In sickness and health

И, может, относительно мы любим друг друга не сильно, И думаем, мол, пройдёт с годами, да перебесится. Но, если бы, завтра утром тебя сбила машина, К вечеру я бы уже повесился.

      Самое прекрасное в отношениях с Микки Милковичем то, что всегда найдется кавалер получше. Слова Липа всплывают в моей голове. Я лежу, уткнувшись носом в стену, в грязной, захламленной комнате Микки, которая меня душит своим деструктивным хаосом. Лежу и боюсь даже глубже вздохнуть, потому что чувствую горячее дыхание у кромки волос на затылке. Чувствую теплые татуированные пальцы внизу своего живота. Такие ценные и важные прикосновения. Каждое из которых я храню в своей памяти. Чистое, почти нежное. Лишенное пошлости, грубости и желания сделать друг другу побольней. Лишь влюбившись в этого парня до самого дна своей изгаженной души, я осознал, что целовать в губы, держать за руку, прижаться щекой к чужой груди - гораздо интимнее, чем тыкаться друг в друга хуями.       Микки спит крепко, как всегда после бурной ночи. Мне же, напротив, не дает уснуть мания. Да, колеса знатно притупляют всю эту байду, но не на сто процентов. Однако я благодарен долбаной Монике и ее биполярке, передавшейся мне. Благодарен за то, что могу лежать без сна, и хотя бы в эти короткие минуты чувствовать, что между мной и Микки нечто большее безудержной ебли, которой мы предаемся при любой возможности.       Мои чувства к Милковичу начались с моего разбитого лица, когда он отмудохал меня, из-за того, что Мэнди сказала, что я ее якобы изнасиловал. Смешно, черт побери. Кого я мог изнасиловать.       Злился ли я на Мэнди? Конечно же, нет. Я обожаю эту девчонку всем своим сердцем. Она - прекрасный цветок, неизвестно как выживший в этой навозной яме. Как вообще от семени мудоеба Терри могла получиться такая прекрасная душа. Сколько раз по пьяни он путал Мэнди с ее матерью, сколько раз она это терпела, не в силах дать отпор. Как она это смогла пережить. Милкович - старший недостоин своих детей, он их не заслуживает блять.       Наша дружба с ней, это то, что держало меня на плаву в мои худшие дни, когда я сидел на холодной земле, сплевывая разбитыми губами кровь. Я смотрел вслед быстро удаляющемуся Микки, который только что меня избил, и мучительно чувствовал свой стояк, разрывающий ширинку джинс. Это больная любовь - ясно было с первого момента.       Я пялил в зад Кэша, но закрывая глаза, я видел светлую кожу, серые глаза, развязную улыбку с сигаретой в углу рта, пальцы, с буквами матной татуировки. Чувствовал запах не пакистанских благовоний, а запах гопника из нашего гетто - терпкий, с нотами пива, дыма от красных мальборо и кожи, нагретой солнцем. Я спускал в задницу мусульманина, представляя Микки Милковича. Было ли это по-мудацки с моей стороны? Возможно. Но есть ли место морализаторству, когда иммигрант из солнечного Пакистана, муж и отец двоих детей, просит несовершеннолетнего белого парня трахнуть его? Вопрос, безусловно, риторический.       Было ли мне больно, когда Микки разбил мое лицо? Не больнее, чем все разы до этого. Что вообще можно спрашивать о боли у подростка, неоднократно желавшего смерти своим родителям? Я думал, что уже ничего меня не сломает. Ни слова о том, что я для него лишь давалка, ни пинок ногой в лицо, там, под мостом с рельсами.       Все испортил чертов уебок Терри. Когда он бил меня, я терпел и молчал, но видеть, как он бьет Микки, было невыносимо. Как рукоять пистолета сминает и разрывает его прекрасную кожу над скулой, оставляя кровавые лохмотья, как из разбитого носа кровь течет по губам, заливается в рот, он давится ей и глотает. Как он беспомощно, глазами полными слез, смотрит на меня, пока на нем скачет Светлана, а я кусаю губы до мяса, чтобы не завыть от этой картины.       От нахлынувших воспоминаний прошибает дрожь. Плечи трясутся, губы, руки, все внутри. Микки чувствует мою дрожь. Не просыпаясь, он крепко прижимает меня к себе, неосознанно целует в плечо, сонно бурча, шепчет:       -Ну что ты трясешься, рыжий лобок?       