Эксперимент

      Встреча в номере гостиницы под покровом вечерних сумерек всегда навевает отдалённым намеком на пошлость, будь то событие реальное или кинематографичное. В обществе остро приелось распознавать в подобных местах идеальный антураж для любовников, извращенцев, и случайных знакомых, решившихся на грязное деяние под воздействием алкоголя, резкого всплеска адреналина. Дазай трезв, но отчего-то именно он сейчас стоит у двери, с чрезмерным интересом разглядывая золотистые цифры на уровне собственного лица, и пытается не рассмеяться над комичностью судьбы, решившейся позабавить его таким странным способом. Нумерация «13» кажется вовсе не случайностью. Он, воистину, прибыл в пристанище Дьявола.       И это совершенно не то место, где он должен находиться. Ему даже нельзя здесь быть, по многим причинам, которые мигают в подсознании красными лампочками, предвещая угрозу. Дазай бы и не пришёл, но вот только во время последней встречи мрачная фигура напротив тонко намекнула ему — можно. Разрешение, одновременно унижающее и возносящее к небесам, дарующее жажду власти, ударяющее в голову желанием покорить Олимп, поравняться с Богами. Как тут устоишь? Ради этого можно многое вытерпеть, даже столь «грязное» по атмосфере пространство коридора.       Вокруг довольно шумно, учитывая, что в соседнем номере уже вовсю развлекаются, ритмично постукивая уголками кровати по стене, а совсем рядом две молодые девушки без остановки хохочут, лапая и целуя друг друга находу. Путь до постели занимает у них слишком много времени, которое юные леди, по-видимому, не желают тратить в пустую, мило беседуя на привычные дамские темы. Куда больше каждую из них влечёт к изучению стройного тела спутницы, его изгибов, талии и нежной кожи, пропахшей цветочными духами. Если через несколько минут и сам Дазай сможет позволить себе изучить интересующий его объект тактильным образом — вечер пройдёт просто превосходно. Мысль «развернуться и уйти восвояси», пульсирующая на окраине здравого рассудка, мудра, но отвратительно скучна. Он скуку ненавидит, готов хоть руку в глотку просунуть, лишь бы вытащить на свет отвратительный ком пыли и спутанных нитей, затерявшийся на полпути — недосказанность, те самые слова, требующие свободы, умоляющие обладателя позволить им быть услышанными одним конкретным существом, которого язык человеком назвать не повернётся. Да, Дазаю никогда не было настолько любопытно, настолько остро необходимо перейти черту приличия. К чему вообще манеры в забытом Богом месте, на окраине города, в столь поздний час? В тяжёлой голове сейчас полнейшая ахинея, мешанина из представления всевозможных действий и их исходов, один из которых вызывает улыбку на бледном лице. Улыбку победителя.       Ведь это игра, это чёртова партия в шахматы. На доске главенствуют, сражаются два короля, но ни один из них не двигается, не покидает своего места, полагаясь лишь на верность окружающих фигур и собственную одарённость, умело рассчитанные комбинации. Быть уверенным в исходе, в их уникальном случае, — половина победы. Нельзя ему сейчас уйти.       Дверь поддается рукам беспрекословно, распахиваясь и пропуская. Её никто не запирал.       Мрачность, пропитавшая комнату грузом тяжёлого, спёртого воздуха, оседает на плечах, придавливая подошву ботинок в пол. Словно, оставаясь на расстоянии, ему вновь запрещают подходить слишком близко, вызывая лишь умело запрятанную поглубже вспышку ярости, растекающуюся то ли по венам, то ли просто вдоль кожи изнутри раскалённой лавой. — Думал, ты там ещё несколько часов простоишь. Я чувствовал твою неуверенность сквозь древесину двери. — мужчина у окна не оборачивается ни на лёгкий скрип, ни на звук постороннего глубокого дыхания, безразлично продолжая изучать стену противоположной многоэтажки, будто та может поведать обо всех секретах бренного мира. — Неприлично так опаздывать на встречу, Дазай. Особенно, если на эту встречу тебя никто не приглашал, но ты, вопреки всему, решил явиться, тем самым поставив хозяина в неловкое положение.       На заявление, пропитанное то ли издёвкой, то ли действительным недовольством остаётся лишь театрально взмахнуть руками. Стоило только войти, а их импровизированный спектакль уже принял обороты, во всю погружая актёров в водоворот лукавства. Остаётся лишь пытаться прочесть в чужом взгляде намёк: игра это или чистые, неподдельные эмоции.       