Respect my fucking authority!

С самого рождения Эрик Картман страдал патологической недоверчивостью к окружающему миру, в особенности по отношению к чернокожим, евреям, пацифистам и состоятельным людям. Спектр его неприязни не заканчивался на тех, кто отличался от него самого, а с возрастом становился более обширным и навязчивым, обращенный практически ко всем, кто неверно перешел дорогу. В жизни по крупицам можно было собрать людей, которые заслуживали малейшей толики неуклюжего снисходительства, проявляемого Картманом. Кенни же оказался в числе этих немногих неслучайно — поначалу удобная единица, все равно что кукла, не болтающая, лишенная идей и мечт, увязшая в долгах и отчаянии, как он сам. И все же со временем эта связь переросла в нечто большее, более теплое, но такое же по-странному навязчивое. Неловкие попытки позаботиться о друге считались обязанностью, и именно поэтому, когда Картман увидел пробегающего мимо до отвращения красного и заплаканного Кенни, ему захотелось подложить взрывчатку под пентхаус. Затащить в машину, врубить музыку на всю катушку и, уезжая, насладиться жарким ветром от взрыва. — Прекрати реветь, — недовольно сказал Картман, нахмурив брови. — Если этот педик опять тебя доставал… — «Нет», — отрицательно замотал головой, ладонью проведя по глазам. — Я могу спустить собак, — задумчиво предложил. — «Ты можешь заткнуться и подать мне это» Недовольное цоканье сопроводили скрипом раковины и полившейся водой. Полотенце, бережно протянутое, оказалось донельзя вовремя, и Кенни, ополоснувшись, с тревогой смыл с себя случившееся недоразумение — слезы, красноту, опухлость и чужие брошенные с вопросом взгляды. Холодная вода помогла посмотреть на себя и на мир более ясным взглядом, и там он видел лишь двух неудачников, трусливо спрятавшихся в ванной от других. — «Верни мой пистолет», — четкий жест, указывающий на карманы. — А нахуй ты пойти не хочешь? Кенни передернул плечами, стараясь сохранить самообладание, достал из кофты маленький блокнот и протянул одну из заготовленных заранее записок: «Ты полный отстой, Картман». — Спасибо, милый. Затем следующую: «Я тебя ненавижу, Картман» — Я тебя тоже, нищенка, — расплылся в улыбке. Звонок приглушенно донесся до них из ванной. К этому времени своеобразный танцпол больше не выкручивал громкость до оглушения, но сохранив приглушенный свет от дискотечного шара. В других комнатах кто-то стоял на балконе, балансируя на перилах подобно Майкну Джескону, а кто-то другой из матерых игроков в бутылочку перепил настолько много, что путал карты с губами, слыша разрывающийся смех. Под всем этим хаосом Кенни и Картман вышли, озираясь, и встретили вальяжно вошедшего Баттерса. Костюм, больше похожий на похоронный фрак, глуповатая и привычная улыбка, высокий голос. Парад завершала прилизанная кошка Бетти, мяукнувшая приветливо и громко, полностью удовлетворенная после похода в спа-салон. Сочетание, не вяжущееся с происходящим, или же наоборот, идеально вписывающееся во всеобщую неадекватность и разорванное хихиканье. Некоторые из девушек тут же подоспели к Бетти, восхищаясь гладкой шерстью, пока Баттерс из-за неожиданного внимания растекся в блаженной улыбке, вызывая осязаемое раздражение в перемешку с непониманием. — Привет, пацаны! Эрик, как дела, чего кислый такой? — невинно прощебетал он, улыбаясь. — Ты совсем рехнулся притащить ее сюда?! — взвыл Картман, указывая на кошку. — На кой хер, Баттерс? — Как это на кой? В диспансере сказали, что нужно прислушиваться к ее желаниям! — Диспансер? Ты про этих мошенников, блять? — А вот и нет! — запротестовал Баттерс, вскинув голову. — Они научили меня кошачьему языку, и Бетти сказала, что ей одиноко! — Слышь, говнюк! Прежде чем огромная туша перешла в наступление, норовив задушить этого неприспособленного по всем меркам жизни человека, Кенни предусмотрительно задержал за плечи, оттягивая подальше. Как ни посмотри, но Баттерса этим весом задавить было легко, а в зоне риска еще оказывалась Бетти, поэтому Кенни быстро жестами подозвал к себе Толкина, чтобы сменить фокус картмановской ярости на кого-то более