Я не отвечаю, лишь переплетаю наши пальцы, крепко сжимая. Такую фамильярность мне позволяют редко.       В тот день, когда Терри спалил нас, все и пошло по пизде. Побои и угрозы убийством - это еще полбеды. Женитьба Микки, ребенок. Мой побег в армию, обострение. Вот что было гораздо хуже и знатно усложнило всем жизнь.       Я не виню ни в чем Светлану, и уж тем более Евгения. Я люблю его так же, как Лиама. Он мой родной. Он продолжение Мика. Все мы, вчетвером, запертые внутри этой ситуации, лишь жертвы. Жертвы Терри в частности и жертвы этого грязного, жестокого, гребаного мира, с его уебанскими порядками и правилами - в общем.       Да, Микки признался при всех, что он гей. Но я хочу, блять, знать, хочу услышать, хочу поверить, что он любит меня, также как я его. Что я ему нужен не меньше, чем он мне. И нужен не только лишь для классных потрахушек. Что он на самом деле понимает, с чем хочет связаться. Я, конечно же, не Моника. Я буду принимать чертовы колеса, хоть и чувствую себя после них куском дерьма – не более, да и встает от них через раз, не смотря на все старания Микки и его горячего рта.       Дрожь становится сильнее. Я чувствую подступающую паническую атаку. Моя ладонь, крепко держащая ладонь Микки стала совсем мокрой.       Вырываю руку, резко откидываю одеяло и отпихиваюсь от тяжелого тела, прижимающего меня к стене.       Милкович с трудом разлепляет глаза, и таращится на меня с подозрением. Ненавижу эти опасливые взгляды. Словно на бешеную собаку смотрит, гадая – брошусь или нет.       - Хэй, чувак, да что с тобой. – Микки протягивает руку, пытаясь коснуться моей щеки, но я отталкиваю его ладонь, и, переворачиваясь на кровати, усаживаюсь верхом на его груди, надавливая коленом. Точно также, как он – в наш первый раз, когда я пришел забрать пистолет Кэша. Мы начали драться, и он завалил меня на кровать, пытаясь придушить. Однако все пошло не по плану, и тогда мы впервые потрахались.       Вижу, что Микки озадачен происходящим. Тяну руку, кладу ладонь ему на шею и сжимаю пальцы. Чувствую, как его кадык напряженно двигается под моей хваткой. Склоняюсь ниже и заглядываю прямо в глаза.       - Считаешь меня сумасшедшим?       - Определенно нет. А вот долбаёбом - вполне себе определенно да. – Микки дергает бедрами, пытаясь меня скинуть. Я вижу, чувствую, как ему не по себе от происходящего. Микки не боится ничего, ни побоев, ни тюрьмы, ни даже смерти. А вот моего сумасшествия – боится. И меньше всего я хочу, чтобы он вляпался во все это дерьмо. Но, похоже, у Михайло Александра Милковича на этот счет совсем другие планы.       - Мик, не будь идиотом, прошу. Тебе это все не нужно. Я ничего не смогу тебе дать. Случится следующий срыв, и я сожгу дом, или ударю тебя, или кого-нибудь вообще случайного – Мэнди, Светлану. Ты же помнишь, как я чуть Дебби голову битой не снес.       Микки устало прикрывает глаза, делает усилие и сбрасывает меня с собственных бедер. Он садится на кровати, трет лицо ладонями и после этого закуривает.       - Ты заебал меня, Галлагер. С какого хуя ты решил, что мне нужно, чтобы ты мне что-то давал? Мне просто ты нужен, втолкай уже это в свою тупую рыжую башку и не говори мне больше этой херни. Ты будешь пить таблетки. Я буду заботиться о тебе. Не будет никаких приступов больше. Ты можешь хоть раз мне поверить? Можешь хоть раз дать мне шанс, показать тебе, что все будет нормально?       - Я могу дать шанс только тому, кто любит меня. – Эти слова горькие на вкус. Как затяжка травы, как теплое пиво. Я знаю, что они делают Микки больно, но я не могу остановиться. Похоже, причинять друг другу боль – любимое из наших развлечений.       - То есть, по-твоему, я тебя не люблю? – Брови Мика сходятся на переносице, он ведет головой, точно разминает шею, и нервно облизывает уголки губ. – То есть, по-твоему, мое сраное признание при всех, что я гей, после которого Терри нас чуть обоих не прибил, и на которое меня, между прочим, ТЫ вынудил, для тебя ничего не значат?       - Ты просто перестал врать себе, наконец, и это не имеет ничего общего с любовью ко мне. - Я равнодушно пожимаю плечами и отворачиваюсь.       Возле уха едва уловимо свистит, и в следующую секунду, я чувствую, как кулак прилетает в мою скулу. В голове неприятно звенит, место удара пульсирует. Соскочив с кровати, я налетаю на Микки и больно впечатываю его спиной в стену, занося кулак перед его носом, но… Не могу ударить. Так и стою с занесенным кулаком, крепко фиксируя тело Милковича у стены, цедя сквозь зубы:       - Ты совсем охуел что ли?       - Это ты охуел, Рыжий. Хуже бабы беременной. Почему я тебе свою любовь должен доказывать? - - Мик смотрит мне в глаза своим этим нечитаемым взглядом, который у него бывает в моменты полного пиздеца. Темный, потерянный, и где-то в глубине этого взгляда прячется брошенный ребенок из Саут-Сайда. Меня всегда ломает от этого взгляда, и я отступаю на полшага назад.       - Я не говорил, что ты должен что-то доказывать. Просто жахаться в жопу, это вовсе не про любовь, Микки.       Закусываю губу, потому что начинает подташнивать. Каждый раз, когда на трезвую вспоминаю свои минеты за полтинник в туалете клуба, хочется выдрать это нахер из своей головы и выбросить, вот только не получается.       Микки закрывает глаза, и, что есть силы, прикладывается затылком о стену. Я чувствую, что он готов вот-вот взорваться. Еще одно мое слово – и он или убьет меня прямо тут, или разрыдается.       Но он выдыхает, наверное, мысленно, считает до десяти, и открывает глаза. Его взгляд тяжелый, полный грусти, боли, но уже лишенный агрессии. Это подкупает, я отпускаю его, отступая обратно к кровати.       - Я не просто, блять, с тобой в жопу жахаюсь. Ты важен для меня, ты мне дорог. Я беспокоюсь о тебе. Я хочу о тебе заботиться, отвечать за тебя. Разгребать твое дерьмо и косяки, если придется. И мне насрать, блять, на то, какая там шиза поселилась в твоей башке. Я все стерплю, ты же знаешь, я все ради тебя стерплю.       Мик стремительно сокращает расстояние между нами, прижимает ладони к моим щекам, и прижимается своим лбом к моему, я чувствую, как полыхает его кожа. Чувствую его горячее дыхание, с запахом красных мальборо, на своих губах.       - Хочешь, сяду за тебя? Хочешь сдохну? Хочешь убью Терри? Или Русскую шлюху с ребенком? Хочешь, мозги себе вынесу? Или хочешь, в твою руку пистолет вложу и на курок нажму? Я ВСЕ ради ТЕБЯ сделаю. И я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ебучий ты Галлагер, до зубовного скрежета – люблю.       Милкович замолкает, а я, кажется, бесконечно падаю в кроличью нору, из-за выбитого из-под моих ног пола, его словами. Мне становится безумно жарко и душно. Не хватает воздуха. Я хочу забрать его у Микки, вместе с его душой, такой же грязной, как моя собственная, и я впиваюсь в его губы. Поцелуй грубый, жесткий, горячий и безудержный – как всегда с ним. Мы кусаем губы друг друга едва ли не до крови и шипим, как две королевские кобры, схлестнувшиеся в битве до смерти.       Горячие ладони беспорядочно шарят по моему телу, из одежды на мне только трусы, но и их Микки сдирает, цепляя ногтями кожу на ягодицах. Я не остаюсь в долгу, и тяну с его бедер, так мешающую сейчас ткань, подталкивая к кровати.       Микки все знает и сам, поворачивается спиной, ложится на живот, подгребая под себя подушку. Я смотрю на его чуть подрагивающие плечи, сильную спину. Мне хочется коснуться, погладить, пройтись поцелуями по позвоночнику. Но мне не позволят. Парни с Саут-Сайда не приемлют нежностей. За это меня и любили в клубе. Беспристрастно вытрахаю всю дурь из любого, не моргнув и глазом, хотя едва ли дополз до совершеннолетия. В итоге все, что мне позволяет Милкович – короткий поцелуй в плечо после оргазма. Я принимаю правила его игры. Принимаю Микки, потому что люблю. И если все, что мне доступно – лишь секс и его кулаки, пусть будет так.       