Невероятно просто и сложно одновременно. Осаму умеет читать людей, точно перед ним не тела, а открытые книги, он привык искать ответы в чертах, прищурах, ухмылках и попытках их скрыть, но что делать, когда напротив тебя такой же умелый чтец, изучивший текст наперёд? Любое действие может стать последним, а случайно брошенная фраза привести к летальному исходу.       Несколько шагов навстречу даются непозволительно трудно, напоминая хождение по свежезалитому бетону, что не успел высохнуть, и теперь так и тянет поглубже, намереваясь запачкать новую обувь.       Достоевский, сжалившись, и оказав оппоненту великую честь, оглядывается, и в лице его невозможно рассмотреть ровным счётом ничего. Оно — маска, пустая маска, словно и недоделанная ещё, только начатая. Что говорить о взгляде, по которому ясно лишь, что его обладатель долгое время держится на ногах без сна? Дазай заранее знает — чёртов Демон скроет каждую мысль, каждую эмоцию, и ни одна чёрточка не дрогнет на его худом лице. — Торопишь события, Фёдор. Прости, но по моим расчётам, в неловкое положение я поставлю тебя как минимум через пятнадцать минут. — карие глаза бегло изучают небольшой номер, замирая на самом интересном атрибуте сегодняшнего вечера. И это даже не кровать.       На поверхности кофейного столика мирно дожидается своего часа доска в бело-чёрную клетку, переливаясь в тусклом освещении гранями тончайшего хрусталя и золотистой каймой рисунка вдоль краёв. Фигуры, уже занявшие свои позиции, прозрачны и хрупки, сквозь них виден узор местами выцветших обоев, дешёвый вид коих унизителен в своей простоте. Красота, подобная этому шахматному шедевру, должна храниться в музее, за гладью стекла, дабы никто не вздумал коснуться сия творения руками. Даже Осаму, привыкший к роскошным вещам после долгих лет службы Портовой Мафии, выдающей своим верным сотрудникам невероятной щедрости гонорары, едва сдерживает восхищённый вздох. — Твои намёки извращённы, знаешь ли. — Не любишь извращения? — медленный взгляд в сторону. Тонкая бровь игриво приподнимается, демонстрируя, что Дазай нынче в кокетливом расположении духа, и ожидать от него сдержанности даже и не стоит. — Не люблю сквернословия и развязность в поведении. — крючковатые пальцы невесомо касаются пиков крохотных пешек, сбивая одну из них с соответствующим глухим стуком. — Сыграешь со мной?       Спину покрывает волной мурашек, пробирающихся к шее, и это немного щекотно. Сдержать улыбку невозможно, но Дазай пока и не намерен делать этого. — Мы уже играем. — голос обманчиво-безобиден. Так и льётся сплошным карамельным сиропом, оседая приторной сладостью на кончике языка. — Стартовым ходом была попытка покончить со мной при первой же встрече с глазу на глаз. Ай, как же грязно и некрасиво пускать пулю в малознакомого человека. Тебе не кажется это развязным проведением, а, Фёдор? — он бездумно щёлкает по чёрной пешке, позволяя ей упасть следом за своей белой соперницей. — Я пришёл сюда, и это было моим ответным ходом. — очерчивает пальцем край доски, в миг меняя интонацию на чуть более резкую. — Чем ты можешь ответить? Стой, молчи! Ты уже ответил. Дал мне намёк, всего лишь призрачный намёк на то, где искать тебя. Ты подставил меня, Фёдор, соблазнил на бессмысленный ход, и теперь я на твоей территории. Мои фигуры в опасности.       Достоевский удовлетворённо кивает, довольный наблюдательностью противника. Шаг по направлению ближе — их локти теперь соприкасаются, а лица настолько близко, что можно разглядеть всё. То есть — толком ничего. Лишь красоту фасада, бледность кожи, контуры носа и губ, мрачный оттенок радужки и длину ресниц, но что внутри, какие секреты таятся в глубине глаз напротив — загадка. Возможно, самая сложная в их жизни. Разгадать её означает лишить себя удовольствия от игры. Чувствуется острая необходимость растягивать момент, тянуть минуты, превращать их в часы или даже недели. Эта партия в шахматы длиной в жизнь первого, кто погибнет.       Очередной взмах руки вынуждает белую пешку завершить свой путь, гордо принимая участь выбывшей из партии. Достоевский с неким трепетом следит за ней, произнося чётко и уверенно, словно отдавая приказ: — Ходи.       И Дазай отчего-то совершенно спокойно приказ выполняет, не ощущая при этом ни унижения, ни разочарования, лишь восторг. Ему хватает секунды на то, чтобы крепко сжать пальцы на тонкой шее Фёдора и одним резким выпадом вперёд прижать его хрупкое на вид тело к столу, вынуждая упереться бёдрами в край, вырывая из чужих лёгких чуть более громкий вздох. Один только вздох, и более ничем тот не выдаёт своих подлинных ощущений, только прищуривается слегка, беззлобно бормоча: — Это всё? — А ты хочешь большего? — неосознанно встряхнув бездвижную фигуру, Осаму наклоняется к лицу, цедя сквозь зубы, не испытывая при этом и толики гнева: — Хочешь, чтобы я придушил тебя? Или шею свернул в ответ на ту пулю? Это будет вполне себе справедливо.       