состоятельного. — Картман, успокойся, — ровно позвал он, изгибая бровь. — Я. Мать. Вашу. Спокоен! — заверил его Картман, на что получил сильный щелбан. — Ах ты… Взгляд Кенни выражал усталость и некоторую мольбу прекратить происходящее на невинной ноте, но Толкин, будучи сам себе на уме, ушел в центр, привлекая внимания нескольких комнат. Он улыбался, заставляя ошарашенного Картмана смотреть, и вытащил из-за пазухи цилиндр, как какой-то заштатный фокусник из передвижного цирка. Народ одобрительно провозгласил что-то про таланты, а Картман недоверчиво покосился, добавляя приставку «черные». Осмыслить происходящее не представилось возможным, как и вернуться к удушению блондинистой макушки: Толкин донельзя важно выудил из цилиндра точную копию британца — кошки, которая секунду назад покоилась на руках Баттерса. Все то с испугом, то с изумлением обернулись, но руки хозяина пустовали, пока бедная Бетти протестующе шипела, скалилась и предупреждающе пускала когти в кожу. Нецензурная тирада перебилась громом аплодисментов. Восхищение, направленное на новоиспеченного иллюзиониста, резонировало с недоумением Картмана. Бетти же, со всей кошачью вредностью, воспользовалась моментом и как ни в чем не бывало вернулась на законное место, начав вылизывать те места, которых касался «грязных чернокожий». В некоторых моментах она была сильно похожа на хозяина, и потому смотрела с таким же презрением и недоверием: — Черная магия! — завопил Картман, тыча в цилиндр пальцем, как будто нашел главного злодея этого вечера. — Да нет тут никакой магии, — невозмутимо ответил Толкин, — просто искусство, понимаешь? — Не ври мне, Толкин! Всем известно, что у чернокожих особый дар к колдовству! — не унимался Картман, переводя взгляд на бедную кошку и затем на внимательно слушающуюся толпу. — Ну раз так, — Толкин усмехнулся и, поигрывая цилиндром на пальце, предложил: — Может, показать тебе еще один фокус? — Ага, — с сомнением, — исчезновение Статуи Свободы? Этот фокус тоже показывал черный! — всполошился Картман, дрогнув. — О чем ты, Картман? — надменно улыбнулся и сделал шаг, держа цилиндр. — Дэвид Копперфильд не был черным, так что не сравнивай наши таланты. Толкин звучал угрожающе, или так казалось, когда загонял Картмана в угол. — Отойди от меня! Одно уверенное движение, кошачье шипение, шаг и гам. Разболелась голова, когда Картман запоздало осознал, что промахнулся, и вместо выхода наступил на ногу Баттерса. Каждая секунда, проведенная здесь с трудом, разрывала его и без того неспокойное настроение на маленькие части, заставляя адово кипеть — ни одна эта рожа не понимала, как легко дурил их Толкин. Даже этот чумной вертихвост, Кенни, стоял позади, уже косясь в сторону пышногрудой брюнетки, в такт прыгающей под музыку. Не желая больше находиться в этой компании, Картман сразу проанализировал собравшуюся толпу в поиске потенциальных жертв. С самого начала вечера он чувствовал, как беспокойство его сжирало изнутри, и сейчас, когда здесь не оказалось нескольких ключевых фигур, ноги сами собой повели его за порог. «Два долбаеба и один еврей», — быстрое оценочное суждение подтолкнуло на бег. Здесь зал, там кухня, гостиная, а дальше одна из спален — Картман ворвался грузным телом, услышав писклявый голос Клайда. Нависающая над ним Бебе испепелила взглядом, и они быстро остались в одиночестве снова. Предчувствие прошибло холодным потом, он побежал дальше, заворачивая в другую комнату, где увидел знакомый силуэт. Крейг понуро сидел на диване, смотря в окно, и неспешно повернулся. Между ними возникло немое напряжение, и множество вопросов потонули сами собой. — Картман? Если ты пришел бить мне ебало, то сделай это в другое время, — незаинтересованно попросил он. — Это… — он старался отдышаться, — это подождет. Наверное, да. Где Кайл? Лицо Крейга моментально потемнело, он с недовольством привстал, смахивая пепел в чью-то кружку. Казалось, от злости у него запульсировали вены, разгоняя кровь, и голос выдал презрение: — Там, — указал на балкон рядом с собой, заставив поднять взгляд. — Поставь бутылку, Картман, ты убьешь его. — Я? Я не… — вздрогнув, Картман