Слаще мёда

Габриэль Агрест был неизлечимо болен собственными чувствами. Лайла поняла это, едва увидев отца Адриана вживую: потухший взгляд, в котором мелькают сумасшедшие искры; резкие движения вместе с равнодушным глубоким голосом; привычка носить одну и ту же одежду что на работе, что дома, что на какие-либо встречи. Габриэль словно жил в другом, вымышленном мире, а связь с реальностью поддерживал постольку-поскольку. Он мало ел, — за весь ужин едва ли ополовинил свою тарелку, — мало говорил и совсем не интересовался происходящим вокруг. Из подобного забытья его немного мог вывести голос Адриана; когда же Габриэль смотрел на своего сына, то в глазах мужчины Лайла видела боль Куренай, когда та потеряла мужа. Эмили Агрест пропала, — пропала! Не умерла, Лайла проверяла официальные документы; благословите, всеблагие боги, Интернет! — более четырёх лет назад, однако скорбь Габриэля с течением времени совсем не уменьшилась. Адриан говорил, что из затяжной депрессии отца вывела его помощница Натали. Она была его опорой после смерти жены: взяла в свои руки бизнес, управление особняком, воспитание Адриана… даже кормила Габриэля, когда тот начал отказываться от еды. Если бы не Натали, то Агрест-старший, скорее всего, ушёл бы вслед за женой. Его бы не остановила ни любимая работа, ни сын, ни чувства помощницы… ничего бы не остановило. Лайла не могла его в этом винить. У Габриэля не было умений клана Яманака, он не знал, как выбраться из болота своих чувств. В итоге, чтобы не утонуть окончательно, он их просто отрезал. Иногда такое решение кажется единственно верным, но на деле не приносит ничего, кроме боли окружающим. Так и становятся психопатами. Один из способов, который Ино не раз видела среди шиноби. Обычно после диагностирования психопатии травмированного ниндзя начинали посылать на одиночные дальние миссии, где процент выживаемости стремился к нулю. Некоторые умудрялись сходить на несколько подобных заданий, прежде чем их имена появлялись на Камне Памяти. Но здесь была мирная вселенная, без привычной Лайле крови и жестокости. Бражник казался перезревшим одуванчиком: только тронь, и разлетится пухом под грузом собственного несчастья. Бедный человек. Лайла, хоть его и жалела, но не забывала об опасности, которую этот человек нёс Адриану: одно слово, и будущий муж Росси может уехать в любую другую страну. Прощайте тогда, рыжие небеса и мечты о космической Одиссее. А этого она ну никак не могла допустить. В особняк Агрестов Лайла вошла парой минут позже семи. В холле дома её встречал Адриан, которому Росси при объятии незаметно передала кольцо Плагга. Хоть парень и отдал Талисман с лёгким сердцем, а всё равно нервничал без него; фигура Плагга в сознании парня медленно, но верно заменяла собой Габриэля. — Отец недоволен, — пробормотал Адриан Лайле на ухо во время их короткой близости. Росси кивнула, но комментировать ничего не стала: люди с проблемами Габриэля всегда и всем были недовольны. Ничего удивительного, что опоздание на званый ужин его раздражало; по мнению Агреста-старшего, он снисходил к девушке своего сына и уделял ей, ничтожной, драгоценные минуты своей жизни. Другие жизни его не интересовали совершенно. Только своя и, возможно, пропавшей жены. Даже Адриан мог стать разменной монетой при достижении неясной пока цели… но это если Лайла права, и Габриэль на самом деле является Бражником. Лайла даже думать не хотела, какой вариант бы её устроил. С одной стороны, если Габриэль — Бражник, то остаётся только узнать, что у него за Талисман и как его выкрасть. Удобно, как ни посмотри. С другой, если парижское зло живёт с Котом Нуаром под боком, то это принесёт кучу проблем по устранению первого. Надо ведь не только убить, — это всегда легко, если так подумать, — а ещё и минимизировать нежелательные последствия… Если же Габриэль не Бражник, а просто подходит по диагнозу, то это сулит другие проблемы. К примеру, тогда Лайле придётся туго; потребуется много ресурсов, чтобы найти настоящего мотылька. При этом она может быть более или менее спокойна за будущее Адриана… и всё равно, ей придётся решать проблему Габриэля, так или иначе. Неприятно. И ведь мозги Агресту-старшему не перепрошьёшь: это мадам Аманда ушла в добровольное отшельничество, так что выпадание из жизни никого и не удивило; у Габриэля же был как минимум Адриан, как максимум — Натали и Горилла. А ещё прислуга в доме, которой надо зарплату платить. Да и весь модельный мир впридачу… Лайла точно знала, что месье Агрест, несмотря на всю свою нелюдимость, регулярно выпускает в продажу то одну, то другую модель. Вещи мэтра Парижской моды стоили баснословные деньги, потому что были уникальны. Значит, никакой перепрошивки. Нужно искать