В фиалковых глазах на секунду что-то вспыхивает, тут же отступая на задний план. Тонкие губы Достоевского внезапно изгибает вполне себе очаровательная, если не сказать соблазнительная улыбка. — Хочешь поиграться с моей жизнью? — хрип, смешавшийся с привычным тембром голоса, придаёт его словам нечто невероятно возбуждающее. — Я совсем не против. Можешь сжать горло сильнее. Да, давай, сожми сильнее. Я ведь разрешил.       От отчаяния Дазаю действительно хочется вскрикнуть. Ему достался слишком умелый актёр, настолько, что толком и не поймёшь, когда именно он играет, а когда возвращается к своему действительному амплуа. Пресловутое «Я разрешил» покалывает в висках в один ритм с сердцебиением, вызывая сильнейшие боли, которые уже по привычке игнорируются подсознанием, вниманием которого успели завладеть и теперь вряд ли отпустят по доброй воле. У них, странным образом, всегда так — с другими скучно, слишком просто, быстро, предсказуемо. Здесь, друг с другом, им безумно любопытно от каждого слова, движения, касания, что выстраиваются в общую картину постепенно.       Пальцы и впрямь впиваются в мягкую кожу чуть сильнее, но улыбка напротив не исчезает, а становится шире, будто безмолвно хваля: «Молодец, хороший мальчик. Я рад, что тебе непременно нужно моё разрешение». — Ты ведь прекрасно знаешь, что я не блокирую твою способность. — в нём определенно сокрыт талант к быстрой смене эмоций. Осаму интересуется настолько спокойно, будто их разговор с тем смерти и убийства плавно перешёл к обсуждению погоды на завтра. — Так почему же не используешь её, чтобы показать, кто тут главный?       А главенствует ли кто-то из них в действительности, или вокруг лишь создаётся иллюзия борьбы за власть? Сплошной обманный манёвр, попытка запудрить, заставить поддаться?       Ладонь Достоевского скользит вверх, по ряду пуговиц на чёрной жилетке, пальцы аккуратно обхватывают ленточку аксессуара, зажимая зеленоватый камень в кулаке. Ему даже нет смысла вкладывать силы в движение — Дазай очень легко дёргается под влиянием напряжения, тянущего ближе, и замирает перед соперником нос к носу, ощущая кожей его холодное дыхание. Тишину разрывает шёпот, от которого не скрыться даже на обратной стороне земного шара: — По той же причине, по которой ты не сворачиваешь мне шею.       Потому что нельзя. Если игра лишится игрока раньше времени — она потеряет свой вес, свою магнетическую тягу, нить азартного безумия. Какой смысл так просто, так отвратительно и по-варварски завершать партию?       Неосознанно пройдясь языком по собственным губам, Дазай отвечает первой пришедшей в голову мыслью: — Но я могу сделать это в любой момент. И сейчас тоже. — но в противовес сказанным словам не душит, а расслабляет хватку, скользнув с шеи ниже, под ворот рубашки. Растянув ткань, он довольно наблюдает за медленно рвущейся нитью, что держит верхнюю пуговицу в петле. Искра желания внутри него тоже непременно готова сорваться, карие глаза преисполнены разгорающимися пожарами, предвещающими гибель всего живого. Пламя более не способно подаваться контролю, оно вышло за пределы дозволенного и теперь хочет спалить каждый миллиметр мужского тела, оставляя на нём ожоги касаниями губ и языка. Белоснежные волокна окончательно разрываются, выпуская пуговицу, открывая доступ к острым ключицам, на одной из которых виднеется небольшая светлая родинка. Короткие ногти едва успевают впиться в выпирающую косточку, как губы Фёдора приоткрываются в неком подобием звука. Словно он хочет что-то сказать или тихо выдохнуть, но не делает ни того, ни другого. — Оу, неужели у тебя настолько чувствительная кожа, что достаточно призрачного касания? — и, будто нуждаясь в прямых доказательствах своей гипотезы, Осаму мягко ведёт от шеи к предплечью, чувствуя разливающееся под подушечками пальцев тепло. Он улавливает очередной намёк — Фёдор их, по-видимому, страсть как любит — на то, что тому действительно приятно. — Любопытно осознать, что в тебе есть хоть что-то чувствительное.       В ответ по ушным перепонкам ударяет лишь глухой смешок, явно предвещающий для Дазая необратимую угрозу. Что же, он совсем не против ответных действий. Ему даже, в какой-то степени, любопытно узнать, какую стратегию предпримет оппонент.       