Парень по соседству

      Он сидел перед тем кабинетом, казалось, вечность.       Отец ушел туда один, оставив сына дожидаться его в коридоре. Проходящие мимо люди бросали на него взгляды, полные сочувствия — действительно, сидеть перед моргом с бледным лицом означало лишь одно: в холодной камере хранения его ожидает труп родного человека. Они пришли на опознание, как и многие другие. Вот только зашли они самыми последними — отец все тянул время и, даже, поссорился с какой-то женщиной, которая истерично просила его пройти вперед, оставив её одну дожидаться своей очереди на опознание. Вот только отец был непреклонен — и женщина, недовольно поджав губы, зашла в морг, оставляя их двоих позади.       Из морга был другой выход — в коридор больничного отделения, где живо шныряли медсестры с докторами, где медленно передвигались пациенты с капельницами, приветливо улыбаясь друг другу, где кипела жизнь. Возвращаться в коридор, где сидели такие же люди, как и он, потерявшие своих друзей и близких показалось руководству больницы слишком жестоким испытанием. Немногие могли контролировать свои чувства — вмиг бросались в истерику, слезы и завывания. Как там говорил психолог по телеку? Первой стадией принятия было отрицание. Людей иногда выводили охранники, когда те бросались на патологоанатома с криками, что это вовсе не их родной человек, а какой-то другой, не тот, что еще утром улыбался им, желая удачи на работе, учебе. Их успокаивали на приеме у психолога, приводя в чувство и отправляя домой. Кому-то может показаться это милосердным со стороны начальства больницы, вот только куда милосерднее было бы дать пистолет, чтобы выветрить все мысли из своей головы.       Он сидел один, опершись локтями о свои колени, неотрывно смотря в пол больничного коридора. Он был стерильно чист и пах белизной. Было бы совестно наступать на него ногами, обутыми в черные кеды, где на подошве можно было заметить засохшую грязь, но он не думал об этом. В голове было непривычно пусто — будто закончились мысли, а думать о чем-то глобальном было попросту лень. Его глаза медленно закрывались и также медленно открывались, пытаясь сфокусироваться на шве плитки. Получалось откровенно плохо.       На его плечо легла рука. Это заставило его вздрогнуть и резко вскинуть голову. Над ним стоял его отец, уголки губ которого скорбно опустились вниз, а в глазах можно было увидеть влагу. Он выглядел посеревшим, будто всю его жизненную энергию высосали и не оставили не единой капли.        — Пошли, Джун, нам сказали, что труп можно будет забрать только через три дня. Они постараются быстрее, но, — он поджал губы, а голос задрожал. — Нужны исследования, пробы ДНК, зачем-то…       Джун его не слушал. Он лишь мог беспомощно наблюдать, как добродушный, но строгий мужчина за какие-то пятнадцать минут превратился в тень самого себя — сгорбленную фигуру со скорбными морщинами на лбу (и когда только появились?) и никак не мог помочь ни ему, ни самому себе. Отец еще долго что-то говорил, а после, мягко взяв под руку, заставив его подняться с насиженного места, повел в стационарный отдел. Палата 311 находилась на третьем этаже и имела комфортные условия для проживания пациентов. Об этом побеспокоился отец.       Когда они поднялись на третий этаж, они заметили небольшую группу полицейских, расположившихся на диванчиках в коридоре. Они о чем-то размеренно болтали, пока не заметили отца и сына. Один из них, чернокожий мужчина, окликнул отца.       — Сан Мин, — к ним подошел мужчина в фуражке, которую он тут же снял и прижал к груди. — Я соболезную твоей потере. Я понимаю, насколько это сложно. Вы вместе с Шином и Джуном должны быть сильными, — он кивнул подростку. — Я могу вам чем-то помочь?       Отец отрицательно покачал головой, приподнимая уголки губ в вежливой улыбке.       — Не стоит. Мне больше интересно, — он перекинул взгляд на толпу полицейских. — что здесь забыла полиция, Джереми?       На этих словах Джереми нахмурился и сжал губы в полоску.        — Мне приказали допросить Шина после пробуждения. Другие здесь по той же причине. Что прогнозируют доктора?       Сан Мин какое-то время помолчал, мрачно уставившись на своего сослуживца, а после тихо и коротко произнес:       — Он в коме.       — Мне очень жаль, — начал было извиняться Джереми, пока отцовская рука не легла на его плечо и крепко сжала.       — Это же не ты устроил теракт, — на этих словах Джун крупно вздрогнул и тихо выдохнул, пытаясь считать пальцы. От этого он успокаивался. Монотонный счет помогал ему обуздать появляющуюся истерику и привести себя в относительный порядок.       После непродолжительного диалога, они очутились напротив двери, ведущую в палату 311.       Сан Мин крепко сжал руку сына, успокаивая его и самого себя. Он даже попытался улыбнуться, но это получилось настолько плохо, что Джун чуть даже не рассмеялся от абсурдности всей ситуации. Это в некоторой степени его успокоило. Он побывает здесь впервые — после того злополучного инцидента он не видел своего брата и его состояния. Возможно, попытка успокоить со стороны отца была подготовкой к чему-то плохому. Джун зажмурился и покрутил головой, снимая наваждение — нет, с его братом все будет хорошо.              Палата пахла стерильностью. По маленькому телевизору, установленному на стене, напротив кровати пациента, показывали новости о новых найденных жертвах теракта. Солнце проникало в помещение сквозь алюминиевые шторки, оставляя свои следы на функциональной больничной койке, где спал пациент. Шина окружали многочисленные цветы и маленькие конвертики с пожеланием скорейшего выздоровления от его друзей. Это все принес Сан Мин, обзвонив всех друзей сына и собрав у желающих подарки и письма с пожеланиями. Медсестры шипели, что они загрязняют им стерильно чистое помещение, но отец был непреклонен: оставив эти цветы, он, как ни странно, будто морально поддерживал самого себя — эти цветы были знаком, что его сына ждут и любят, что ему есть куда возвращаться.       — Привет, сынок, ты не заскучал? — отец улыбнулся и подошел к больничной койке, взяв сына за рука. — Вот, твой непутевый братишка пришел, проведать тебя. Джун, поздоровайся с братом.       А Джун не мог отвести взгляд с обрубков нижних конечностей, где осталось совсем немного от ног, — они заканчивались где-то в середине бедра. От этого, Шин, который был выше его на полголовы, стал беспомощно маленьким.       Сан Мин увидев состояние своего сына лишь покачал головой, и взяв парня за плечи, увел его в коридор.        — Прости, что заставил смотреть тебя на это. Его нижнюю часть завалили обломки здания. Его самого пришлось ввести в медикаментозную кому, пока тот не восстановится. Он потерял слишком много крови, и врачи пошли на это, — ему не позволили договорить. Джун смахнул руки отца с плеч и пошел в противоположную от палаты сторону — на выход. Ему хотелось привести себя в чувство, считая пальцы.        «Раз, два, три, четыре, пять…»        «У него нет ног.»        «Раз, два, три, четыре…»        «Он не выживет.»        «Раз, два, три…»        «Его жизнь разрушена.»        «Раз, два…»        «Ничего уже не будет прежде.»

