю, Коленька… Достоевский закрывается в руках. Слёзы стекают по его ладоням, голос сильно охрип от криков, но он всё еще продолжает. От нехватки воздуха парень начинает задыхаться и проглатывает звуки, но Гоголь слышит чётко и ясно. — Прости меня, мне очень страшно. Парень медленно опускается на колени к другому и поднимает его лицо на себя. Оно покраснело и опухло от истерики. Коля мягко целует Достоевского в щеку, пытаясь хоть как-то успокоить, но тот лишь ещё больше заливается в слезах и утыкается Гоголю в плечо. Он уже, наверное, выплакал весь свой годовой запас, поэтому нервный срыв продолжается лишь мычанием и всхлипываниями.       Сейчас они сидят под люстрой друг перед другом на коленях, и один безудержно выплескивает накопившиеся эмоции в плечо другого. Николаю очень совестно, но он ничего сделать не может. — Федя, ну всё, пожалуйста, успокойся… — Он старается говорить как можно ласковее и тише. На душе сильно скребут кошки. — Ну суицид так просто не совершают… У нее наверняка было много проблем, и твой отказ вряд-ли сыграл какую-то роль. К такому исходу очень тяжело прийти, ты же по себе знаешь… Твою мать. Он идиот полнейший, боже. Нахера было затрагивать одну из больных тем?! — Что ты сейчас сказал? — Достоевский отрывается от плеча. Он снова смотрит своим жестоким взглядом. Вот лучше б истерику продолжал, чем такой холод показывать! — Федя, прости, я не специально! — вход идут наитупейшие отмазки. — Не подумал, прости, пожалуйста! Господи, за что мне весь этот ужас… — Коля, ты меня без ножа режешь, — Буквально. В памяти невольно всплывают ужасающие картины из детства, и тот кошмарный день. — Иди нахуй, я тебя прошу. Ты сейчас сделал мне очень больно, и чтобы я не сделал тебе так же, просто иди нахуй. Достоевский встает и, за неимением второй комнаты, уходит на балкон. Стук сердца опять отдается в висках, в ушах стоит назойливый шум. Рот пытается схватить кислород, но дыхательные пути будто перекрыли. Ощущение пространства пропало, голова невыносимо болит и кружится, перед глазами стоит туман, лишающий каких-либо предрассудков. Эта хуйня повторяется.       Заветная коробочка снова оказывается в руках, и из нее быстро достается спасительная сигарета. Противный табачный запах, как ни странно, приводит дыхание в норму, но чувство тревожности не уходит. Почему курение не помогает? Достоевский всегда курил при паничках, и это приводило в норму. Сейчас, конечно, тоже отпустило, но еще не спокойно как-то. Вернуться в комнату совесть не позволяет, а здесь остаться… А почему нет, собственно? Его голубь тут неделю прожил, и ничего, живой. Даст бог, и Фёдор сам не откинется. Поудобнее устроившись на чем-то более-менее напоминающем обрывок матраса, парень прикрыл глаза. Холодно. Да, точно, ему просто холодно, поэтому и не спится. И никак не потому, что он сожалеет о ссоре. … — Федя, какой же ты глупенький, — Гоголь вышел на балкон и застал нелепую картину. — Вот вроде взрослый умный дядька, а такие глупости творишь… Парень говорит размеренно и тихо. Он уже не злится. Как он может злиться на такого любимого человека? Гоголь медленно убирает спавшую прядь с щеки Фёдора. Он укрывает его одеялом потеплее и легко целует в щёку. Господи, лишь бы этот дурак не простыл. Коля уже и сам готовится ко сну. Он чувствует себя ужасно опустошённым и не находит сил даже элементарно зубы почистить, поэтому просто перелезает в пижаму и падает на кровать. Голова слишком тяжёлая, и думать о чём-то нет смысла. Странно так ощущать пустую постель рядом, когда еще сутки назад тебя целовали и обнимали. На душе становится как-то паршивенько, но Гоголь уже отключается. Нет сил.

***

Отвратительно ощущать нагревающие голову лучи солнца. Они, кажется, сквозь череп нагревают мозг и заставляют вспомнить весь вчерашний день. Гоголь медленно потягивается и садится на кровать. С минуту попялив в стену, он всё-таки подымается и идёт в ванну. Самочувствие немного получше, но все же энергии хватает лишь на то, чтобы плеснуть холодной водой в лицо и прополоскать рот. Выйдя в зал, он чувствует морозец из-за незакрытого на ночь балкона. И на нём, сквозь яркую пелену солнечного дня, высовывается тёмная макушка. Коля в ступоре. Что делать? Наверное, стоит выйти и поговорить, но смелость есть только выйти и молча сесть рядом. Федя сидит рядом и держит в руках сигарету. Прекрасный завтрак. Его тёмная копна волос ужасно растрепана, лицо припухло. На тёмных глазах виднеется слёзный блеск. Стоп, что? — Ты плакал? — Не самое лучшее начало для разговора. Особенно после ссоры. — Да. Гоголь аж замирает. Он не думал, что ответ будет таким резким и точным. — …Федя, послушай, ты правда не виноват. Всё-таки, надо свои чувства ставить выше других. Давай забудем Ларису… — Я не про эту суку плакал. Я про нас. Слова больно бьют по ушам. Не верится. Коля лишь утыкается в плечо напротив, и… Он тоже начинает плакать. Слёзы уже не такие, как при истерике. Это что-то похожее на выплескивание накопившихся эмоций. Ну, куда лучше, чем агрессия. Он поднимает покрасневшие глаза, и видит, что Федя тоже плачет.

Плачет.

Он не бьется в истерике, он просто так же выражает эмоции. Только вот, в отличие от Гоголя, Федька это в первый раз делает. Глядя на заплаканные лица друг друга они лишь нелепо посмеиваются. — Ну так, что мы будем делать? — Гоголь уже более-менее пришёл в себя, и теперь лишь носом шмыгает. — Знаешь, ты был прав, давай наймём мозгопра…— Достоевский осекается. — тоесть, психотерапевта.