с отчаянием заметил в руках вино. — Блять. — О, кстати, — будто что-то вспомнив, Крейг театрально развел руками и, потянувшись к полу, что-то бросил в сторону: — Верни это Кенни. Картман, опешив, неловко поймал банку, норовившую выскользнуть из рук. Пару строк, и он хотел было обвинить Крейга в продаже дури, однако… Нет. Ни наркотик, ни афродизиак, обыкновенные дерьмовые таблетки со снотворным, которые Картман купил когда-то давно из-за долгой бессонницы. И они же были единственными, не подходящие Кенни — провоцировали больше припадков, потому припрятанные подальше, в бардачок машины, куда нищие руки обычно не дотягивались. Думая о том, что ему следовало лучше проверять, что тащил в рот Кенни, Картман задумчиво поднял взгляд на Крейга. — Он мне подсунул это, — словно читая мысли, пояснил Крейг. — А ты знаешь, что это? — с раздражением спросил, убирая таблетки. — ЛСД? — наугад. — Кенни не отдает наркоту за даром. — Ты, конечно, знаешь дохрена, но мне это ни о чем не говорит. — Этот сукин сын… — злостно обращался Картман в пустоту, смотря сквозь Крейга, — постоянно берет в рот какую-то хуйню. Да, действительно, — развел руками, трясясь, — как я мог забыть? Нищий выродок. — Последние слова Картман выплюнул из себя, освобождаясь от лишних эмоций и под задумчивый красноречивый взгляд Крейга подошел ближе, садясь рядом. — Не зайдешь? — просто спросил он, косясь в большое окно. Там стояли Кайл и Стэн, настолько увлеченные разговор, что никого не заметили. — Нет.

Некоторое время назад

Кайл отмахнулся от заботливо протянутой руки Стэна, встав самостоятельно после мелкой потасовки с Крейгом. Его не так сильно задели слова, как могли бы, но спровоцировали поток самоуничижительных мыслей, оставляя тот осадок, какой мог быть только когда тычили носом в то, чего видеть не хотелось. Брошенный взгляд на Стэна произвольно выразил раздраженность — почему его застали именно сейчас и здесь? — Что тебе нужно? — уже зная ответ, все равно спросил Кайл, отряхиваясь от пыли. — Поговорить, — спокойно. — Тебе следовало говорить, когда я собирал вещи. Пройти бы дальше, да только преградили путь, и теперь либо в один конец — с крыши, — либо пытаться пробиваться через упертого барана. Оба варианта не подходили, и потому Кайл нехотя сдался, сохраняя отвращение на лице. Мимолетное отступление отозвалось горечью и сомкнутыми руками на груди, не обиженно, но точно давая понять, что этот разговор вынужденный и заведомо неприятный. — Я бы хотел снова дружить с тобой, Кайл. — Ты мой бывший, — с нажимом произнес, не смотря в глаза. — Я понимаю… Но даже так… Знаешь, дни без тебя здесь совсем уж тоскливые. — Тоскливые? — чуть ли не передразнивая, со скрытой обидой и злостью говорил Кайл, махнув рукой. На лице появилась обманчивая насмешка, скрывавшая искренние чувства. — О чем ты? Разве ты не завел девушку? Судя по твоей обсосанной шее, у тебя все прекрасно, Стэнли. Стэн с самого начала знал, что «просто поговорить» превратится в «попробуй выдержать желчь». И у Кайла ее было до преступного много, копившейся, ядовитой и яркой. Еще тогда, в старой квартире, когда он увидел перед собой не Кайла, а подобие прежнего друга, тень, разбитую в пух и прах, то не смог высказать все. Сначала эгоистичная обида, позволившая вырваться резким словам, а теперь чистая вина и жалость, понимание, сочувствие и попытка исправить то, что тогда позволил себе открыть рот не подумав. В конце концов, они так и не стали настоящими любовниками, но это не означало, что они были плохими друзьями — тепло, привязанность, удобство или даже привычка. — Я должен был сказать об этом раньше, — признался с горечью Стэн. — Прошу, выслушай меня полностью. Может, хоть тогда мои извинения прозвучат искренне. — Ладно, — в сомнениях сдался Кайл, пододвигая второй стул. — Говори. Каждая деталь кричала о недоверии: то, как Кайл ровно и незаинтересованно сидел; дрожь в напряженных плечах; не находящие себе места скрещенные руки и брошенные на Стэна пронизывающие взгляды. В памяти Кайла всплывали давние споры с друзьями о том, что сладкая ложь порой лучше горькой правды. Тогда со