В болезни и здравии

*** Стив прятал «Труды университета Таллахасси» так тщательно, как в четырнадцать не прятал даже первые порножурналы, оставленные Томми. Белая обложка с абстрактным рисунком оказалась для него дверью, за которой открывался какой-то совершенно новый мир. Он читал сборник перед сном, продираясь через зубодробительную терминологию, против которой не помогало даже компактное издание Словаря американского наследия, каким-то чудом обнаружившееся в доме, путаясь в именах исследователей и исследуемых, делая в старом блокноте краткие выписки корявым почерком, не до конца понятные даже ему самому. Стив никогда не мог назвать ни одной викторианской поэтессы, но практически разобрался в перипетиях их личной жизни, попутно узнав, что такое асексуальность, упомянутая на днях Робин, и почти (не) поняв разницу между пан- и бисексуальностью. Очерк о «веселой» (или «гейской»? — Стив категорически не одобрил любви подавляющего большинства исследовательниц к игре слов и каламбурам) шепелявости он закрыл после того, как понял, что единственный шепелявящий среди его знакомых — это Хендерсон. Заметки к биографии Матильды Хейс («Матильда Хейс: между сценой и мастерской скульптора») читались как приключенческий роман. А вот после прочтения заинтересовавшей его в библиотеке статьи про код платка (точнее, ее второй части — никакие викторианские игры с переодеваниями Стива не волновали, потому что с него хватило поэтесс, среди которых, по мнению исследовательницы, не было ни одной полностью гетеросексуальной) сильно легче не стало, хотя Стив, конечно, не то ужаснулся, не то восхитился разнообразием и изощренностью смыслов и их оттенков, — просто потому, что вместе с платками описывались шарфы, ключи, цепи, серьги, кольца, браслеты и даже почему-то фартуки в немецком национальном костюме, и информация осела в его голове вязкой неаппетитной кашей. К тому же в конце Стив обнаружил уже ставшую привычной оговорку, что, несмотря на вышесказанное, перечисленные аксессуары также могут свободно использоваться людьми, не имеющими отношения к квир-сообществу, становиться модными и выходить из моды и иметь еще с десяток разных интерпретаций. В общем, сильно легче после прочтения корифеек факультета женских исследований не стало, но в погружении в мир современной науки был минимум один плюс — иногда Стив отрубался прямо во время чтения и не видел никаких снов. Если собрать воедино всё, что Стив узнал за последние дни, вырисовывалась следующая картина. Во-первых, он неосознанно, посредством букета цветов, одновременно с пожеланиями выздоровления и выражением благодарности, как-бы-признался Эдди Мансону в любви, причем любовь, растущая на не слишком ухоженной клумбе, как нарочно, оказалась вечной, истинной, тайной (но это не точно — в справочнике были описаны только цветы акации, тогда как формально в букете Стива были листья) и безответной. И если Эдди, очевидно, понял, что Стив ни черта в этом не разбирается, то зачем тогда он сам пообещал отдариться проклятыми ипомеями? Почему нельзя было, например, пообещать подарить салат (в голове назойливо крутилось, что он с какого-то хрена означает холодность, «ледяное сердце») или те же люпины — если Стив когда-нибудь тоже попадет в больницу? На розыгрыш это было непохоже: слишком хитрая схема вырисовывалась, да и Мансон никак не мог предположить, что Стив, некогда король Хоукинс-Хай Стив Харрингтон, по собственной воле пойдет в чертову публичную библиотеку, куда не совал носа лет пять, чтобы в книжке столетней давности судорожно искать ебучие ипомеи, режа при этом пальцы. Оставалось одно — что Эдди сказал ровно то, что сказал. И Стиву, с одной стороны, очень хотелось в это верить, а с другой — было ужасно страшно, как