другие варианты. …влюбить его в себя, что ли? Хотя вряд ли это выйдет: во-первых, Лайла сейчас не обладала телом и харизмой Ино, ей было всего-то гражданские шестнадцать, здесь на таких взрослые мужчины смотрели редко; во-вторых, Габриэль мог слишком зафиксироваться на пропавшей, — не мёртвой! — жене, чтобы обращать внимание на кого-то другого в сексуально-любовном плане; в-третьих, вряд ли эти телодвижения поймёт Адриан, даже если ему всё объяснить. Ужин накрыли в столовой. Адриан рассказывал, что они с отцом всегда здесь ели, и огромное помещение давило на Агреста-младшего своим холодом и размерами. Стол был длинным и пустым, рассчитанным на двенадцать человек; втроём здесь было неуютно и пусто. Стол — ещё одно напоминание о прошлой жизни, когда Эмили была жива. Они с Габриэлем хотели большую семью, не меньше трёх детей. Однако после рождения Адриана у мадам Агрест начались проблемы со здоровьем, и с этой идеей пришлось попрощаться. Адриан очень хотел бы брата или сестру, но — не судьба. Было бы логично и правильно избавиться от такого длинного и бесполезного стола. Он занимал место, удручал одним своим внешним видом и напоминал о несбыточном. Но ведь за мечты о невозможном прошлом и цеплялся Габриэль, так что стол оставался символом привязанности к тому, что давно стоило бы отпустить. Блюд было много, приборов — нет. Лайла поначалу думала, что выложат кучу вилочек-ложечек, однако этого не произошло; прислуга просто собирала использованные приборы и приносила новые во время перемены блюд. Еда оказалась простой и полезной; Адриан не один раз в разговорах упоминал, что после смерти матери у Габриэля развились большие проблемы с пищеварением. Может, он ещё и поэтому такой кислый. Никто не может чувствовать себя хорошо, если у него рези в животе, а изжога раздирает глотку, в этом Лайла была уверена. Они с Габриэлем во время ужина изучали друг друга. Лайла следила за его движениями, отмечая повторяющиеся: как одна рука потирает другую; как Габриэль наклоняется вперёд, когда что-то говорит; как он то и дело касается шейного платка, а потом отдёргивает руку, словно о чём-то вспоминая. Плагг не мог рассказать о личности Бражника, однако у квами не было запрета на описание Камня Чудес: — Брошь. Обычно имитирует бабочку. Камень в центре, крылья из ткани, металла или бисера. Один раз это была деревянная брошка, которую носительница использовала вместо заколки для волос. Лайла, отстукивающая тогда финальный ритм по грудной клетке мадам Аманды, внимательно слушала. Программирование завершилось, оставалось только вернуть женщину к нормальной жизни. — Внешний вид меняется? Котёнок фыркнул. — Внешний вид всегда меняется, от носителя к носителю. Кольцо Кота Нуара было кольцом, круглой серьгой, пирсингом, кольцом на шею в африканском племени и даже… кхм. Неприятные воспоминания, да. — У тебя сохраняется вид кольца, но меняется размер. У мотылька, значит, сохраняется форма бабочки… — И способ крепления, типа как на булавку. Сейчас, насколько я понял, это брошь, и Бражник её носит на шее. — Понял? Как именно? — В моменты синхронизации Талисман, где бы он ни находился, выходит на поверхность и становится видим. Кольцо Кота, серьги Ледибаг, брошь Бражника. Лайла тогда хмыкнула и не стала спрашивать, как же выглядел Камень Чудес Плагга, когда имел вид пирсинга или недоговорённого «даже». Хотя любопытство раздирало. То, что Габриэль то и дело тянулся к шейному платку, — а ведь именно на шее Бражник и носил свой Камень Чудес, — было ещё одним кирпичиком к домику уверенности Лайлы. Не сто процентов, но очень, очень близко. Габриэль не спрашивал о том, как Лайла и Адриан начали встречаться. Не задавал вопросов о дальнейших планах. Не интересовался школьными успехами и настоящим. Вместо этого он смотрел на Лайлу светло-серыми глазами и очень редко моргал. Адриан пытался заполнить эту тишину; по-хорошему, волновала она только его, ведь ни Габриэль, ни Лайла не испытывали от длинных разговорных пауз никакого дискомфорта. Габриэлю просто было всё равно; Ино частенько зазывала на традиционные чаепития глав других кланов Конохи, где подобное молчание, — тягостное, тяжёлое, сложное, — было чем-то естественным, ожидаемым. Редко кто приходил в дом главного мозгоправа деревни с лёгким сердцем или просто для того, чтобы насладиться знаменитыми чайными сборами. Тем ценнее была для Ино её дружба. Четыре девушки, с которыми она разделила сакадзукигото; Шикамару и Чоуджи, её дорогие товарищи по команде; неугомонный Наруто, неспособный просидеть и минуту спокойно; Куренай, с которой можно было разделить и радость, и горе; друзья из других деревень, с которыми она могла не видеться годами и даже десятилетиями… Молчание — это что-то