всей праведностью он отстаивал свою позицию, презирая любые попытки себя обмануть, но сейчас, когда Стэн говорил с непривычной и несвойственной ему осторожностью, словно обходя минное поле, Кайл ловил себя на мысли — может, ложь и могла бы заменить правду. Незнание было удобным, проверенным, потому что сохраняло шаткую стабильность. С каждый произнесенным словом, поднимавшим залежи их прошлых отношений, нога Кайла все яростнее отбивала дробь по плитке, дожидаясь момента, чтобы сбежать отсюда. Разум, обычно такой острый и проницательный, сейчас работал против него, превращая фразы в открытые язвы, а любое изменение тона — в предупреждение. Невольно находился скрытый смысл, норовивший ранить, там, где с самого начала его не было — только открытый неторопливый Стэн: — …Я долго сомневался в себе. После того как ты предложил встречаться, я подумал, что мог бы попробовать с тобой что угодно: ты классный, преданный и крутой друг, но… — Но? — нетерпеливо и с нажимом произнес Кайл, поворачивая голову. — Но это не было любовью. Да, привязанность. Удобно, спокойно, без страсти, — Стэн горько усмехнулся, смотря в пол. — Я долгое время обманывал и себя, и тебя, думая, что это настоящее чувство, — наконец-то он посмотрел на Кайла, медленно продолжая, — и все же, время расставило все по местам. Мои эмоции оказались совсем не такими, как твои. — Красивый способ сказать: «Я не любил тебя» Для Стэна это не было способом ранить или задеть снова, скорее, неторопливое излияние чувств и мыслей, которые долгое время просились наружу. Поиск того, как рассказать обо всем, если для них обоих это первые отношения, продлившиеся дольше, чем одно совместное свидание за банкой пива. Не снятие девушки на одну ночь, не посиделки со случайными знакомыми. Это не кто-то, кого не знаешь, а сам Кайл, человек, отдававший всего себя другому. — Мне жаль за то, что я не сказал об этом раньше. И жаль, что наговорил тебе противной хуйни. — Ты же не думаешь, что только поэтому я сразу прощу тебя? — Нет, — честно признался, — но мне нужно сказать тебе еще кое-что. В этот раз Стэн начинал издалека, припоминая их переезд в Чикаго. Событие — не то слово; новая жизнь, белый лист, начало и конец всего. Две грани, он и Кайл, живущие в маленькой квартире, уже самостоятельные и независимые от родителей. Это было трепетно, почти сладко, настолько, что даже не верилось, но как бы красочно Стэн не припоминал то время, в конце концов, оно слилось в бездушную рутину. Возможно, если бы не она, они бы все еще встречались, но все равно расстались — позже, когда Стэн бы все осознал. — Я не изменял тебе. Даже не так, Кайл, — он впервые протянул руку, пытаясь дотронуться, но ее отдернули, — ты знаешь меня хорошо. И ты первый, кто заметил перемены. — О чем ты говоришь? — раздраженно донеслось. Кайлу показалось, что Стэн над ним издевался. — Я правда тогда не понял, о чем ты говоришь, — припоминая бордель, продолжал Стэн спокойно и размеренно, давая Кайлу подумать. — То, как я выглядел со стороны, ужасно. Но правда в том, что тогда я еще не понимал, что влюблен в Венди. Сердце пропустило удар, мысли растянулись, повторяя последние фразы раз за разом. Кайл рефлекторно изогнул бровь, безмолвно переспрашивая, но никакого ответа не получил, лишь притупленный взгляд. Нет, не безразличный, какой обычно бывал у Стэна — виноватый, сочувствующий, противный, напоминавший о том, почему Кайл выбрал из всех людей именно его. Того, кто умел поддерживать, понимать и слушать; того, кому Кайл рассказывал абсолютно все, начиная от неудавшихся романтических похождений, заканчивая семейными ссорами, когда мать выгнала отца из дома. — То есть, у вас ничего не было? — звучало по-странному, с нотами разных эмоций: трепета, ожидания, облегчения. — Я не изменял тебе, — вновь повторил он. — Твою мать… Кайл выдохнул несдержанно, сразу встал, мечась по небольшому балкону из стороны в сторону. В нем возрождалась прежняя тревога, беспокойство и непонимание. Он пытался успокоиться, задерживаясь на одном месте, и позволил Стэну положить руку на плечо в подбадривающем жесте. И тем не менее, насколько