всегда перед прыжком в воду на важных соревнованиях, и он не был уверен, смог бы он, зная, подарить Эдди такой же букет, как в апреле, или ограничился бы люпинами, цветами тюльпанного дерева и, возможно, — в рамках английского толкования — колокольчиками… Во-вторых, была бандана, и если от мыслей о языке цветов в затылке появлялись фантомные мурашки, то кусок черной ткани заставлял слегка напрягаться низ живота. Эдди носил… носит? — черт, какое время нужно было выбрать, если с Эдди все было в порядке, но его бандана третий месяц жила у Стива под подушкой? — бандану в левом заднем кармане. Стив помнил, что Эдди таскал ее с собой практически постоянно, но надел только в ночь битвы с Векной, а до того, казалось, периодически забывал о ее существовании. Например, перед угоном приснопамятного трейлера он сказал что-то наподобие: «Есть у кого бандана, или маска, или что-то типа того?», — и Стив хотел намекнуть Мансону, что всё необходимое у него, фигурально выражаясь, под рукой, но почему-то не стал. Потому что на это не обратили никакого внимания все остальные, а это значило, что только он один пялился на задницу Эдди? А теперь выяснилось, что платок или бандана в заднем кармане, как писала некая Августа Стингрей, «позволяет гомо- и бисексуальным мужчинам, находящимся в поиске партнера, ненавязчиво демонстрировать посвященным сексуальные предпочтения и желаемые сексуальные практики». Зашибись. Левый карман — активная позиция, черный цвет — садо-мазо. Зашибись два раза. О том, какой глубокий смысл мог быть вложен в каждое из четырех колец Мансона, в цепочку на джинсах, в цепочку на запястье, в татуировки, особенно те, которые Стив видел лишь единожды, до сих пор заливаясь краской от того воспоминания, он предпочитал не думать. И всегда оставалась вероятность, что, по меткому выражению Робин, всё это могло значить чертово ни-ху-я. Эдди мог просто носить бандану в заднем кармане, потому что ему так было удобно, ну, допустим, вытирать об нее руки или доставать ее в тех редких случаях, когда он ее все-таки надевал. Хотя класть ее под левую руку было бы нормально только левше, а Эдди — Стив запомнил хорошо, картинка до сих пор легко всплывала в памяти — в больнице держал кисточку в правой руке. Еще, конечно, он мог быть просто тупо не в курсе, что значила его бандана, но Стив отчего-то думал, что в мире есть исчезающе малое количество вещей, о которых Эдди Мансон не имеет никакого представления. И если бандана означала поиск, то ожидал ли Эдди, что найдется Стив? И ожидал ли этого он сам? *** Стив бросил взгляд в зеркало и решил в последний раз пшикнуть на челку лаком. Все-таки он пообещал Робин, что будет со сногсшибательной прической, и не мог обмануть ее ожиданий. А еще в тщательных приготовлениях было что-то медитативное — принимая душ, бреясь, причесываясь, одеваясь в прошлогодний костюм и с пятой попытки все-таки завязав новый галстук-"бабочку", Стив почти убедил себя, что его ждет просто еще один вечер в школе, куда бы он по своей воле, конечно, предпочел бы не возвращаться. «Основной» выпускной Стив вспоминать не любил. Он пришел на него с одной одноклассницей, ушел с другой, на самом выпускном ему так и не удалось толком напиться, а на вечеринку после он решил не идти. К тому же весь вечер его взгляд то и дело падал на Нэнси и Джонатана, смотревшихся до омерзения гармонично. Это показалось бы бесславным окончанием правления очередного короля Хоукинс-Хай (по иронии судьбы, его еще и не выбрали королем выпускного бала), если бы самому Стиву не было глубоко наплевать на остающуюся в прошлом школу. Он, если угодно, к тому моменту уже столкнулся с изнанкой жизни — во всяком случае, с некоторыми ее разновидностями, — получил отказ из