Вишни на песке

Летом всегда хорошо. И не важно, сколько тебе. Восемь, двенадцать или шестнадцать. Взрослая жизнь ещё где-то в неведомом. О взрослой жизни хорошо мечтать именно в шестнадцать. Когда ты уже не ребёнок. Когда тебе так кажется. — Что ты слушаешь? — спрашивает Иван и тянет из уха Дино наушник. Вставляет в своё ухо. Слушает. Недоумённо смотрит на Дино. Тот улыбается. Ждёт реакции. — Тебе нравится? — Иван с недоверием возвращает наушник. Дино кивает. Откидывается на руках чуть назад. Смотрит вдаль. Подставляет лицо тёплому ветру. В полдень ветер всегда тёплый в солнечную погоду. А речная прохлада ждёт своего вечернего часа. Иван повторяет его движение. Пальцы чуть зарываются в нагретый солнцем песок. Соприкасаются в песке слегка с пальцами Дино. Иван смотрит вниз. Пальцы у Дино длинные. Изящные. Музыкальные. Приходит на ум такое определение. Пальцы под стать музыке в его наушниках. Переводит взгляд на свои. Всё равно, что сравнивать лилию и лопух. Зарывается пальцами глубже в песок. — Арам Хачатурян. Маскарад, — говорит вполголоса Дино. — А? — потеряв нить разговора, глупо спрашивает Ванька. — Музыка, — терпеливо поясняет Дино. И улыбается. Иван любит смотреть, как он улыбается. Словно включается ещё одно солнце. Только оно внутри. Внутри Дино. — Кто это? Арам Хачатурян? Ванька и не слышал никогда такого имени. — Армянский композитор. Это классическая музыка, Ваня, — Дино говорит тихо, немного растягивая слова. Он говорит мало. Но когда говорит, Ванька словно погружается в транс. Голос Дино действует на него магнетически. — Не знаю такого, — честно признаётся Иван. — Это ни о чём не говорит. Хачатурян сам до семнадцати лет не знал нотной грамоты. Многие талантливые люди в детстве не подавали никаких надежд. Так что у тебя всё впереди. Если захочешь. Ванька хочет. Он очень хочет подавать такие надежды, чтобы дотянуться когда-нибудь до Дино. Ваньке шестнадцать, а он всё ещё чувствует себя крестьянином рядом с царской дочерью. Дино по-прежнему держится очень прямо. И по-прежнему удивительно похож на девчонку. Ванька даже мысленно не позволяет себе это — «даже не похож на пацана». Мысленно не хочет обидеть. — Любишь такую музыку? — осторожно спрашивает он. — Люблю. И музыку люблю. И петь. — Поёшь? — Ванька еле удерживается, чтобы не присвистнуть. — Спой? Дино тихо смеётся. — Ты глупый. Я в хоре пою. При школе хор. Поём на богослужениях. — А, — Ванька замолкает. Они молчат. Каждый думает о своём. Дино смотрит вперёд и вдаль. Иван сверлит взглядом песок у своих ног. — А как у вас там в этой вашей школе? — наконец, решается он. У него есть теперь телефон. В шестнадцать лет у кого его нет. Он читал. Много читал. Потому что спросить было неловко. После того подслушанного разговора. — Что именно? — Дино поднимается, делает шаг к воде. Заходит по щиколотку. Ванька замирает, забыв про вопрос. Смотрит на прилипшие к шее завитки золотых волос. На прямую спину. На присохшие песчинки к ногам. День такой жаркий. И солнце печёт прямо в сердце. Сглатывает. — Что именно тебя интересует? — Дино повторяет вопрос и поворачивается к нему. — У тебя же не обычная школа, как у меня… — облизывает пересохшие губы. Хочется пить. — Обычная. Тоже учат. Только есть предметы, каких нет в других школах. И некоторые отличия в преподавании естественных дисциплин. Например, биологии. Дино улыбается внутрь себя. Он умеет так. Когда говорит о чём-то трудном для Ванькиного понимания. — Жарко, — Ванька тоже встаёт. Смотрит на Дино. — А учителя у вас только мужчины? — задаёт давно мучающий вопрос. — Да. А что? — Просто, — чувствует, как щёки против воли обдаёт жаром. — Просто, — повторяет Дино, отворачивается и заходит дальше в воду. На нём белая льняная рубашка с коротким рукавом и такие же белые до колен шорты. Никогда не раздевается. Не купается. По крайней мере, когда они вместе. Ванька не спрашивает почему. Очень жарко. Сам Ванька в одних трусах. Он-то не стесняется. Стесняется он только одного. Смотреть на Дино в упор. Дино на него тоже почти не смотрит. Взгляд его всегда плавает. Такое бывает. Когда человек смотрит на тебя. И не на тебя. Сквозь. Вот так смотрит Дино. Или сквозь. Или в сторону. Или за горизонт. Солнце печёт в затылок. Сушит губы. Шальная мысль в перегретой на солнце голове. Слишком жарко, чтобы задуматься. Ванька подходит к воде. Дино тоже жарко. Видно, как стекают капли пота из-под золотых завитков вниз под рубашку. Видно, как краснеет от жары раковина леденцового ушка. И Ванька не выдерживает. Он толкает Дино двумя руками в воду, и сам падает следом. Вода взрывается искрами брызг. Ванька хватает Дино под водой, тянет вниз. Тот отбивается. Руки беспорядочно мечутся. С трудом поднимается на ноги. Весь мокрый. Льняная ткань липнет к телу. Тяжело дышит, отфыркиваясь от воды. — Ты что, зачем? — спрашивает. Рот приоткрыт. Речные капли дрожат на губах. На ресницах. Стекают по лицу. — Жарко же, — Иван тоже тяжело дышит. — Весело. Стоит близко. Слишком близко. Лицо Дино тоже близко. И глаза. Глубокое синее море. Солнце моментально сушит стриженую макушку. Солнце обжигает голову. То ли мозг плавится от жары, то ли внезапный солнечный удар. Наотмашь по затылку. Ваньку качает к Дино. Это всё жара. Он хватает его за плечи. Зажмуривается. И слепо, наощупь, в губы. Прижимается. И вздрагивает от отрезвления. Отшатывается. И в первый раз в упор в широко распахнутые глаза Дино. — Ты что? — шепчет Дино. Губы у него вдруг синие. И кожа, и раньше белая, теперь кажется мертвенной. И вдруг совсем не весело. И жара ни при чём. Ванька пятится. Облизывает губы. Сглатывает. Нет-нет. Это всё временное помутнение. В голове истеричное: «а чего он… на пацана не похож». Вслух же: — Прости. Прости. Я не знаю, что… Дино обхватывает плечи руками. — Не делай так. — Я не буду. Ванька уверен, что не будет. Ванька уверен, что это случайность. Ведь так бывает? С каждым может… Или дело в Дино? Или в нём? Или ничего не было?