Тонкие пальцы продолжают невесомо порхать над кожей, чуть задевая её и поглаживая. Ключицы, очерченные несколько раз, краснеют, напоминая по цвету окрашенное закатом небо, и на фоне общей белизны горят ярчайшим пятном, показателем того, что даже Демоны могут получать удовольствие. Фёдор его явно получает, наблюдая за чужими действиями как завороженный: ресницы его слегка дрожат, а взгляд скрывает в себе смесь, всплеск эмоций, но они настолько быстро прячутся по углам, что остаётся любоваться только туманным шлейфом их недавнего присутствия. — Красиво. — Осаму выдыхает одно единственное слово, скрывая в нём миллиарды. Да, они враги. Да, они почти ненавидят друг друга, но разве может соперничество мешать им быть искренними? Достоевский, возможно, первый и последний человек на земле, которому так легко невзначай отвесить комплимент, не испытывая при этом смущения или неловкости. — Я о глазах. При первой встрече они показались мне абсолютно пустыми, но теперь я знаю, что просто не успел уловить настоящие эмоции. Сейчас, разглядывая вблизи, я вижу в их глубине красоту увядания, напоминающую цветок, что умирает с первым приходом холодов.       Детектив говорит глухо, будто задыхаясь от нехватки воздуха, а Достоевский не то чтобы польщён. Он и сам до конца не понимает, когда Дазай не шутит. Подобное можно назвать редкостью, чем-то особенным, словно серьёзность его речи прямо даёт понять о возможном доверии, но это не отменяет факт того, что льстец умеет правильно себя преподнести. Большинство купилось бы на его чары, на размерность тона, томный взгляд и сексуальную небрежность. Не нужно быть мастером дедукции, чтобы понять — у него было много женщин, да и, возможно, мужчин. За его спиной ровным рядом выстроились десятки разбитых сердец, в них горит ещё крохотный уголёк надежды увидеть хотя бы раз то, что довелось увидеть однажды случайно, с его позволения. Но сейчас это видит Фёдор. — Ты говоришь мне об этом, чтобы побыстрее перейти к сути? — он ловит в лице напротив лёгкий ступор. — Ну, знаешь ведь, что люди падки на подобные сладкие речи. Многим из них достаточно сказать о прелести глаз и они уже готовы отдаться в чужие руки.       Такие люди всегда казались ему отвратно-скучными. В них ни искры интриги, ни малейшего понятия о собственной важности. В них нет никакой уникальности. Куда интереснее наблюдать за ему подобными образцами, пытаться нащупать лазейку в лабиринте сокрытых мотивов. — С тобой подобный номер не сработает. — ухмылка, неспешно расцветающая на тонких губах, кажется немного раздражающей, будто оскорбляющей концепцию недоступности. — Скажи, как скоро ты прознал о моих намерениях?       Тёмные брови хмурятся, пока ткань плаща скользит с дазаевских плеч под напором чужих ладоней. Бессмысленный элемент одежды валится на пол лоскутом тряпья, о которое не жалко и ноги вытереть. — Хм, точно не припомню, но, кажется, до пули. — наскоро полюбовавшись бежевой накидкой, намного лучше смотрящейся на поверхности ковра, чем на теле, Фёдор наигранно изгибает уста в милейшей улыбке. — Ты тогда так жадно изучал меня взглядом, что в голове на мгновение невольно возникла столь яркая и реалистичная картинка...       Худощавая рука со свисающими лентами белых бинтов своевольно обхватывает талию, крепко впиваясь подушечками пальцев в складки одежды, и притягивает мужчину вплотную, не удосужившись на незаслуженное ласковое обращение. Ощущение столь тесной близости напоминает брошенный в спину камень — эдакая неожиданная подстава. Это резкое движение до того грубое, неаккуратное, что напоминает фрагмент из дешёвого бульварного романа, где главными героями управляет вовсе не рациональное мышление, а жгучая страсть и похоть. Секундное возмущение перекрывает доступ к новой порции кислорода, вынуждая буквально подавиться собственными словами, не успевшими вырваться наружу.       Свободная ладонь смахивает прядь тёмных волос за плечо, открывая доступ к шее, и завораживающая прозрачность белой кожи магнитом тянет прижаться к ней. Контролировать желание возможно, но хочется ли? Нет, совсем-совсем нет. Будет ли Дазай это делать? Сегодня он решил обезумить, позволить втянуть себя в игру, сразиться на равных.       