бы искаженно все это ни звучало, Кайл хотел поверить в такую правду, потому что она звучала свободно. Звучала так приторно, словно позволила бы ему простить Стэна, не держать обиду, не припоминать ужасное, не заменять их время на пережитую боль. И все же… это ничего не значило. Кайл, почувствовав замедлившееся биение сердца, перематывал разговор в своей голове несколько раз, попытавшись стереть чувство того, что над ним издевались, насмехались или обманывали. «Не хотел ранить», — вторило в обеспокоенном взгляде, доказывая, что Кайлу не приснилось. Отпустить обиду непросто, и еще сложнее — сделать вид, что все в порядке. Если допустить, что Стэн не изменял, сейчас это ничего бы не изменило в их положении. — Я хотел извиниться за слова, в борделе и дома. Прости. — Хорошо, — неверующе выдохнул, с подозрением отойдя на шаг. — Я не злюсь, если честно. Просто… да что просто? Блять, — язык заплетался, Кайл невольно выпустил эмоции, ругаясь и отвлекаясь от поддерживающего прикосновения. — Я не находил себе места и думал, что ты полный ублюдок, мудак и козел. — Последнее обычно говорила твоя мама? — с насмешкой заметил Стэн, чувствуя, как возвращалась привычная атмосфера. — Она называла тебя наглухо пришибленным мальчиком, который дрочит на рокеров. И в чем-то она была права. Стэн глухо засмеялся. — Знаешь, мой отец тоже называл тебя ботаником, видевшим секс только в книжках. Кайл в привычном жесте закатил глаза, скрывая то, как в улыбке дрогнули его губы. Ему было сложно признаться, что он скучал. Долго, так долго, он скучал по обычному разговору по душам именно со Стэном. Конечно, обида не прошла бы так просто, но ничего из пережитого за последние несколько месяцев не могли перечеркнуть все годы: когда вместе готовились к экзаменами, сбегали из школы, тусили на концертах, закидали туалетной бумагой дом одного из неприятелей и еще множество всего, связанного с домом. — Так, я могу быть твоим другом? — осторожно переспросил Стэн. — Я подумаю. — А ты все такой же, — беззлобно заметил, посмеиваясь. — Впрочем, знаешь, я тоже заметил в тебе несколько изменений. — Только не вздумай говорить про мой вес, — сразу оборвал его Кайл, пренебрежительно смыкая руки на груди. — Да кому нужен… То есть, — осекся Стэн, — не пойми неправильно, ты отлично выглядишь. Тебе идет эта куртка, кстати. — Какой заботливый, — фыркнул Кайл, улыбнувшись. — Во-первых, ты стал больше ругаться и больше не походишь на заучку, — загнул один палец Стэн, вызывая смешанные чувства. — Во-вторых, ты кажешься… не знаю, счастливее, что ли, но думаю, это напрямую связано с другим пунктом. — И каким же? Что-то вроде, «пиздец» повышает гормон счастья? — с подозрением прищурился, ожидая ответа. Стэн медленно растянул губы в улыбке, поднимая взгляд и продолжая паузу. Его откровенно смешило сложное выражение лица Кайла, старавшегося скрыть интерес — такого привычного и читаемого, к которому он привык. — Тебе нравится он. — Он? — Эрик Картман. Сначала эти слова вызвали шок. Откровенный ступор, пока Стэн внимательно прослеживал сменяющиеся эмоции на лице, которое Кайл пытался держать, но вскоре забыл — за него принялось отрицание. Эрик Картман? Это жалкое подобие человека, не знающего ничего, кроме угроз и торга, мог ему нравиться? Невозможно. Ни в какой бы вселенной Кайл не согласился в него влюбиться. Непостижимо любить это отродье, настоящее исчадье ада, бедствие для обездоленных, для всех тех, к кому Кайл проявлял сочувствие. Но что, если Стэн увидел в нем больше? Стэн всегда замечал, когда Кайл симпатизировал кому-то, говоря, что он слишком очевидный, в этих взглядах, внимании и словах. И сейчас… это больше вызывало страшное отчаяние, чем смущение, Кайл нервно подрагивал, мотая головой, говоря: «Что за бред ты несешь?» — Ты ебнулся, — подытожил. — Возможно, это ебнулся ты, — парировал Стэн. Сколько раз Картман спрашивал, как дожил еврей до этих дней, столько же раз Кайл возгорался к нему ненавистью, жгучей злобой, но после… Их отношения действительно стали походить на немножечко странные, и все же он списывал это на самого Картмана — как с этим возможно