Нависаю сверху, уперев руки в кровать по обе стороны от его плеч, прижимаюсь голым пахом к его пояснице, блядски потираясь и качая бедрами. Мик лишь шипит сквозь плотно сжатые зубы – мужики с Юга не стонут, как бабы. Но я чувствую, как дрожь прокатывается по его позвоночнику, заставляя передернуть плечами. И я точно знаю, что сейчас его стояк такой же болезненный, как мой собственный.       Микки всегда знает, когда и что ему нужно. Он приходит, и берет свое. Получает все, что желает, без остатка. Именно поэтому он всегда подготовлен. Смазки в этом царстве хаоса, конечно же, нет. Озираюсь по сторонам, слепо шарю ладонью по тумбочке. Под руку попадается потрепанного вида тюбик с кремом для рук, видимо когда-то принадлежавший Мэнди. Судя по неприятному запаху, срок его годности давно вышел, но Милковичу не мешало использовать эту дрянь для дрочки. Невольно улыбаюсь и морщусь, размазывая жирную субстанцию по члену. Уму непостижимо – как у него яйца до сих пор не отсохли, мы трахаемся каждый божий день, а его хватает еще и на подрочить.       - Ты там, блять, долго еще возиться будешь?! – из задумчивости меня выводит требовательный возглас Мика. Он злобно косится через плечо и нетерпеливо тыкается ягодицами мне в пах.       Я крепко сжимаю его бедра и вхожу, медленно, но на всю длину с первого раза – все как он любит. Микки запрокидывает голову, блаженно прикрывает глаза и тянет тихое «Бляяяять…» от которого меня ломает. Я начинаю с силой двигаться внутри горячего тела, вминая его в продавленный матрас. Аккомпанементом нашему сексу являются лишь шлепки его ягодиц о мои бедра, скрип и удары несчастной кровати в стену, да тихое шипение сквозь зубы.       Под моими опущенными веками пляшут искры. Голову ведет, от духоты и выплеска тестостерон, от горячей кожи Микки, от ощущения как он сжимается вокруг моего члена и как дрожит всякий раз, когда я задеваю простату. Он действует на меня как какая-то ебаная магия. Каждый раз с ним – как первый. На грани безумия. Если учесть, что я не могу посчитать количество своих половых партнеров, Милковича не переплюнул никто, даже не приблизились.       - Быстрее блять, я почти… - Голос у него хриплый, ломающийся, похожий на всхлип. Да я и сам уже почти, можно было и не просить.       Ускоряю темп, почти полностью покидая дрожащее тело и вколачиваясь вновь до самого основания. Несколько моих яростных толчков доводят Микки до оргазма, я чувствую, как его мышцы спазмируют, сжимая мой член внутри. Пялюсь, как завороженный, на эти широко распахнутые серые глаза, каплю пота на виске, и пересохшие губы, раскрытые в немом стоне. Смотреть на то, как Микки кончает – мой личный наркотик, не надо ни дури, ни крэка, вечность бы любовался этим. Сдерживаться дольше не получается, меня сотрясает волнами экстаза, и я долго и с наслаждением сливаю все до последней капли в разгоряченное тело. Микки жмурится, как довольный котяра на солнце – ему нравится. Милкович переворачивается набок, пачкая простыни, шарит рукой по тумбочке, в поисках пачки сигарет. На свой страх и риск придвигаюсь вплотную, прижимаясь грудью к влажной от пота спине Мика. Он лишь напряженно замирает, чиркая кремнем зажигалки и прикуривая. Обнимаю рукой поперек живота и переплетаю наши ноги.       - Галлагер, блять… - Голос у Микки хриплый, почти шепот. Он глубоко затягивается, выпуская дым в потолок. Я обреченно жмурюсь, утыкая свое веснушчатое лицо ему между лопаток, в ожидании очередного посыла на хуй или болезненной попытки оттолкнуть меня.       Но, к своему удивлению, чувствую лишь то, как Микки переплетает наши пальцы, и крепко сжимает мою ладонь, напряженно лежащую на его подтянутом животе. От этого я дрожу не меньше, чем от только что пережитого оргазма, снова забывая как дышать и боясь, пошевелиться, чтобы не спугнуть эту такую внезапную и такую желанную нежность Микки. Но он не убирает руку и не отстраняется, лишь продолжает неспешно курить.       И мое сердце разбивается вдребезги на полу этой грязной спальни… Не уже ли и правда ЛЮБИТ?..