Лёгкое касание сухих обветренных губ оседает у пульсирующей вены. Оно почти невесомо, целомудренно, но в нём не чувствуется нежности, трепета. Лишь пустота действия, словно люди, находящиеся в комнате — свежие трупы, не способные на что-либо человечное. — Хочешь сказать, — поцелуи в паузах между словами медленно поднимаются к уху, пока голос вибрирует в голове мелодией похоронного марша. — что когда я пытался выведать у тебя информацию и спасти жизни людей, ты представлял себе все возможные вытекающие из моего интереса сценарии? О, тебе ли после подобного говорить об извращениях и развязности! — влажный кончик языка обводит контур мочки, зубы слегка прикусывают её, заигрывая и проверяя, насколько далеко дозволенно зайти. — Меня мучает лишь один единственный вопрос: хватит ли тебе развязности воплотить хоть один из тех сценариев в жизнь?       Внутри что-то щелкает, будто ломаясь, трескаясь от напряжения. От следующей фразы зависит продолжительность партии. Неверный ответ — и игра завершится на месте, так и не дойдя до самой интересной части. В чём же тогда был смысл начинать их глупое представление? Они знают, чего хотят сами, знают, чего хочет оппонент, знают, что способны дать друг другу. Осаму взбрело в голову коварное вожделение, интерес, который Достоевский, к его счастью, с ним разделяет. Дразнить, бесспорно, приятно, но ещё больше наслаждения это принесёт в процессе. Аппетит ведь приходит во время еды. — Хватит. — и несмотря на сухость тона, на отсутствие тени заинтересованности — его согласие есть необъяснимо правильное решение, которым Дазай безгранично доволен. — Тогда я предлагаю выбрать самый подробный из вариантов.       Сильный укус оседает чуть ниже линии челюсти, вынуждая Фёдора сжать кулак с украшением сильнее, отчего галстук боло крепко впивается в шею наглеца, царапая её до красноватых следов от контура верёвки. Сюда вполне подойдёт сравнение с удавкой и самоубийством, или даже с целой казнью, в которой имеется не только орудие смерти, но и дьявольски жестокий, прекрасный в своей аморальной притягательности палач, жаждущий крови и зрелищ. Человек, ищущий смерть, и Демон, обожающий отнимать жизнь — их встреча была уготовлена кем-то свыше. Кем-то очень глупым, импонирующим самым скучным из возможных клише. — В этом варианте я убиваю тебя, когда ты меньше всего ожидаешь удара. — он спокойно перебирается ладонью с галстука к вороту рубашки, сминая его особенно неряшливо, и тактильно ощущает улыбку на губах соперника. Она ему вовсе не нравится. Дазай никогда не улыбается искренне, лишь притворяется нормальным, способным на столь светлую эмоцию как радость. Чернота его души не соответствует внешней, напускной чистоте. — Ты не сделаешь этого. Глупо получится, если мы лишимся возможности узнать, кто же продержится дольше на равных условиях, посреди битвы. Мы оба одинаково гениальны, ни к чему скромничать. Затащить меня в номер, соблазнить, а потом просто убить? Нет же, Демон, ты не настолько предсказуем. Не разочаровывай меня. — до места укуса, горящего алым цветом, дотрагивается большой палец, мягко надавливая, будто специально проверяя, сколько боли его обладатель может вытерпеть прежде, чем взорвётся. — Хоть я и заранее знаю, что не разочаруюсь. Ты непростительно хорош во всём. Уверен, и в одном из аспектов нашей встречи тоже. Сегодня я готов умереть только от наслаждения.       Тёмно-фиолетовые глаза вновь ловят хитрость изгибающихся губ.       Раздражение накатывает с новой силой, на секунду вызывая в голове сплошной поток спутанных мыслей, волной омывающих все предыдущие. Дазай его специально выводит, хочет развести на ярость, гнев, приступ ответной грубости, только Фёдор назло безмятежен в своей медлительности — обхватив подбородок и плавно приподняв лицо, до этого дышащее ему куда-то в шею, он, испытывая, кажется, всё спокойствие мира, произносит чуть ли не по слогам, словно объясняя простую истину отстающему в развитии ребёнку: — Не смей делать мне больно. И прекрати улыбаться. — вопросительно приподняв бровь, взглядом бегло скользнув к устам, что по-прежнему изломлены в уголках, мужчина хмурит брови. — Помощь нужна? Поверь, я могу стереть любую улыбку, если того захочу. — Так сотри. — шёпот оседает покалыванием на подушечках пальцев, что хаотично обводят челюсть. — Своим языком.       