колледжа, поругался с отцом и почти подписал договор со Scoops Ahoy, умудрившись ни разу до первого рабочего дня не пересечься с Робин. А меньше чем через месяц случилась знаменательная битва при Старкорте, и после пыток, сыворотки правды и монстра, частями и жертвами которого стали в том числе бывшие одноклассники, вспоминать не самый удавшийся выпускной стало совсем бессмысленно. Возможно, судьба специально дает ему второй шанс хорошенько повеселиться? Стив насмешливо фыркнул. Не очень-то он верил в судьбу. Стив еще раз оглядел себя в зеркало, поморщился и уже готов был выйти из комнаты, чтобы ехать за Робин, как решил все-таки сделать одну вещь. Шансы были минимальными, но всё же… Стив достал из-под подушки бандану и ставшим привычным жестом поднес ее к лицу — теперь, три месяца спустя, она полностью утратила первоначальный запах и теперь если чем и пахла, то им самим: нейтрально-свежим лосьоном после бритья, цитрусовым шампунем и немного — тем же, что и подушка. Стив с сожалением разгладил ткань, криво усмехнулся оскалившемуся в ответ черепу, и, аккуратно сложив, убрал во внутренний карман пиджака. В конце концов, обещанный им с Дастином месяц подходил к концу. У входной двери его перехватил телефонный звонок. — Да, Робин, я уже выхожу, — раздраженно буркнул в трубку Стив. На другом конце провода хихикнули: — Ты еще не опаздываешь, не переживай, — Стив узнал голос Нэнси, на фоне что-то шуршало, падало и ругалось голосом Робин. — Ты же озаботился бутоньеркой для Робин, правда? Белые розы? — Конечно, как мы и договаривались, — кивнул Стив, не думая о том, что собеседница его не видит. — Как раз планировал заехать сначала в цветочный, а потом уже к вам. Ты же от Робин звонишь, правда? — Отлично, только… Вместо наручной бери обычную, для пиджака, — сказала Нэнси и повесила трубку. Стив пожал плечами и вышел из дома. В голову неожиданно закралось подозрение, что у Робин его может ожидать сюрприз. В цветочной лавке ему быстро скрутили букетик из полураспустившейся белой розы и каких-то мелких зеленых листиков, предложили прикрепить к пиджаку, но Стив отказался, сказав, что это для друга, который умудрился помять свою. Цветочница только понимающе покивала: нервные выпускники творили и не такое. Стив, обжегшись на молоке, специально уточнил значение белых роз в знакомом викторианском справочнике, когда возвращал в библиотеку сборник о семантике. Невинность, добродетель, чистота — и никакой любви с произвольным эпитетом. …Бутоньерка во влажном бумажном пакете лежала на пассажирском сиденье, Стив ехал к дому Робин и чувствовал, как почему-то холодели на руле руки, а узел в груди, не дававший о себе знать в последние дни, стягивался всё туже. Зачем Робин могла понадобиться мужская бутоньерка? Стив припарковал БМВ рядом с машиной Нэнси, пока шел к двери, с относительным успехом постарался успокоить дыхание, и постучал. Открыла ему Нэнси — в легком нарядном платье с наброшенным на плечи пиджаком. Стив протянул ей пакет, не зная, что с ним делать дальше. — Стив приехал, — успокаивающе крикнула она куда-то в глубь дома. — Мы всё еще не опаздываем, не спеши. — Вы вдвоем? — уточнил Стив, чувствуя, как к горлу подступает непонятное разочарование. — Естественно. Родители Робин подъедут прямо в школу, сейчас все-таки разгар рабочего дня, и Джонатан поехал сразу туда, устанавливать аппаратуру, — пожала плечами Нэнси. — Как ощущения от второго в жизни выпускного? — Уже начинаешь меня интервьюировать? — хмыкнул Стив. — Надеюсь, что он пройдет лучше первого. Кстати, Нэнс, не забудь написать в статье про мою восхитительную прическу — она должна затмить наряд Робин. Нэнси улыбнулась: — О, это вряд ли. Робин сегодня точно всех затмит. Думаешь, мы зря трижды