In sickness and health

Знаешь, я так боюсь, Что мы просто больше не встретимся. Вытру с лица солёную грусть и притворюсь, Что мне просто так весело. Знаешь, я так боюсь, Что наши руки просто расцепятся. Знаешь, я так боюсь, Что мы изменимся, но по отдельности. Я никогда, никогда, не скажу тебе, Как же я боюсь, как же я боюсь. С каждой рваной раной - бегу быстрее, И живее становлюсь. Ведь страшней всего для меня, как ни странно, В двух океанах ясных глаз твоих тонуть. Как же я боюсь…

      В Чикаго жарило нещадно. Душный вечер висел над городом, полный гула машин, ругани барыг на углу и криков детворы из городского бассейна. Микки пыхтел и отдувался, утирая мокрый лоб, воротом собственной майки, явно проклиная полетевший кондер в его машине. В целом его тачка напоминала не то наркопритон на колесах, не то склад с оружием, или же вообще городскую свалку из-за обилия окурков и смятых банок из-под рэд булла, валяющихся прямо на торпеде.       У меня на коленях возился Евгений, играя с пустым бумажным стаканом, в котором когда-то была макдаковская кола. Мик нервно барабанил пальцами по рулю, поглядывая то на двери Алиби, то на переулок – не едут ли копы, чтобы выписать штраф за парковку неположенном месте. Наконец, из бара вышла Светлана, и Милкович поспешил к ней навстречу, спеша так, будто должен решить вопрос жизни и смерти. Я выбрался следом, аккуратно держа ребенка на руках. Не успел я подойти к девушке, как она кинулась ко мне, выхватывая ребенка, ее взгляд был полон ненависти. Я понимал, что в полной мере ее заслуживаю, и оправдываться собственным расстройством - это слабость и малодушие, но все же хотелось как-то объясниться.       - Светлана, я…       Договорить мне не дали. Девушка что-то прошипела на русском, думаю, это было примерно «пошел ты на хуй, больной ублюдок», и яростно плюнула мне под ноги, пряча от меня Евгения в своих объятьях.       Микки рассказывал, что у русских считается за страшное оскорбление, когда плюют в твою сторону. Меня это не оскорбляло, то чувство вины, которым я терзался, нельзя было затмить ни чем.       - Успокойся, блять! – Мик рыкнул на девушку.       Светлана его не боялась, с вызовом смотрела в глаза и говорила с этим своим забавным русским акцентом:       - Когда вернешься домой? Долго будешь трахаться с рыжим? Ребенку нужен отец.       - Да иди ты на хуй. Скажи спасибо, что я с ним день посидел, и то только благодаря Йену. Без него вообще бы на братьев скинул. Ты поработала, иди сидеть с ребенком. Теперь нужно поработать мне.       Милкович закурил, выпуская дым в лицо жены. А я вздрагиваю. Дрожу каждый ебаный раз, когда он называет меня по имени. Без всех этих приколов, забавных прозвищ, матов и оскорблений.       - Работать будешь жопой или ртом?       Этой русской палец в рот не клади – откусит по локоть. Девушка нервно дернула плечами и пошла вверх по улице, в сторону дома.       - Поехали. – Мик последний раз глубоко затянулся, выкинул окурок под ноги и пошел к машине. Мне ничего не оставалось, кроме как идти следом.       - Микки, Евгению, правда, нужен отец. Я понимаю, тебе не интересна и не нужна Светлана – твое право. Она, безусловно, жертва Терри, хоть и пытается обернуть ситуацию в свою пользу, пытаясь использовать все это, как шанс на нормальную жизнь.       Микки лишь ухмыляется, этой своей блядской ухмылкой, облизывая пересохшие от горячего ветра и сигарет, губы. Я вижу, как его пальцы с татуировкой, стискивают руль до белых костяшек. Но пока он не прерывает моей рефлексии, а я не отвожу взгляда от его рук, не могу отвести.       - Мы с тобой оба – дети, брошенные своими родителями. Ты отвечал за братьев и Мэнди. У нас – вообще полный дом, сам знаешь. Не уже ли ты хочешь того же самого для своего ребенка?       Это было роковой ошибкой. Микки резко крутит руль влево, съезжая в кювет, и поворачиваясь ко мне, начинает орать прямо мне в лицо.       - ЭТО. НЕ. МОЙ. РЕБЕНОК. Это ребенок Терри и русской шлюхи. И мне насрать, что там поучаствовала моя сперма. Если ты помнишь, я не давал своего согласия. Меня просто выдоили, как быка - осеменителя, и все тут, блять. Я не просил его, я не хотел его, мне он не нужен и по большому счету, мне насрать. Поэтому заканчивай уже меня лечить, и эти свои проповеди побереги, святой отец блять.       Он замолкает, переводя сбитое дыхание. Я отворачиваюсь к окну и поджимаю губы, чтобы не отвечать. Прошло не меньше минут пятнадцати, истлело три сигареты. Все это потребовалось Микки, что бы успокоится и придти в себя.       - Мы едем или нет?       Я бы давно вышел из машины, хлопнув дверью, и может быть, даже поплелся в дом Милковичей, подгоняемый чувством вины и желанием объясниться со Светланой и предложить свою помощь с ребенком. Но загадочное «хочу тебе кое-что показать» невзначай брошенное Микки, заставляло оставаться на месте.       - Конечно, поехали.       Облегченный вздох, донесшийся с водительского места, указал на то, что мой выбор был верным. Машина вырулила с обочины, и снова двинулась вперед, навстречу закату, разливающемуся над автобаном.       Когда мы добрались, над озером Мичиган уже висели летние сумерки, цвета черничного молочного коктейля, который так любил Лиам.       Этот участок берега был совсем диким, и потому безлюдным, но горящие огнями небоскребы на другой стороне, было видно и отсюда. Я невольно залюбовался, ведь был здесь только однажды, и то днем – школьная экскурсия в пятом классе в честь Дня Независимости.       Шорох, доносившийся со стороны машины, прервал мой процесс любования красотами, и, обернувшись, я увидел, как Микки еле корячится, захлопывая ногой заднюю дверь.       В одной руке у него был плед, в другой – обтяжка пива, подбородком к груди он прижимал увесистый пакет из «Пэтси». Эта картина была настолько удивительна, как если бы в Алиби за стойкой вместо Кева я бы увидел белого медведя.       - Это что, свидание? – Было даже немного неуютно, я раскачивался с носков на пятки, сунув руки в задние карманы джинс, не зная, куда себя деть.       - Ой, да иди ты на хуй, Галлагер. – Микки закатил глаза. – Иди лучше, помоги мне, чем пиздеть.       Я подошел, забрал у него пакет с едой и пиво. Освободившись от груза, Микки расстилал плед на траве. Я видел, как ему неуютно – его спина и плечи были напряжены. Но он очень старался, ради меня. Хотел, возможно, удивить, порадовать.       Мне же хотелось узнать, где предел его нежности. И я готов был ступить на этот тонкий лед, даже если придется провалиться в ледяную воду, и нахлебаться ей досыта.       Многие мужики из «Хвоста Феи» любили после секса или отсоса лежать в обнимку, гладить мои плечи, спину, перебирать волосы. Особо забавные фетишисты массировали мне ноги. Это все могло бы быть даже приятным, если бы не было щедро приправлено очередной фазой мании, не пришибленной колесами, не малой дозой алкоголя и хорошим косяком, в попытках избавиться от ощущения того, что я грязная шлюха.       Мне же хотелось узнать про нежность и свою, и его, испытать это с тем, кого я люблю.       Солнце скрылось за шпилями чикагских небоскребов, уступая место темноте, звездам и ночной, хотелось бы прохладе, но только не летом в Иллинойсе. В лучшем случае глотку ночной свежести.       Первая банка пива была выпита молча. Мы сидели рядом, на стареньком пледе, я узнал его – он лежал на кресле в комнате Микки. Наши голые предплечья соприкасались, а пальцы то и дело сталкивались внутри бумажного пакета, когда мы ныряли туда в поисках очередной картофелины фри или сырной палочки.       Это было так странно, как если бы впервые касались друг друга, и не было всего этого безумия, что полыхало между нами раньше.       Я знал, я видел, что в Микки это есть – нежность, желание касаться. Видел в его глаза, там, в окружной психушке. Прятал влюбленную улыбку от Фионы, которая в лицах мне изображала то, как Милкович наседал на бедную девушку за стойкой администратора: Парень я его! Партнер! Любовник! Видел его глаза, когда Мэнди выходила из комнаты Терри, пряча лицо со следами побоев. В его глазах было столько всего – целая, на хуй, вселенная, как говорят в подростковых мелодрамах. Но жизнь, которую он жил все эти годы, наложила на него тяжелый отпечаток, заставляя прятать и скрывать все глубоко внутри себя, считать любовь и нежность – за слабость, за возможность получить нож в спину. Только сила и кулаки. Стальные кулаки пацанов с Саут-Сайда.       