остаться адекватным? Кайл убеждал себя, что предупреждения Стэна всего лишь напускная самоуверенность, но мысли давали трещины, пропуская все те разы, когда он оставался с Картманом. О нем заботились. Неуклюже, злясь, бранясь, и искренно, осторожно, боясь ранить. Оберегали так, как никогда этого не делали до него, с излучаемым интересом и аккуратностью, чтобы не спугнуть. А это все было не просто несвойственное для Картмана — оно было кричащим, доказывающим, как сильно Кайл к нему оказался привязан. Он покраснел. — Признаешься? — спросил с усмешкой Стэн. — Я? Ну… может быть, — спрятал взгляд, — немного. Но это все еще бред! Мы просто дружим! — резко переменился Кайл, смущаясь вылетевшим словам. — Невозможно, этот жиртрест полный идиот, расист, сексист и… вообще он… Я не знаю! «Говорят, у евреев проблемы с контролем эмоций», — пролетела брошенная когда-то вскользь Картманом фраза. Кайл слышно выругался, всплеснул руками, краснея еще больше, и вышел из балкона в провонявшую комнату сигаретным дымом. Впереди него вырисовывалась знакомая светлая мордашка, улыбчивая и невинная. Баттерс протянул ему кошку в руку, хихикая и убегая в сторону, а взгляд метнулся с него туда, где тихо сидели Крейг и Картман. Они смотрели. Но ничего не говорили. Тихо, как в гробу. — Уроды, — выплюнул Кайл с презрением, поняв, что его подслушивали. За спиной подошел Стэн, неловко озираясь по сторонам и цепляясь за непонимающее лицо Картмана, который хотел было что-то спросить, но сокрушительный поток криков и ругательств обрушил его на опережение. Кайл злился искренне, метая кошку, как булаву, чтобы раскрошить чей-то череп, и она послушно следовала указаниям, цепляясь в человеческую кожу. — Больно, еврей! — крикнул задетый когтем Картман. — Что ты здесь делаешь? — отчаянно и шокировано щебетал Кайл, почти плача, истерически, когда осознание настигло его с головой. — Ты не должен быть здесь! — Успокойся-успокойся, Бетти сейчас Крейга чего-нибудь лишит! — Да почему всегда страдаю я! — шипел в стороне парень, отмахиваясь от животного. — Картман, убери свою кошку! — Дурдом, — меланхолично оценил Стэн, проходя поодаль от Кайла. — Я все могу объяснить! — пытался исправить ситуацию Картман, но его не слышали. Срочность необходимости что-то предпринять зашкаливала, правда, в изворотливый ум под крики совершенно ничего путного не лезло. Уворот от когтей, приседание в попытке сберечь лицо, шаг в сторону, дабы налетевший Кайл не разбил нос о его каменное тело, и многое чего другого, пока он размышлял и размышлял. Холодная голова — не про Картмана, наконец, понял он, когда поймал за плечи вздрогнувшего Кайла. Испуганный, странный и весь красный — такой, каким он еще не представал. — Кайл. — Ты сраный!.. — начал заново тираду парень, слезливо поджимая губы. — Кайл! Послушай! — У тебя есть совесть? Какого хуя вы тут сидите, пока я… — Кайл! — снова крикнул Картман, встряхнув. — Пошли на свидание! Внезапно глаза Кайла округлились. Сказать, что он потерял дар речи, — ничего не сказать. Было слышно, как шестеренки в голове лихорадочно шевелились, и он вот-вот бы перегрелся, выпуская дым. В нем было все, начиная от шока, заканчивая этой глуповатой влюбленной усмешкой, случайно и криво натянутой на лицо. Кайл всматривался в Картмана, искал подвох, может, искал и шутку, произнесенную неосторожно, но не находил ничего, кроме нервного ожидания. — В Каса-Бонита? — почти шепотом спросил он, поднимая невинный взгляд. — Именно туда, — согласился Картман, кивая. — Я согласен, — неловко добавил Кайл, отводя взгляд. Всеми забытый Крейг стоял в стороне, с опаской поглядывая то уже на мурчащую Бетти, то на лишенных разума Картмана и Кайла. В нем поднималось недовольство, словно он оказался массовкой очень длинного спектакля и, ко всему прочему, оказался еще и тем, кто тоже хотел бы пригласить на свидание и получить согласие. Тяжело вздохнув и разгладив пальцем переносицу, он ушел из комнаты под чужие, отраженные друг от друга мысли: «Картман же не подумал, что я тогда подумал, что он приглашает меня на свидание?» «Он все это время думал, что мы пойдем на свидание?»