В интонации его голоса слышится фамильярность, хитрость и немного наглости. Будто наперёд знает, что Фёдор сегодня никак не сможет ему отказать и выполнит любую прихоть, ведь их желания полностью совпадают: он сам жаждет того же, чего жаждет Дазай. Этот вечер не являет собой сбой в системе их отношений. Этот вечер не несёт в себе порыва романтических чувств, лишь человеческий каприз обладания над чужим телом, вкушение запретного плода, сладость которого распробовать в состоянии только смельчаки и авантюристы. — В тебе играет любопытство. — чуть приподнимаясь шепчет Демон, усиливая давление на ворот, отчего ткань под его пальцами трещит, грозится порваться. Его дыхание веет холодом могильного склепа и предвещает много страшного горя, мук и слёз, но для Дазая нет большего наслаждения, чем ощущение дыхания Смерти в образе мужчины, что пленил его рассудок. — Это не просто любопытство. — наклонив голову немного вправо, парирует он самодовольно. — Это чистый эксперимент! — Эксперимент? — повторяют за ним с лёгкой усмешкой. — Да, эксперимент, цель которого узнать, каково это — переспать с собственным врагом. Ты когда-нибудь размышлял об этом? Я вот довольно часто, столько предположений скопилось, мне не терпится узнать, в чём правдивы мои теории. — из него буквально паром вышибает неописуемый восторг. — Не представляешь, как долго я искал человека, который будет одинаково ненавистен и интересен мне. Ты мой лучший враг, Фёдор. И ты привлекателен. Одним словом — идеален, как второй участник эксперимента. Как думаешь, нам дадут за него Нобелевскую премию? — Дазай не сдерживает то ли смеха, то ли иррационального нервного хихиканья, однако человеком напротив шутка полностью игнорируется.       Шею, обмотанную слоями бинтов, обхватывает худая ладонь, впиваясь намертво, цепко. Настолько, что не оторвать и при огромном желании. — Ты слишком много болтаешь. Признаться, это подбешивает. — большой палец мимоходом поднимается вдоль глотки, а затем по подбородку, чуть выше, очерчивая кромку нижней губы, слегка оттягивая её. — Просто заткни меня уже. — приглашение, больше походящее на угрозу. — Заставь замолчать, тебе ведь это под силу, разве не так?       Пожалуй, Достоевскому и впрямь под силу — трупы же ведь не многословны. Ах, как жаль, что ему ненавистна скука — иначе убил бы подлеца-детектива прямо здесь, на этом самом месте, наземное наслаждение получая от чужих спазмов и болезненных криков. Да, быстро и без особого интереса, но зато наверняка, без возможности в будущем облажаться из-за выскочки Дазая, его моральной нестабильности, глупой веры в собственную добросердечность. Убийца на стороне света, психопат в толпе нормальных, несчастный человек с мерзкой улыбкой шутовского клоуна — смех, да и только. Над ним бы опыты проводить, запрятав в гнилом подвале — вот вам и феномен двадцать первого века. Хитрющий лис в шкуре невинной овечки.       Сейчас, конечно, о невинности и речи быть не может. Дазай соблазнителен, он знает, как нужно добиваться заинтересованности, как вскружить голову любому дурачку, но Фёдор-то далеко не дурак. Бой — равен, соперники — идентичны до мозга костей. Каждый из них словно играет с отражением в зеркале, и даже здесь, ровно как и на поле битвы, они не хотят торопиться: тянутся друг к другу медленно, назло истязая. Кажется, поцелуй для обоих будет равен смерти. Достаточно одного прикосновения — и они упадут замертво, больше никогда не воскреснут, исчезнут из бренного мира, но всё совсем не так. Лишь любовь возносит к столь поэтичным сравнениям, сентиментальным, хрупким чувствам.       А между ними ну никак не любовь.       Первое соприкосновение едва ощутимо. Они лишь прижимаются друг к другу губами, а внутри уже обжигает огнём, приятно согревая. Почти невинно, смущённо... Но это глупое, неуместное смущение покидает их за долю секунды: губы жадно ловят в плен, намереваясь, кажется, зацеловать до нехватки воздуха, до жутких хрипов и мольбы позволить поймать сладкую свежесть кислорода, отдышаться. Белоснежные зубы царапают нежную кожу, что трескается, наливаясь алым. Шипение от укуса заглушает самодовольный смешок Фёдора, язык которого умело обводит нижнюю губу от уголка к уголку. Осаму действительно перестаёт улыбаться. Единственное, что он может сделать — усилить хватку на талии, прижаться теснее и вздрогнуть от внезапной толпы мурашек, спускающихся вдоль тела прямиком к коленям, что предательски дрожат. Достоевский невозмутимо смотрит в глаза напротив, и его собственные кажутся невозможно прекрасными, напоминающими глубокую чистоту драгоценных камней аметиста — благородных, но тёмных, почти чёрных. Кажется, в этом сплошном мраке с лёгкостью можно захлебнуться, потонуть бездвижной фигурой, нелепо позабывшей о том, что она, между прочим, умеет плавать. Его взгляд — всепоглощающий туман бездны, тянущей ко дну. Его взгляд — комната с наглухо занавешенными окнами, комната без единого луча, проблеска света. Его взгляд — пространство узкого гроба. — Продолжай смотреть. — Осаму позволяет себе нарушить данное ранее обещание. Он клялся, что не будет просить, но сейчас это кажется такой мелочью. — Твой взгляд слишком идеально мне подходит.       