Нам тоже было непросто, бесконечные выкрутасы Фрэнка и Моники, бесконечные приемные семьи и приюты, но большую часть времени у нас была Фи, которая старалась дать нам всю любовь, тепло, заботу, иллюзию материнства, сплоченность, ощущение семьи. Она всегда целовала и обнимала нас, говорила, что это нормально и правильно. Я часто, будучи мелким, забирался в кровать к ней или Липу, они никогда не прогоняли, обнимали, успокаивали. Позже, когда стал старше, нянчил Дебс, Карла, Лиама до сих пор с рук не спускаю. До сих пор могу залезть к Липу в кровать, привалиться головой к его плечу, и растягать один косяк на двоих.       С Микки все иначе. Но он не виноват в этом. Я вижу, как он борется с собой. Я хочу помочь, но не хочу заставлять. И не хочу получить по лицу в сотый раз с момента начала наших не простых отношений.       Но отступать сейчас, после этого шага Мика, будет малодушием, и я склоняю голову, прижимаясь виском к его плечу. Его ладонь, лежащая на колене, чуть подрагивает, и я осторожно поглаживаю ее кончиками пальцев, повторяя контур татуировки.       - Тебе нравится? – голос у него спокойный и тихий. Немного чужой, потому что лишен показной бравады и брутальности, но до одурения родной.       - Что именно, свидание? - Переплетаю наши пальцы, чувствую, как его ладонь дергается, но держу крепко, не намерен сегодня отпускать.       - Угу, свидание. – Тяжелый вздох можно считать слабым намеком на принятие.       - Очень, спасибо, Мик. Это, пожалуй, лучший день за долгое время.       -Лучше чем наш секс? – Он косится на меня, мне кажется, что я слышу ноты обиды в его голосе, и улыбаюсь в ответ.       -Я совру, если скажу, что секс с тобой не лучший секс в моей жизни, и я сто пудов зависим от него, но это другое. И оно тоже хорошо и правильно, и очень приятно.       Он замирает, молчит несколько минут, словно прислушивается к себе и спрашивает:       - Вот эта вся мудьня с поцелуями, объятьями и прочей хренью?       -Именно она. Попробуй, хоть раз. Здесь только ты и я. Расслабься, дай волю себе, если доверяешь мне, конечно.       Тихий смех словно бы снимает еще один барьер, и, пользуясь моментом, я тяну его за руку.       Наверное, этой ночью на землю рухнет метеорит, потому что я и Микки лежим, вытянувшись на плед, держась за руки, а над нами перемигиваются звезды. Ну и собственно мне глубоко похуй, даже если это будет последний момент в моей жизни – я буду счастлив.       - Если доверяешь – отсмеявшись, повторяет Микки – да ты прикалываешься, Галлагер! Если в этом мире и есть кто-то, кому я доверяю, то это ты. А ты?       Микки поворачивается на бок и дергает меня за руку, что бы я повернулся к нему лицом. Я подчиняюсь и переворачиваюсь. Мы лежим, не расцепляя рук, наши лица настолько близко, что я вижу каждую шероховатость на его коже.       - Что я? – Переспрашиваю почему-то шепотом, видимо, боясь спугнуть интимность момента.       - Насколько мне доверяешь?       Скольжу взглядом по лицу напротив, в голове проносятся воспоминания всего, что мы пережили за это время.       - Ты знаешь, я как будто изначально знал, что ты хороший. Потому что ты пришел и избил меня за своего. В темноте я вижу, как он болезненно морщится, но крепко сжимаю его ладонь и продолжаю.       - Это хороший и правильный поступок для старшего брата. Захуярить мудака, который обидел твою сестренку. Хороший, но глупый, потому что ты не разобрался и даже не дал объясниться. Именно потому, что я верил в то, что ты хороший, и что совершаешь правильные поступки – именно поэтому я пошел к тебе в тот день, что бы забрать пистолет Кэша. Доверился, когда был приступ, и было безумно страшно, что за мной пришла военная полиция, а ты распахнул передо мной дверь. Каждую ебаную секунду, что ты рядом – я верю тебе.       