This letter is just for you.

— …Я чувствую себя намного лучше. Мне легче. Я не ощущаю тяжесть от собственных эмоций, я могу злиться и плакать несмотря ни на что. Я не боюсь порицания окружающих. Я не слабак. Так же мне наконец-то плевать на гомофобию окружающих — я спокойно целую своего мужа. — парень с отросшими, но аккуратно уложенными прядями говорил четко и складно. Он общался с врачом, как с другом. И никаких мозгоправов! — Отлично, Фёдор, вы прекрасно справляетесь. Я рад за ваши успехи. Замечаете, как вы продвинулись с вашего первого занятия? Надеюсь, в вашем сознании я больше не являюсь работником жёлтого дома, — мужчина средних лет, чуть старше Достоевского, блестнул своими белоснежными зубами в улыбке. На его рыжеватой лысине отражались лучи заходящего солнца. Оба говорили приглушённо и спокойно. — Вам осталось пропить последний курс таблеток. Они уточняют еще несколько вопросов, и Достоевский удаляется из кабинета. Как только дверь щёлкает, ему на шею бросается белобрысый комок счастья. Он жмется своим тёплым туловищем к Фёдору, утыкается носом в шею и смиренно выдыхает. Волосы щекочут подбородок, поэтому Достоевский разворачивается и вдыхает аромат еще не выветрившегося клубничного шампуня. Он прижимает к себе сильнее, как вдруг Гоголь отрывается, и со слегка покрасневшими глазами и подозрительными всхлипами начинает говорить. — С окончанием лечения тебя, Федь. Раньше бы Достоевский воспринял эти слова как оскорбление. Зашуганный, травмированный, принудительно лишенный эмоций Достоевский. Другой Достоевский.       Нет, сейчас он не стал более энергичным. Но зато он ценит жизнь. Ценит близких людей. Ценит себя. — Коля, солнце мое, пойдем скорей. Ты не представляешь, как я хочу… — Фу, такие моменты своими мыслишками портишь! — Гоголь демонстративно отталкивается. — Слушай, а ты случайно не знаешь, почему за год отношений и год совместной жизни; два года в сумме; у нас ни разу не было секса? — Достоевский по-лисьи подкрадывается и хватает, притягивая к себе на непозволительно близкое расстояние. Вот жук, с козырей пошел! — Ну, раньше же был… Ну, тогда… До ссоры еще… — Гоголь безумно смущён. Он пытается отвертеться и не встретиться взглядом. На самом деле, он тоже безумно хочет, но как-то отвык он уже от всего этого… особенно с Достоевским. Нашёлся тут мальчик-паинька, блин. — Коля, до ссоры. Сечешь? Мы другие. Мы уже взрослые, твою мать! Гоголь резко поднимает глаза и встречается взглядом с Достоевским. Смотрят друг на друга, будто читают. Зрачки резко расширяются, пока изучают лица друг друга. Они одновременно ринулись из больницы к машине, на которую, кстати, все-таки удалось накопить. Она пиликает, сообщая об открытой дверце, и двое парней вваливаются в нее. Достоевский жадно целует в губы и шею, пока его темные волосы нелепо лохматятся. Гоголь выгибается и отклоняется назад, скромно, что для него как-то не свойственно, постанывая. — Я хочу, чтобы мой второй «первый раз» прошел в домашней обстановке. Кухня, ванна или спальня — решай сам, — Коля закусывает губу и шепчет на ухо. В его глазах мелькают огоньки какого-то несвойственного человеку, животного возбуждения. Изящная кисть скользит с талии на бедра и слегка сжимает ягодицу. Вот Гоголь, вот сукин сын, знает же, как завести! Достоевский ни слова не говорит. Он лишь молча захлопывает заднюю дверь, поспешно садясь за руль. Домой они едут в абсолютной, немного неловкой тишине. Но стоит машине заглохнуть на парковке, как двое тел, почти не отлипая друг от друга, врываются в квартиру. Ключи со звоном падают на полку, верхняя одежда сразу вместе с нижним бельем летит на пол.       Страсть выплескивается в сердцах обоих. Немного взмокшие тела осторожно касаются друг друга, будто бы боясь сломать. Влажные поцелуи дурманят сознание. Внутрь медленно проникает тепло, и чувства накрывают великолепные. После такого пикантного вечера на следующее утро все будет болеть, но это мелочи. Да и вообще, боль-то будет приятная. Она заставит вспомнить эти моменты, подчеркнуть их. И пока Достоевский будет ехать на работу, он неловко покраснеет и улыбнется, а на него посмотрят, как на умалишённого. Любовь заполняет грудную клетку, пережимая легкие, из за чего вместо вдохов получаются рваные стоны. Эмоции набирают финальные обороты и выплескиваются бурным потоком. Звон в ушах, приятное чувство пульсации внизу выбивает из колеи происходящего обоих. Гоголь краснеет. Какая неловкость. Подозрительное чувство дежавю. Все как в первый раз.

Лю-бовь.

…И страсть наполнила сердца

Своим чутким озареньем,

И отблеск милого лица,

Наполнит душу вдохновеньем.

И вдох, и стон, и выдох,

Раздастся еле слышно

И чувства, как на глыбах,

Поднимутся так пышно.

Что вспомнят оба минуты сладкие

На завтрашнее утро вновь

Такие скромные и гладкие.

Любовь, любовь…

Лю-бовь.

— …Слушай, а вот ты эти стихи пишешь, только когда тебя ебут? — Достоевский, совсем недавно вышедший из душа, с самым наисерьезнейшим видом слушал стихи Гоголя. — Ой, да ну тебя! Я же стараюсь, а ты… — Коля демонстративно отворачивается. — Эй, ты чего, обиделся что-ли? Солнце, ну я же шучу… — непривычно слышать такие слова от самого Фёдора Михалыча, но в порыве нежности он готов на все. Парень осторожно прижимается губами к плечику и убирает спавшие на лицо пряди. — Ох, боже, Федя, ты специально такие места трогаешь? — по телу Гоголя пробегают мурашки, а Федор лишь довольно ухмыляется. — Слушай, Коль, у тебя же правда круто получается. Давай в издательство обратимся, а? Может даже, полноценный рассказ напишешь… — Знаешь, я ведь думал над этим. У меня даже зарисовка небольшая есть, но… Думаю, ты будешь против, — Гоголь поворачивается обратно. — Делов том, что, ну… Я бы хотел написать про твое письмо кровью, помнишь его? Персонажи, конечно, будут изменены, но я полностью передам ту гамму чувств, что испытал я, а вот со вторым можешь помочь ты. Но, я понимаю, что это больная тема, так что я могу перебиться. Что скажешь? Достоевского еще никогда не ставили в тупик таким вопросом. — А финал будет хороший? — Самый-самый хороший. — Тогда напишем. Как назовем? — М… «Это письмо лишь для тебя».

***

Вот идиот… Что-что говорите? Не идиот? Да, наверное, вы правы.

Два идиота.