Фёдор лишь заглушает его новым соприкосновением уст, не нуждаясь в глупом уточнении. Ему ни к чему спрашивать о причинах, сам знает, мысленно отвечает вместо Дазая: «Потому что твой взгляд меня убивает». Это куда лучше пули, пущенной в висок, и куда острее лезвий ножей. Вся привлекательность сокрыта в таинственной пелене фиолетовой радужки.       Давление на талию усиливается ещё больше, поясница придавливается к краю стола чрезмерно тесно, вызывая дискомфорт. Толчок в грудь свободной ладонью вынуждает сделать пару шагов назад, позволяя Достоевскому вести их в сторону кровати, но у того, однако, планы оказываются немного иными. Его холодные пальцы высвобождают худощавое тело из жилетки, прижимаясь к груди только подушечками, но даже сквозь ткань рубашки ощущается их ледяное покалывание. Поднимаясь ладонями выше, Достоевский хмурится совсем уж недовольно, руку резко перемещая на чужой затылок, сжимая волосы, наклоняя голову чуть вправо, и с бо́льшим нажимом проводит языком по ряду зубов, вырывая из Дазая заглушенное рычание. Их небольшая разница в росте легко компенсируется податливостью детектива, что, в свою очередь, льстит. Он ведь может просто наплевать на чужое эго, подмять новоявленного, чёрт бы его побрал, любовника под себя, но Осаму лишь позволяет управлять собой, словно тряпичной куклой, марионеткой на ниточках. Ему стыдно признать, как обворожительна власть в руках соперника.       Пуговицы из петель выскальзывают очень медленно и аккуратно, совсем не так, как это было ранее с пуговицей на вороте у самого Достоевского. Мятая рубашка, что явно не по размеру — уж слишком свободно висит — повторяет участь плаща, занимая своё место на полу, под ступнями. Дазай хотел бы обозлённо прищуриться, выражая отсутствие восторга от этого действия, но его опережают, вышибая всё желание что либо говорить: белую ткань отодвигают в сторону носком обуви, будто действительно видя в ней мусор. Неуважение. Непростительное.       Или лишь внеочередной повод восхититься смелостью, умением красиво насолить? Есть люди, от которых так и веет сладкой и нежной аурой — именно от таких никогда не ожидаешь подвоха, да и неуместен он будет, абсолютно сумбурен. Противополы им люди, целиком и полностью состоящие из мерзкой гнили, и до чего банально исходящие с их стороны зло. То ли дело он — Демон, преподносящий хаос как дар свыше, уготованный простым смертным самим Богом. Случись апокалипсис в ближайшее время — виной будет Фёдор. Восседая на троне из переломанных костей он обворожительно улыбнётся, сверкнув перепачканными кровью зубами, и прикажет человечеству покорно принять свою судьбу, не противиться Смерти, поджидающей их в проблеске адового огня, и люди непременно его послушаются, сгибая колени в виноватом поклоне. Все, кроме Дазая. Тот, наверняка, только усмехнётся, наблюдая со стороны, и во взгляде его заметно будет всем и вся чистое умиротворение, потому что его идеальный, совершенный, достойный восхищения мир выглядит так.       Сейчас мир приближен к этому состоянию, ведь конец света близится, тихо перешагивая через горы трупов, а руки Демона беспрекословно ведут его в нужном направлении.       Упираясь ногами во что-то твёрдое Осаму незамедлительно поддается порыву довериться и позволяет телу бездумно упасть, приземлиться в глубокое кресло, расположенное у кофейного столика. Над ним тут же нависают, иступлено впиваясь в губы, кусая до пульсации чувствительной тонкой кожи, полыхающей от контраста: то тепло, то холодно, то остро, то нежно. Это напоминает американские горки, медленно сводящие с ума, вызывающие приступы тошноты. Дазай незамедлительно обхватывает чужие бёдра своей ногой, прижимая любовника ближе, но в ответ от него отстраняются с шипением сквозь плотно сжатые зубы, предвещающим безмолвное бедствие. Фиалковая радужка, что едва заметна за расширенными зрачками, будто говорит от лица своего обладателя: «Ещё одна подобная выходка — прикончу». Для Дазая это было бы огромной радостью. — Стой-стой! — более не заглушаемый поцелуем он торопливо мотает головой из стороны в сторону, бросая взгляд снизу вверх на склонившегося над ним мужчину. — А как же предположения? Без них совсем неинтересно!       Цокот, вырвавшийся из Фёдора, можно назвать недовольным. Он, конечно, терпелив, но не готов тратить на выскочку всё время мира. Их идеальный план рассчитан по секундам, но интерес сейчас преобладает над точностью. — Хорошо, — рука невозмутимо зависает в воздухе в ожидании действий от оппонента. — предполагай.       