естественное для менталитета, который в этом мире называли «японским». У Габриэля не вышло создать гнетущую атмосферу. Разве что для своего сына. Бедный Адриан, никогда о нём отец не думает. Равнодушие и мягкие улыбки Лайлы раздражали хозяина дома; она видела это по углублённому дыханию, замечала в чуть нахмурённых бровях, читала по поджатым губам. Адриан, чуткий, как заяц зимой, улавливал эти вибрации чужого настроения, а от того начинал ещё больше нервничать. Габриэль тоже. Лайла не действовала так, как он привык. Он не видел, чтобы его действия помогали; не было того эффекта от его редких слов и жестов, к которым он привык. План, — неосознаваемый, больше похожий на простое желание выдворить неугодного человека прочь из дома, — проваливался. Психопат заводился: что-то шло не так, как ему того хотелось. Габриэль начал чаще касаться шейного платка. Адриан едва мог есть. Лайла улыбалась, говорила тихо и ласково, выбирая те моменты, когда сказать что-то хотел отец её будущего мужа. Перебивала, но так, чтобы не за что было упрекнуть. Выводила из себя. В итоге, не дождавшись конца ужина, Габриэль встал из-за стола. Коротко и совершенно неискренне извинившись, он захотел уйти. Лайла взглянула на Агреста-старшего и улыбнулась — сладко-сладко, тягуче, как мёд. Глаза у Габриэля выцвели, из серых становясь практически белыми. Две чёрных точки зрачков впились в фигуру Лайлы, словно желая пронзить её насквозь. У них не выходило: Росси была водой, и эти взгляды проходили насквозь, не задевая ни её тела, ни самолюбия. Когда отец ушёл, Адриан попытался извиняться. Заламывал пальцы, хмурился почти как Габриэль и выглядел абсолютно несчастным. Лайла заставила его замолчать. Так, как могла только заставить жена своего мужа. Этот поцелуй был очень сладким. Намного слаще мёда.

***

Акума высвобождала самые грязные и отвратительные порывы души. Облекала их в красивую форму, наделяла нечеловеческой силой и позволяла распространять эту грязь в миру с их помощью. Проклятые бабочки Бражника летели, ведомые запахом сильных эмоций. Однако к Лайле чёрный мотылёк заявился, когда в голове девушки был полнейший штиль — во время медитации. Она вспоминала прошлую жизнь. То, какой была Ино, почему она такой стала. Прошлые мысли, стремления, друзей и семью… отца. Эти воспоминания не приносили ей удовольствия или дискомфорта, они просто были; в них Лайла искала способ, как можно избавиться от Бражника, не выкрадывая его из особняка и не убивая. Были бы у неё силы шиноби… но их не было. Лайла листала свои-чужие воспоминания, как старую книгу. Просматривала сцены, словно вчитываясь в расплывающиеся от времени буквы. Смотрела на лицо отца, которого когда-то любила до умопомрачения. Как давно это было… и как глупо он тогда погиб. Любая смерть, любая война для Ино была глупой. Зачем убивать, если можно просто чуть-чуть подправить сознание? Хотя ведь Тоби-Обито этого и хотел — исправление сознания. Массовую иллюзию. Ино с Иноичи сидели на веранде. Чай давно остыл, подступал сезон дождей, в воздухе пахло холодом и сыростью. Дерево в саду сбрасывало зелёные листья, и те кружились, подхваченные слабым потоком воздуха. Разговор был неприятным, Лайла это помнила. И возник почти из пустоты: Ино тогда спросила: что нужно сделать, чтобы тебя не посылали на миссии по зачистке? Она правда не любила убийства. Поэтому отец, чуть помявшись, признался: на зачистку никогда не посылают медовых куноичи — профиль не тот. Тогда как даже дознаватель и менталист может попасть в боевую команду, особенно если нет полной комплектации вооружённых сил. Как было после нападения Орочимару. — Дело в том, что их берегут. Медовых куноичи нельзя просто «натренировать», — её отец устало потёр глаза. — Сколько бы отдел психологических манипуляций ни пытался, в итоге выходят только бабочки-однодневки. Слишком много тратилось усилий, чтобы получить медовую для одной-единственной миссии. Тем более не по профилю. — Значит, медовых не тренируют? — Ино нахмурилась. — Нет. Они выбирают этот путь сами. Но, Ино… то, что они не убивают, не значит, что им самим приходится легко. Лайла моргнула. Отец продолжал говорить: про миссии, про опасность, про насилие и секс без желания. Однако она этого не помнила; маленькая Ино сидела рядом с Иноичи и смотрела на облетающие листья с дерева в саду. На лице у неё было выражение решимости и понимания собственного пути. Росси хмыкнула. Надо же. Всю жизнь она считала, что именно отец подтолкнул её к становлению медовой. А он, оказывается, долго её от этого отговаривал. Память… слаба. Однако, не будь у неё подготовки медовой куноичи, разве смогла бы она с той же лёгкостью манипулировать силами чёрной бабочки, что села на её колено?