ездили в Инди — на покупку, подгонку и за подходящими туфлями? — Эй, я не виновата, что за три месяца не научилась ходить на каблуках, — невнятно отозвалась Робин. — Робс, ты скоро? — Стив взглянул на наручные часы. До начала церемонии вручения аттестатов оставалось около получаса, а им еще надо было доехать, припарковаться на таком парковочном месте, чтобы при необходимости можно было открывать багажник с несколькими упаковками пива, не привлекая лишнего внимания, и переодеть Робин в мантию выпускника. — Ну, вроде того. Я готова… — голос Робин прозвучал совсем рядом и был неожиданно робким. Стив повернулся к двери, из которой вышла девушка, и впервые отдаленно понял, почему на свадьбах все так восхищаются, когда в платье наподобие сахарной ваты в дверях церкви появляется невеста. Сахарную вату — клубничную — наряд Робин напоминал разве что цветом. Для выпускного она, очевидно не без помощи Нэнси, выбрала легкий брючный костюм бледно-розового цвета с белой рубашкой и серо-розовым узким галстуком, ее волосы лежали мягкими локонами, а в тщательном макияже чувствовалась рука Нэнси. При этом нельзя было сказать, что Робин изменилась до неузнаваемости, нет, она по-прежнему выглядела собой, просто… взрослее? увереннее? красивее? Стив откашлялся и, стараясь вложить в простые слова как можно больше переполнявших его чувств, сказал: — Обалденно выглядишь, Робс! Просто шикарно, только… не слишком ли это смело? Тебя не съедят местные зануды? Стив никогда не видел на выпускных Хоукинс-Хай девушек в брюках. — Стив, пока занудствуешь только ты. Уже больше десяти лет брюки выглядят достойной альтернативой платью даже на красной ковровой дорожке, — вступилась Нэнси. — Дресс-код выпускного в школьном уставе не прописан, неприличного и аморального в наряде нет, и я уверена, наша школа будет вспоминать костюм Робин лет десять. «Если за это время не провалится в Изнанку к… трем разным ебеням», — мрачно подумал Стив, не без зависти к чужой фантазии вспомнив цветистый оборот Эдди. Настроение, слегка улучшившееся при виде Робин, снова стремилось куда-то в самый низ шкалы. — Ой, и вправду, не переживай, я отболтаюсь, если что, — заливисто рассмеялась Робин, выуживая из миски с водой бутоньерку — близнеца привезенной Стивом. — Нэнси, покажешь мне, как правильно крепить эту штуку? А ты, кстати, понял, для чего вторая? Стив обиженно хмыкнул, пока девушки в четыре руки колдовали над его лацканом: — Ты меня совсем чурбаном считаешь, да, Бакли? — Не без этого, — пробормотала Робин себе под нос. Стив не возражал — глобально Робин, как всегда, была восхитительно права, тем более что сначала он и вправду надеялся, что это не для Робин… Нэнси тем временем аккуратно закрепила на ее пиджаке белый цветок, чуть отстранилась и с видом скульптора, закончившего шедевр, оглядела Робин с головы до ног. Стив поправил пиджак и привычным жестом упер руки в бедра. Разочарование почти улеглось. — Ну что ж, дамы, пойдемте и сразим их всех? *** Стив припарковался там, где планировал, в порыве галантности открыл девушкам дверь машины — обе предпочли ему друг друга и ехали на заднем сиденье, — подумал, не глотнуть ли пива перед началом церемонии, но с сожалением отмел эту мысль. Давиться и пить залпом не хотелось, оставлять в машине недопитую бутылку — тем более. Придется терпеть до окончания официальной части, когда из школы можно будет выскользнуть относительно незаметно. В школу уже стекались выпускники и их близкие, но парковка все еще была полупустой, хотя Стив отметил на ней несколько машин с номерами других штатов. Наверное, это приехали те, кто решил, что за пределами Хоукинса, а лучше Индианы, жизнь будет спокойнее: ни пожаров, ни землетрясений, ни загадочного института министерства