***

      Похороны в Японии проводит, по традиции, старший сын.       Джун остался единственным дееспособным сыном своей матери, отчего организация похорон легла на его плечи. Сан Мин в это время забывался в работе, иногда участвуя в принятии решений. Мужчина не выходил из своего кабинета круглые сутки, лишь изредка показываясь на обеде, где напрягал своим отстраненным взглядом. Отец объяснил свое поведение сложным расследованием, которое поручило ему начальство. Но Джун знал, что помимо работы, он горевал о своей жене — впрочем, что ему еще делать.       Джун строго подошел к оформлению похорон — все, вплоть до цветов, было куплено им за короткое время. Договор с буддийским храмом об отпевании умершей, приглашение гостей на поминки и оплата кремации. В Америке невозможно было найти все ритуальные атрибуты, которыми располагает Япония. Родители Юки Канао отвергли свою дочь за брак с корейцем, поэтому участвовать в похоронах их не пригласили. Но, к счастью, в Америке все же существуют ритуальные услуги, профилирующие для буддистов.       Джун с неудовольствием наблюдал за тем, как работники ритуального бюро забирают из морга тело его матери для подготовки к погребению. Все делалось под строгим надзором сына и мужа умершей. Джун самостоятельно уложил в кровать рядом с её любимыми розовыми гвоздиками. Ароматизированная свеча была освещена в местном буддийском храме и стояла на прикроватной тумбе рядом с умершей.       Джун издали наблюдал за тем, как Юки наносили последний в её жизни макияж и облачали в темное кимоно. В его руках звенели шесть йен*, которые он собрался отдать матери, чтобы та смогла переплыть через реку мертвых. Это был частью погребальной процессии и очень важной. Отец стоял рядом, но не участвовал в этом — ему претило, то, что его жену хоронили по японским традициям. Он хотел сам провести похороны, но в последней воле умершей было сказано, чтобы погребение было как в её родной стране.       Отпевание прошло быстро — Джун воскурил ладан** над своей матерью, в последний раз смотря на неё. Непривычная бледность, аккуратно собранные в слабую косу волосы и худощавое телосложение. На её лице читалась безмятежность — она ни о чем не горевала и не сожалела ни о чем. Она уходила из этого мира с чистой головой и добрыми помыслами — этого было достаточно, чтобы отпустить. Но Джун так и не смог этого сделать — он хватался за все, что он помнил о своей матери.       Она любила цветы, но не могла завести собственную оранжерею из-за отсутствия теплицы. Она часто жаловалась на это мужу, который традиционно устало выдыхал и обещал ей, что к концу года он построит ей теплицу, и весной она вволю повозится с её любимыми цветочками. Женщина тогда радостно восклицала о том, что в её теплице будут расти необыкновенные лилии, строгие синие незабудки и нежные азалии.       Ким Сан Мин не успел построить ей эту чертову теплицу.       Она любила длинные волосы своего мужа, заботливо заплетая их в косу или делая другие прически. Тетя со смехом рассказывала маленькому Джуну, что Юки всегда портила её кукол — забирая их, она практиковалась на них в прическах, и волосы, к сожалению, приходилось отрезать. Тогда Джун поставил перед собой задачу отрастить волосы.       Подросток растерянно провел рукой по коротким волосам сзади. Он состриг волосы, оставляя передние пряди длинными. Отец только понятливо кивнул, когда он вышел на следующее утро с новой прической. И от этого становилось только хуже. Быть может, он предал воспоминания о матери, когда отрезал себе волосы в каком-то минутном порыве? А может быть, он избавился от большой ноши в виде воспоминания?       Она любила азиатскую культуру — её приводило в восторг от истории своей страны, от тамошних легенд и традиций. Юки могла долго щебетать об этом за семейном ужином, пока Шин, смеясь, не прервет её какой-нибудь своей глупой выходкой, отчего даже на лице отца появлялась улыбка.       И теперь, её последний путь в страну мертвых — Ёми*** с шестью йенами в руках и безмятежностью на лице ознаменовался воспеванием её священником.       Юки Канао не заслуживала того, чтобы быть забытой.