Собственная непрошенная откровенность напрягает. Я не могу больше смотреть в эти серые глаза, кажущиеся черными в темноте. Опускаю ресницы, прячась от всего в этом мире, и подаюсь вперед, стирая расстояние между нашими лицами.       Губы у Микки всегда теплые, даже промозглой зимой, и немного сухие, обветренные даже летом, из-за его дурацкой привычки облизывать их. Не сказать, что у нас было много поцелуев, тем более таких размеренных, и этот все же не первый. Но внизу живота становится горячо так, словно это и правда впервые.       Я медленно касаюсь его губ своими, совсем легко. Обхватываю то нижнюю, то верхнюю, едва ощутимо касаюсь языком. Теплая ладонь Микки прижимается к моей щеке, поглаживая подушечкой большого пальца кромку волос у уха. От этой незатейливой ласки меня передергивает. Он отвечает мне, и этому невозможно сопротивляться. Поцелуй становится глубже, я кусаю его губы – не могу отказать себе в этом, но сегодня лишь слегка, без намека на грубость, скольжу языком в горячий рот, ласкаясь им о язык Мика, и не сдерживаю тихого стона. На этот раз трясет уже Милковича, и я чувствую, как его стояк упирается в мое бедро. Он порывисто отстраняется, крепко притягивая меня к себе, вжимает в свою широкую грудь, прячет лицо мне в шею и не смело целует, слегка засасывая кожу.       Под веками пляшут искры, а в вены словно влили расплавленное железо. Не стонать не получается от слова совсем. Да и насрать как-то. Микки Милкович вылизывает мою шею, кусает мои ключицы и у него от этого стоит, а уж как стоит у меня – еще немного и кончу прямо в штаны. Кажется, я ждал этого целую вечность. Но, похоже, этот парень – долбаный ящик Пандоры, шкатулка с секретом, которую я открыл на свой страх и риск.       Горячий шепот обжигает мое ухо, проникая раскаленной иглой прямо в мозг:       - Если ты мне доверяешь, может быть, сегодня я буду главным?       Распахиваю глаза, слепо таращась в темноту. Я прекрасно понял, что Мик имеет ввиду, и я не знаю как на это реагировать. Стушеваться и промолчать означает разрушить все, к чему мы пришли сегодня. Обмануть его доверие. Обесценить его усилия, сделанные над собой, обесценить его старания для меня. Но я никогда до этого не был снизу, а он никогда не был сверху с парнями. И что из всего этого выйдет – большой вопрос. Хотя, нужно быть полным мудаком, чтобы малодушно не пожертвовать своей жопой ради того, кто клянется пожертвовать ради тебя своей жизнью. Немного волнительно, нервно и страшновато. Жалею, что выпил мало пива и не притронулся к травке. А еще забыл утром выпить таблетки. Есть предчувствие кармы, которое настигает меня за все те разы, когда я был с кем-то излишне груб или недостаточно терпелив и заботлив.       - Д- давай… - голос так не кстати подрагивает – только это, я буду впервые на приеме…       Он прижимает ладони к моим щекам, улыбается, и кажется, именно в этот момент, я вижу в его глазах ту самую любовь, которую хотел увидеть все это время.       - Не волнуйся, Галлагер, я буду с тобой самым нежным.       Чувствую укол совести. Не хочу думать о том, что когда-либо сделал Микки больно во время секса. Рутина успокаивает, чтобы отвлечься от нежелательных мыслей и немного унять нервы, начинают скидывать одежду. Милкович не отстает, и вот я уже придавлен его горячим телом, чувствую как бешено колотится сердце в его груди. Он смотри мне в глаза еще секунду и склоняется ниже, снова целуя шею, и зализывая уже проступившие засосы.       Характерный щелчок крышки от тюбика со смазкой вызывает у меня нервный смешок.       - Ты ради меня даже смазку купил.       Он недовольно цокает языком и отвечает – его голос тоже дрожит. Ему волнительно и страшно не меньше, чем мне.       - Лучше завали, блять…       Прохладный гель скользит по коже и быстро нагревается от горячих пальцев Микки, он осторожно надавливает, преодолевая сопротивление сфинктера, и входит совсем немного, двумя пальцами. Ощущение новое, по началу не имеющее ничего общего с приятным.       