энергетики, в конце концов. Стив слышал, что части уехавших учеников выпускного класса дали возможность доучиться дистанционно. Какая ирония. Если бы травмы Эдди не были настолько серьезными и он бы не застрял в больнице на последние учебные месяцы, то наверняка тоже смог бы в общей суматохе получить аттестат, тем более что Хоппер в любом случае посодействовал бы в снятии с Мансона статуса подозреваемого. Сам шериф вернулся эффектно, через полтора дня после отмененного конца света, когда полицейский участок практически не функционировал, и моментально включился в работу. Если кто и удивился его воскрешению, то наготове была несколько противоречивая легенда: Хоппер то ли помогал ловить нечистых на руку пособников мэра, то ли прятался от них по программе защиты свидетелей. Насколько Стив в общих чертах представлял приключения шефа, и то и другое было максимально далеко от истины, но мало кто в Хоукинсе отличался критическим мышлением. Сзади деликатно и в то же время обеспокоенно, как могла только она, кашлянула Нэнси, и Стив понял, что несколько минут простоял возле машины, уставившись в одну точку. Черт, они же негласно договорились, что, как бы плохо, странно и непонятно кому-то из них ни было, молчать и смотреть в одну точку нельзя ни в коем случае. — Я в порядке, идем, — Стив перехватил встревоженный взгляд Робин, покачал головой и, как хороший кавалер, предложил ей руку. Тонкие пальцы Робин вцепились в его предплечье. — Стив, ты все это время сам не свой. Точно ничего не хочешь нам сказать? Выглядишь так, будто не помнишь, выключил ты утюг или нет… Ой, Нэнс, а мы-то утюг выключили? Нэнси мученически улыбнулась: — Да, Робин, я выключила утюг после того, как погладила рубашку, и потом мы его проверили. Два раза. Ладно, вы подышите пару минут, лишним не будет, а я пойду, меня, наверное, Джонатан заждался уже. Робин кивнула, провожая Нэнси взглядом. — И как она может быть такой… — Занозой в… — Спокойной и невозмутимой. Мне так не по себе, что кажется, я сейчас упаду с каблуков, даром что они всего полтора дюйма. — нервно засмеялась Робин. — Выше нос, Бакли! Неужели ты никогда не грезила короной королевы бала? — Только не с потенциальными королями, — Стив сделал оскорбленный вид, вызвав у Робин улыбку. — А титула второй королевы у нас, увы, не предусмотрено. У входа выпускников и их близких встречали школьные учителя и усатый полицейский, явно чувствующий себя не в своей тарелке. Стив смутно помнил мисс Клик, историчку, и, кажется, преподавательницу немецкого; третья женщина, самая старшая, с внушительным «вавилоном» на голове, была ему незнакома. — Добрый день, мисс Клик, мисс Мюллер, миссис Гиллеспи, — пробормотала Робин, под руку со Стивом проскальзывая в полуоткрытые двери. Когда они почти скрылись за поворотом, их догнал скрипучий старушечий голос: — Мисс Бакли, почему вы не в платье? — У меня кривые ноги, мэм! — бросила в ответ Робин, еле сдерживая смех. — Но, Робин, у тебя же отличные ноги! — возмутился Стив. — Эмм, спасибо, и я вроде как знаю, но для старых кошелок типа миссис Гиллеспи попытка спрятать неудачные ноги всегда будет более весомым аргументом, чем простое нежелание надевать платье, — ухмыльнулась девушка. — О, эта та самая миссис Гиллеспи, прическу которой сова когда-то приняла за гнездо? — хохотнул Стив. Робин закатила глаза: — О да, и жизнь, как видишь, ничему ее не научила… Выпускные в Хоукинс Хай никогда не отличались размахом, но 1986-й мог бы стать лидером по скромности — неудивительно, если учесть, что еще в апреле ее открытие для учеников было под большим вопросом, а весь спортивный зал занимали раскладушки и ящики с пожертвованными на благотворительность вещами. Сейчас тот же зал был украшен для церемонии