***

      Захламленное помещение, казалось, пропиталось пылью.       Джун удивленно присвистнул. Картонные коробки опасно свисали, образуя большую гору.       На полках стояли японские книги. Когда-то Джун читал их взахлеб, потом пересказывая матери. Вот виделся корешок «Похвала тени» Дзюнитиро Танидзаки, рядом с ним стоял сборник рассказов Рюноске Акутагавы. Недочитанный им роман «Исповедь маски» был потрепан. На его собственное удивление, стоило ему взять книгу в руки, как страницы полетели в разные стороны, оставив у него в руках лишь твердый переплет. Он с тихим вздохом опустился, чтобы собрать упавшие страницы, как заметил небольшую открытую коробку. Не сумев сдержать любопытства, он открыл её. Внутри оказалась небольшая стопка самоучителей по корейскому языку.       Джун помнил, как отец рассказывал ему с братом, как мама готовилась к встрече с родителями своего жениха и учила фразы на корейском, чтобы не ударить лицом в грязь. Она ужасно волновалась, ведь думала, что её не примут из-за её происхождения. На встрече она страшно заикалась и смешно пыталась объясниться на корейском, пока дедушка и бабушка со смехом успокоили свою будущую невестку и сказали, что ничего не имеют против неё, да и сами они неплохо знают японский. Сан Мин тогда с щемящим восторгом рассказывал, что после мама преобразилась и стала так бегло щебетать на японском, обсуждая с его родителями разные эссе японских писателей, а он не поспевал за их диалогом, пытаясь узнать у матери, о чем они там разговаривают на японском.       После шли маленькие книги размером с ладонь в твердых переплетах. Открыв одну из них Джун с удивлением, обнаружил японскую детскую сказку «Ведьма с горы Тёфукуяма». Аккуратным маминым почерком на разноцветных стикерах было написано на корейском перевод некоторых сложных слов и смешные заметки.

»…живет на вершине горы ведьма-ямамба, страшная-престрашная…»

И дальше шла заметка: «а помнишь нашу соседку — миссис лэнгли, она же постоянно на нас стучала полицейским, когда мы вечеринки закатывали, хехе. я думала, она нас ненавидит. а потом, когда переезжать собирались пришла к нам с пирогом и со слезами на глазах. мы тогда все переплакались, хихи» и рядом был маленький улыбающийся смайлик.

» — Слушайте меня, людишки! — прогрохотал он. — Это я, хозяйка горы Тёфукуяма! Беда у меня стряслась: родила я вчера ребенка, а кормить его нечем! Вот я хочу, чтобы вы мне на гору лепешек-моти, да побольше, а не то умрет мой сыночек!»

А после мамин аккуратный почерк: «это же я! когда шин должен был родиться. помнишь, ты мне тогда готовил моти с клубничкой? я ведь постоянно кричала: «я хочу моти, нечем мне своего ребенка кормить. дайте мне моти, не то умрет мой сыночек от голода!», а ты носился за моти и доставал из холодильника заготовки, хихи» и неизменный улыбающийся смайлик.

»…Глядь — встал из угла детина ростом с большой камень валун, выбежал из пещеры и в ту же минуту назад вернулся — моти принес.»

«а ведь я думала, что наш ребеночек такой же будет. через несколько месяцев уже ходить будет, да и проблем не будет. но шин оказался характером в тебя — упертый, как баран и бунтарь маленький, весь в тебя, тц. вот мы хлебнули родительского счастья. надеюсь, мой второй ребенок пойдет в меня.»

»…Подружились они с ведьмой-ямамбой и не боялись больше на гору Тёфукуяма подниматься. А ямамба в благодарность стала людей от бед и напастей всяких защищать. Перестали люди в той деревне болеть. Сказывают даже, что дети там никогда не кашляли.»

«надеюсь, наши дети тоже никогда не будут кашлять! а если и будут, то будут быстро выздоравливать! ведь мы об этом точно позаботимся — наши дети будут самыми счастливыми. а когда дети не болеют? правильно, летом! июнь, июль и август! хм, может быть назовем своего второго ребенка Джун (имя было написано на английском и обведено несколько раз)? а что, малыш — летний месяц, звучит! а если его еще и в июне родить, хихи! тогда скажу ему (или ей), что он был рожден в честь своего дня рождения, а не из-за тупоголовой мамаши, которая решила, что если назовет ребенка летним месяцем, то он не будет болеть.»       Джун прикрыл глаза рукой, пытаясь скрыть от самого себя выступившие слезы. Ему вдруг стало так тоскливо на душе, что на какое-то мгновение сердце сжалось до размера атома. Боль в груди заставила его мелко задрожать. Он без сил шлепнулся на пол, прижимая худые колени к себе, утыкаясь в них.       С чердака доносились еле слышимые всхлипы.