Им обоим любопытно до чёртиков, хоть и лица остаются неправдоподобно расслабленными, словно они не готовятся вот-вот переспать друг с другом, а лишь намереваются выпить по чашке чая, словно следующие несколько минут они будут обсуждать не сексуальные предпочтения и табу, а просто спокойно побеседуют на отстраненные темы, соблюдая личные границы.       Дазай сразу же обхватывает изящную ладонь своей, притягивая Достоевского ближе, позволяя тому мягко опуститься на его колени, сжать ноги стройными бёдрами. Мягкий поцелуй в область над указательным пальцем оглашает начало их маленького соревнования. — У тебя чувствительная кожа, в особенности шея и руки. Любишь лёгкие укусы на собственном теле, но чужое для тебя — обширное полотно. И места живого на нём не оставишь, если будешь в настроении. Что я имею в виду под «настроением»? Хм, обычно ты ненавидишь тянуть время, всё происходит быстро, без лишних прелюдий. Признаться, я польщён, что не попал в разряд «обычных». Тешит самооценку. — тихий баритон разносится по комнатке, проскальзывая сквозь витающие в воздухе пылинки. — Могу ещё добавить, что ты не позволишь никому доминировать над собой вне зависимости от позиции, но с удовольствием выстроишь иллюзию подчинения, дабы поиздеваться над чужим самолюбием. Думаю, тебя легко довести до состояния возбуждения, но тяжело заставить показать это партнёру. Не любишь издавать лишние звуки, верно?       Смешок и лёгкий кивок головой, означающий возможную правоту. Никто из них не признает попадания. Сиди и гадай, так ли это на самом деле, или теория — полнейший, абсолютно несовпадающий с реальностью бред. — А ты, напротив, не прочь пустых разговоров ни только в повседневной жизни, но и в постели. — Фёдор наглухо игнорирует читающийся в приподнятой брови упрёк, ведь в данную минуту они не совсем в постели. — Что это? Неумелая попытка скрыть смущение? — он тут же задумывается. — Хотя... возможно, ты лишь пускаешь пыль в глаза, пытаешься вынудить меня поверить, что я главенствую и моё положение могущественнее. Как там говорят: чем выше летишь, тем больнее падать? Хитро и безжалостно, но ты не учёл того, что я действительно контролирую ситуацию. — Контролируешь. С моего позволения.       Его вера в сказанное вынуждает уголок губ дёрнуться в полуулыбке. — Это я позволяю тебе крохотные капризы. Ты похож на маленького и очень непослушного ребёнка, Дазай. Такие обычно громко плачут, когда мамочка отказывается купить им сладости. Орут, топчутся ногами, дёргают за руку, а мать, в свою очередь, обещает неугомонному чаду купить всё, что он только захочет, но в другой раз. Ребёнок, конечно же, верит, а мать, конечно же, ничего ему не покупает, но малышу достаточно упоения от недолгого контроля над родителем. — высвободившись из хватки, Достоевский незамедлительно возвращает ладонь к перемотанной шее, сжимая её и немного грубо поворачивая голову вправо. — Впрочем, мы отвлеклись, верно? — Тебя заводят мольбы? — выпаливают в ответ резко, желая поскорее вернуться к их игре в «угадайку». Сравнения с глупым и юным существом пролетают мимо ушей. — Не могу конкретно аргументировать, это всего лишь моя гипотеза, знаешь ли. Нравятся слёзы? Чувствуешь удовлетворение, добившись от человека жалких просьб? Дрожишь от желания поставить на колени каждого, кто посмеет подобраться ближе положенного? В тебе горит огонь власти, прочувствовать это в состоянии любой, кто хотя бы взгляд бросал в твою сторону. И это приносит тебе удовлетворение, подкармливает внутренних бесов. — Считаешь, я возомнил себя властителем над чужими грехами? Пусть так. — один из пальцев невзначай задевает край бинта, открывая вид на кончик глубокого пореза, оставленного там довольно недавно. — Ты же, как ни странно, ограждаешь других от власти над своим удовольствием. Неприступная скала. Отвратны прикосновения к шрамам, да? Ты их никому не показываешь, даже любовникам и любовницам. Может, мне покажешь?       Руку легко перехватывают, придавливая к подлокотнику. Голос Осаму звучит угрожающе: — Нет. — но в следующую же секунду на лице возникает кривая улыбка, ибо мысли его предательски восклицают «Да!», вызывая приступ отвращения в глубине не привыкшей к откровениям души. А есть ли она, эта душа? Загадка. Безликое нечто, на которое так легко списать все приступы слабости. — Достаточно. С теорией закончим. Можем приступить к более интересной части.       Безликая луна вызывающе бьёт в стёкла, оплетая волосы любовников каймой жидкого серебра, и оба понимают, что спешить совершенно некуда. Впереди целая ночь.