шарами и гирляндами и частично заставлен раскладными стульями, а в углу напротив входа возвышался подиум высотой в три ступени, призванный символизировать сцену. Выпускники занимали первые несколько рядов, а в остальной части зала должны были разместиться родители и гости церемонии. — О, мама и папа уже здесь! Я пойду к ним, хорошо? — Робин виновато посмотрела на Стива, и тот, естественно, кивнул, параллельно выбирая место, с которого при необходимости можно было бы видеть всё, что происходит и на сцене, и в самом зале, и при этом иметь возможность максимально незаметно улизнуть. Такое место нашлось — в предпоследнем ряду, почти рядом и с запасным выходом из спортивного зала, и с проходом между двумя блоками стульев. Зал заполнялся гостями. Стив ощущал непонятный горький привкус во рту и жалел, что все-таки не глотнул пива. Если бы не Робин, ноги бы его больше не было в Хоукинс-Хай… Рука невольно нащупала бандану во внутреннем кармане. Стив поморщился и наконец-то признался себе, что все это время считал, что Эдди в любом статусе придет на выпускной и они смогут увидеться. Неважно, о чем говорить, неважно, сколько свидетелей будет вокруг, — Стив внезапно понял, что соскучился. Увы, некоторые мечты не сбываются. Оркестр в весьма урезанном составе — без выпускников нынешнего года — заиграл гимн школы. Церемония начиналась. Стив из вежливости оторвал взгляд от носков собственных ботинок и в очередной раз оглядел зал, в этот раз увидев в углу возле сцены не замеченного ранее Джонатана. В голове мелькнула вялая мысль, что после всего надо будет подойти поздороваться и, возможно, рассказать про пиво в багажнике. Стив не уследил, какое место в итоге выбрала Робин, и теперь не мог отыскать подругу среди рядов одинаковых мантий и шапочек-конфедераток. Он только надеялся, что ей не придется травить душу, сидя всю церемонию рядом с Вики и играя лучшую подругу. …Интересно, шериф Хоппер бывал на других выпускных в Хоукинс-Хай — кроме своего собственного, естественно? Или усиленные меры безопасности — Стив вспомнил полицейского у входа — связаны с тем, что люди считают землетрясением? Шериф в повседневной форме, только, возможно, чуть более отглаженной, чем обычно, с кислым видом стоял у сцены. Казалось, ему нравилось находиться здесь еще меньше, чем самому Стиву. Взгляд Стива скользнул дальше и задержался на пышных рыжих волосах женщины, сидевшей по другую сторону от прохода рядов на пять впереди него. Она была похожа скорее на преподавательницу колледжа или журналистку, чем на мать кого-то из выпускников: синий пиджак с чересчур широкими плечами, раздраженное постукивание носком туфельки по полу — и пара свободных мест рядом. Женщина, почувствовав чужой взгляд, внезапно медленно повернула голову и пристально посмотрела Стиву в глаза — не вопросительно, а снисходительно и… оценивающе? Стиву малодушно захотелось убежать, но оркестр наконец-то доиграл и к отчаянно фонящему микрофону вышла директриса старшей школы Хоукинса мисс Парсонс. А дальше всё шло примерно так, как и в прошлом году, за исключением того, что мисс Парсонс начала с того, что объявила минуту молчания по всем, кто погиб или пропал без вести в результате «мартовской трагедии, которая вечно будет жить в сердцах жителей Хоукинса и стенах Хоукинс-Хай». Вставая, Стив успел отметить, что рыжеволосая женщина дернула щекой, пытаясь скрыть неуместную улыбку. Хотя, возможно, ее просто позабавила велеречивая и неуместная многословность директрисы. Выждав положенную минуту, жители Хоукинса снова сели на свои места. На столе рядом со сценой появились коробки с дипломами и медалями. Оставалось потерпеть еще совсем чуть-чуть, ведь Робин должна быть в самом начале списка. И действительно, после