Мик гладит мою ногу, от щиколотки к колену и обратно, медленно двигаясь внутри.       Его ритмичные движения вводят меня в подобие транса, я глубоко дышу, стараясь расслабиться.       Эти ощущения укачивают меня, уводя далеко от реальности, сужая мир до жадных пальцев внутри меня, до разгоряченного тела, придавливающего меня к земле, до самого желанного запаха в этом сраном мире – запаха тела Микки. Я не могу больше контролировать свое тело, оно мне больше не принадлежит, оно теперь принадлежит Мику, как и его мне. Сдерживать стоны становится бесполезно и бессмысленно, в отчаянном желании быть еще ближе, я насаживаюсь на чужие пальцы, и шепчу, как в бреду:       - Да трахни ты уже меня, наконец…       Милковичу и самому уже не терпится, он, похоже, и так слишком долго ждал этого момента. Напряженный член толкается внутрь моего взбудораженного тела, и я не сдерживаюсь, вцепляясь пальцами в сильные плечи, наверное, до синяков. От сдержанности Микки то же не остается и следа. Он протяжно стонет, от жара и узости, обхватывающей его член, от ощущения обладания. Движения неспешные и даже мягкие. Я быстро привыкаю, и мне становится мало. Толкаюсь бедрами навстречу, чтобы впустить его в себя еще глубже. Головка проходится по простате, и я, наконец, понимаю, ради чего это все. Глаза распахиваются, так широко, что, кажется, могу собирать ими чертовы звезды, летящие сейчас с чикагского неба. Воздуха не хватает, я рыба, выброшенная на берег, жадно открывающая рот – все впустую, вдохнуть не получается. Чужие плечи – единственное, за что я держусь сейчас в этой реальности. Накрывает сильнее любого прихода – мания, алкоголь, трава, прочая клубная дрянь – все меркнет на фоне этих ощущений. Собственный голос кажется чужим, звучащим со стороны:       - Микки, еще, я хочу еще…       Милкович стонет практически мне в ухо, я чувствую, как он дрожит, или это моя дрожь, а может, мы дрожим оба – в унисон. Он начинает с силой вколачиваться в меня, ударяясь бедрами о мои ягодицы. Каждый раз, когда он выходит почти полностью и вновь вбивается до основания, я, кажется, вижу рай. Время растворилось, не получается понять, сколько длилась эта сладкая агония, вечность или миг. Мой член, зажатый между нашими животами, пульсирует, и я кончаю, бурно, как впервые подрочивший подросток, заливая все вокруг. Меня трясет так, что зуб на зуб не попадает. Я не успеваю переварить собственный оргазм, и чувствую, что практически накрывает по новой. Пульсация внутри меня сменяется ощущением горячей наполненности, Мик толкается внутри, как в последний раз и изливается без остатка в мой так сладко ноющий зад. Онемевшие от долгого напряжения руки его больше не держат, он буквально падает на меня, и я обхватываю его руками, сжимаю до хруста ребер, точно желаю проникнуть между клетками его тела и раствориться, стать одним. Утыкаюсь носом в чужую шею, чувствую мокрые волосы на затылке, чувствую, как пульсирует артерия на шее. Чувствую счастье, боль, радость, любовь, опустошение и наполненность одновременно. Чувствую, как щиплет в глазах. Горячо и влажно. С трудом веря самому себе, тру глаза пальцами. Это что, слезы? Слезы от оргазма? Я про такое только байки в клубе слышал.       Меня абсолютно развезло и размазало. Я не хозяин себе, не контролирую ничего – чувства, мысли, собственный язык. Это пугает и пьянит. Это сделал со мной Микки. Надеюсь, ему было хоть раз также хорошо, как мне сегодня.       - Знаешь, я так боюсь, что потеряю тебя. – Слова слетают с моих губ быстрее, чем мое размытое сознание могло бы их остановить.       - Не потеряешь, я как бумеранг – всегда возвращаюсь. Знаешь, как там всю эту байду говорят: в болезни и здравии, в богатстве и бедности. – Шепот Мика обволакивает, дает веру, вселяет надежду.       Я понимаю, будет не просто. Будет еще до хуя всего – проблем испытаний, обид и боли. Но все ровно спрашиваю:       - До смерти?       - До смерти. – Эхом отзывается Микки, легко касаясь моих губ своими.       - Я люблю тебя, Микки Милкович.       - Я люблю тебя, Йен Галлагер.