***

— Акума — это чёрная бабочка, из-за которой у нас огромные проблемы, — говорил Адриан. — Акума — это опасность, — соглашалась с ним Ледибаг в интервью, — прежде всего для тех, кто не умеет управлять своими эмоциями. «Акума — это существо неясной природы, которое наделяет тебя силами», — писали на Ледиблоге. Для Лайлы акума стала крючком, подцепившим её сознание и утянувшим разум в тоннель ченнелинга. Она ощутила себя, — настоящую себя, такую, какой она была в чертогах Шинигами; не тело или сборище привычек, а чистый, ничем не ограниченный разум, — и рядом с собой ощутила также чужое присутствие. Чужое сознание. Это была почти привычка: соединившись с другим разумом, Лайла, в одно мгновение обволокла его собственной энергией и заключила в сферу-ловушку: ни одной мысли, ни одного грана энергии, ни одного проявления чужой идентичности через этот заслон не пройдёт. И только сделав это, Лайла вспомнила, что чакры у неё больше не было. Силам Бражника это, видимо, не мешало. Главный закон ментальных техник: они всегда обоюдные. Если лезешь кому-то в разум, то нужно быть готовым, что он может сопротивляться. Лайла осмотрелась в тоннеле ченнелинга. Привычные голубые и зелёные разводы, сзади — её тело, спереди — пристанище чужого разума, который сейчас в ловушке сферы. Хмыкнув, Лайла взяла этот шарик и сжала в ладони. Если сдавить посильнее, то он лопнет. И не будет у Адриана родителя. Тоннель ченнелинга сложится, Лайла вернётся в своё тело. Но, раз уж такое дело, что силы Бражника настолько похожи на способности клана Яманака… можно попробовать поступить по-другому. Она пошла вперёд, в храм чужого духа. Когда её сознание заняло мужское тело, Лайле потребовалось всего мгновение, чтобы определить другой центр тяжести. Было бы странно, упади она… Хотя этого бы никто не увидел. Лайла была одна, — Габриэль был один, — в тёмном помещении. Пахло здесь сыростью и теми же запахами, что и в доме Адриана; значит, они в подвальном помещении. Единственный источник освещения — огромное круглое окно впереди на приличной высоте. Оглядевшись по сторонам, Лайла заметила вдалеке кучу букетов и саркофаг. И пошла к нему. — Ну как я и думала, — хмыкнула куноичи, смотря на застывшее лицо Эмили Агрест. Женщина была жива, но лишь условно: Лайла не чувствовала в ней ни крупицы разума. Просто тело, которое заставляют дышать, не больше. Технологиями или магией — не так важно. Души в Эмили точно не было. Лайла поднесла руку к стеклу, но коснуться его так и не решилась. Вместо этого она сняла брошь в виде бабочки, приколотую на костюм Габриэля на шее. Тотчас во вспышке фиолетового цвета перед ней появилось странное существо: вроде бы мотылёк, но какой-то игрушечный, словно ненастоящий. Большая голова с нарисованным завитком на лбу, фиолетовые глаза, крылышки. Квами. — Ты не мастер, — сразу же сказал он, испуганно округляя и без этого огромные глаза. — Меня зовут Лайла, — сказала она голосом Габриэля. — Он хотел оживить жену? — Да. Но это невозможно! Опасно! Слишком… Вселенной не будет! Всё может повернуться совсем по-другому, история будет переписана, этого нельзя допустить! — Значит, мы этого не допустим, — просто сказала Лайла. — Тем более, уничтожение Вселенной явно не входит в мои планы. Я здесь только начала обживаться, знаешь ли. Она ещё раз посмотрела на саркофаг и покачала головой. Бедный Габриэль. Просто не справился… это может с каждым произойти. — Что… что вы будете делать, Лайла? — робко спросил квами мотылька. Ну, мысли у неё были. Да и возможности тоже: энергия мотылька оказалась настолько похожа на родную стихию Инь, что Лайла даже ощутила нечто вроде ностальгии. Да и переписывать сознание изнутри всегда было намного проще, чем пытаться что-то поменять, будучи снаружи.