Армстронг, Блэка и Билл прозвучала фамилия Бакли. Робин выбралась откуда-то из середины третьего ряда, кажется, отдавив ноги половине соседей и чуть не оставив мантию зацепившейся за крайний стул. Стив впервые за церемонию зааплодировал от души, а не для вида, даже раньше, чем пальцы Робин коснулись диплома. Робин уже шла на свое место, как мисс Парсонс вместо того, чтобы назвать следующую фамилию, продолжила: — Вместе с дипломом об окончании школы мы горды вручить мисс Бакли памятный знак «За гуманизм и сострадание» как выпускнице, больше всего времени посвятившей волонтерской работе и делу восстановления Хоукинса. Робин замерла и робко вернулась за медалью. Она явно не ожидала никакой награды, тем более настолько почетной. Стив хлопал так, что даже привстал со своего места. Он чувствовал себя почти счастливым, глядя на неуверенную улыбку подруги, а еще был рад, что попытки Робин находиться ближе к Вики принесли хотя бы такие плоды: волонтерская работа могла бы дать неплохие дополнительные баллы при поступлении. Стив мельком отметил Джонатана, сделавшего несколько снимков, и подумал, что надо бы потом попросить получившиеся фотографии. Если сначала Стив радовался, что фамилия Робин шла одной из первых, то уже через пару минут после ее выхода понял, что лучше бы она была последней, — тогда в сидении в зале оставался бы хоть какой-то смысл. Смотреть на прочих выпускников ему было почти физически тошно, а фамилии, мантии и конфедератки после первого десятка слились в сплошной поток размытых фигур. Непонятное — хотя кого он обманывает, слишком понятное — оживление Стив испытал, только когда мисс Парсонс дошла до буквы М, но после Мэррита и Моррисон был вызван Николс… Получается, Эдди опять не смог закончить школу, в этот раз, для разнообразия, — из-за сверхъестественной хрени. К сцене, прихрамывая, вышел Томас Вуд, и Стив уже предвкушал, что через одно-два имя церемония наконец-то закончится и в неизбежной суматохе между двумя частями он выскользнет из зала. Если он ничего не пропустил, в этом году Робин была единственной выпускницей, награжденной за особые заслуги. Однако, вручив последний диплом некоему Цеппелину, мисс Парсонс и не думала объявлять перерыв или вызывать на сцену духовой оркестр. Пауза слегка затягивалась, микрофон снова зафонил так, что Стив раздраженно взглянул в сторону сцены. Директриса, шериф и неизвестный мужчина средних лет о чем-то перешептывались, при этом шериф, кажется, грозил кулаком кому-то возле главного входа в зал. Против своей воли Стив заинтересовался, что будет дальше. Наконец мисс Парсонс снова вышла к микрофону и быстро окинула зал взглядом, будто кого-то ища. — …И в завершение официальной части церемонии я хотела бы передать слово почетным гостям нашего выпускного вечера: шефу полиции Хоукинса Джеймсу Хопперу и мисс… агенту Лакселл, — нервозность директрисы стала очевидна. Фамилия, особенно в сочетании с обращением «агент», показалась Стиву смутно знакомой, но он не мог вспомнить, при каких обстоятельствах слышал ее раньше. Отмеченная им ранее рыжеволосая женщина встала со своего места и пошла по направлению к сцене. Значит, все-таки не журналистка. Стук ее каблуков, преднамеренно или нет, перекрыл начавшиеся перешептывания. Женщина сдержанно кивнула Хопперу и второму мужчине и повернулась к залу. Она была невысокой, даже ниже директрисы, но держалась так, что казалась выше минимум на полголовы. Хоппер откашлялся, постучал по микрофону и начал говорить: — Так, дети… уж не знаю, насколько вы еще дети. Я не буду повторять то, что уже сказала вам… госпожа директор, я просто хочу сказать несколько слов, которые вам хорошо бы запомнить. В этом году Хоукинс столкнулся с ужасными преступлениями — непростительными, немыслимыми, но, на первый взгляд, совершенно элементарно раскрываемыми. А на все остальные взгляды — настолько необъяснимыми, что мы, полиция Хоукинса, впервые за долгие годы обратились за помощью в департамент ФБР, — рыжая женщина отсалютовала с ироничной улыбкой. Хоппер продолжал: — До этого у нас были какие-то улики, но все эти улики указывали не на виновного, о нет, детки, они указывали на удобного. Или, напротив, слишком неудобного, слишком отличающегося от остальных, не желающего вписываться в чьи-то рамки. Как просто, правда? Дюжий баскетболист в компании таких же дебелых молодчиков рыщет по городу, устраняя неугодных — некогда любимую девушку, одноклассника, не верящего в победу его команды, приятелей по этой самой команде, с которыми были конфликты? Что вы, вы все неправильно поняли. Щуплый пацан в одиночку ломает кости случайным людям, не оставляя следов? Конечно, ведь ему помогает сатана, это же очевидно, не правда ли? В зале послышались шепотки, но сразу же затихли под тяжелым взглядом шерифа. — Я просто хочу, чтобы вы запомнили, как легко оказалось настоящему злу свалить вину на невиновного, но уязвимого, и самому же пойти на него охотой, чтобы безнаказанно бесчинствовать дальше. Интересно, кто писал Хопперу речь? Нэнс? — Запомните, выпускники, что внешность бывает обманчива, — вступила агент Лакселл. Ее голос был тише, чем у Хоппера, но аудиторию она держала лучше. — И не идите на поводу у толпы, а хотя бы старайтесь думать своей головой. Найдите в себе силы быть выше предрассудков и помните, что истина всегда где-то рядом. И еще будьте способны признать, что тот, кого вы считали уродом или, если угодно, жутиком, всегда может оказаться правым — и настоящим героем. Стив напрягся, почувствовав, как побежали мурашки по спине, и неожиданно вспомнил, где слышал фамилию Лакселл: ее называла блондинка на рецепции госпиталя — как ее, доктор Редтри? Директриса скривила губы под острым взглядом женщины из Бюро, но в ее голосе Стив уловил нотки одобрения: — Старшая школа Хоукинса с гордостью поздравляет с окончанием школы Эдварда Галахада Мансона и выражает ему благодарность за спасение во время землетрясения ученика первого курса Хоукинс-Хай Дастина Хендерсона, которому достается честь вручить диплом и памятную медаль. Из-за ширмы на сцене, сияя выросшими зубами и слегка прихрамывая, вышел Хендерсон и встал рядом с Хоппером. Стив почувствовал себя обманутым. Шериф обвел аудиторию строгим взглядом и начал аплодировать — показательно, медленно и четко. Стив медлил, не до конца веря в то, что слова шерифа, агента и директрисы — не сон, в который он незаметно погрузился от духоты и скуки. Эдди — Стив не сразу замечает его появление — мнется у нижней ступени, не решаясь начать подниматься, будто бы боится, что всё это окажется сном или, того хуже, розыгрышем, и Дастин спускается к нему сам, отдавая диплом и коробочку с медалью. Стив даже со своего места видит красные пятна на щеках Эдди. Почти наверняка тот планировал сделать из гипотетического получения аттестата шоу, но всё было срежиссировано настолько идеально, что Мансон не мог и шагу отступить от прописанного кем-то (Нэнси? Хоппером? женщиной из Бюро?) сценария без того, чтобы не нанести Хендерсону смертельную обиду. Сейчас любые крики типа «Пошла нахер, Хоукинс Хай» стали бы прежде всего неуважением к младшему другу. Умно, не мог не признать Стив, хотя где-то в глубине души ворочалась обида на то, что его не посвятили в план. Хотя с чего бы остальным посвящать его в дела Эдди, если для всех он по-прежнему остается человеком, знающим Мансона, по собственному выражению, полтора понедельника? Стив очень надеется, что у него будет всё время мира, чтобы исправить эту оплошность.