Respect my fucking authority!

Кенни не знал, сколько нужно пахать, чтобы заполучить примерно такого же вида квартиру, как у Толкина; не знал, кого сюда пригласили, кроме их привычной компании; не знал, какую дурь поднял с пола, сохранив беспристрастное выражение лица. На столах всякое женское барахло в виде помад и зеркал, какой-то дорогущий алкоголь, вкус которого не был особо-то важен и, наконец, чьи-то сигареты, осторожно прикарманенные, пока все танцевали в главном зале. Чья-то белая дорога, манящая своей тишиной и возможным закатыванием глаз, проведенная ради того, чтобы потеряться в мире на несколько часов и ничего, совершенно ничего, не видеть и не слышать. Для других — возможность, для Кенни — рутина, и все же протянутая рука резко ее смахнула, а лицо поморщилось. Желания не было: ни сегодня, ни вчера. Возможно, нравоучения Кайла хотя бы временно сработали на нем. — «Прекрати пялиться», — очевидными жестами объяснил Кенни, на что увидел напротив недовольство и дрогнувшие вниз уголки губ. Его поняли прекрасно, без единой ошибки считывая все желание Кенни остаться в одиночестве. И тем не менее Крейг явно был не из тех, кто легко подчинялся, следуя требованиям — скорее ему бы подрали лицо когтями, чем он послушался. Но Кенни знал, что в рукопашной против Крейга ни единого шанса; с ножом победа возрастала до пятидесяти процентов, но пистолет — дело совершенно другое, убивающее наверняка, как продолжение наркотической зависимости, и черт бы побрал Картмана, который его забрал. Зачем? Куда? Действительно ли это было предостережение, чтобы Кенни не сыграл в рулетку? Размышления шли дальше, унося в вязкую глубину, где не было ничего и никого, кроме одного крохотного проблеска заработать лишние деньги и уехать куда-нибудь. Какой-то там город, названный Кайлом, точно смог подойти. Абсолютно любой, лишь бы где-то подальше от Крейга, этого недоразумения женской плодовитости. Пришла идея, и Кенни, ахнув, быстро показал на Крейга, затем на дверь, переводя это для самого себя как: «Съеби отсюда», но сколько бы понятны ни были жесты, его проигнорировали. Тяжелый выдох. Две оболочки напротив друг друга. Шум за запертыми дверями. Кенни щурился, лежа на кресле в странной поломанной позе, какая могла быть только у того, кто не привык к излишествам. «Если я убью его, Картман расстроится, — начал размышлять, нервно проводя острым ногтем по кутикуле большого пальца. — Но с каких пор меня ебет мнение Картмана?» Рев дискотеки стал тише, из другой комнаты наперевес донеслась игра на гитаре, почти вызвавшая интерес. Кенни перевел взгляд туда, где мельком горел свет, потянулся к низкому столику за добавкой спиртного, с трудом дотягиваясь до стекла. Не доставал. И не достал, если бы не вежливо протянутая рука со стаканом, заставившая фыркнуть. Алкоголь забрали с видимым отвращением и ненавистью. Жалкий первый шаг. Или далеко не первый: Крейг преследовал его с того самого момента, как переехал — то в борделе, то в квартире, то на улицах. Казалось, будто он совершенно потерял рассудок, покорно дожидаясь внимания, как преданная псина. «Конченный» — с мыслью Кенни покосился на спокойное лицо Крейга и быстро отвернулся. Ноготь впивался все глубже, раздирая тонкую кожу, где наливались незаметные кровоподтеки. Боли не следовало. Не ощущалась, притупленная пережитым опытом, алкоголем и чувствами; возможно, и подобранной банкой с розовыми таблетками, но Кенни все еще ею не интересовался. На лице появилась кривая ухмылка, когда Кенни представил, какая пытка могла бы подойти для несгибаемого во всех смыслах Крейга. И это не месть, не признание — это было само собой разумеющееся думать о том, кто нарушал спокойствие и свободу. Из кармана штанов в руку выпала та самая сворованная пачка тонких сигарет и зажигалка. Кенни тускло осветил комнату и поднес огонь к лицу, выпустил густое облако едкого дыма, мельком цепляясь за Крейга, сидящего неподвижно. Смрад. Кто бы здесь ни застал за этим занятием, Кенни было все равно — он прикрыл глаза, оказавшись здесь не по своей воле, а по прихоти одного противного недоноска, предпочитавшего вытолкнуть его пинком за дверь. Брови недовольно дернулись, когда донеслось копошение позади, и Кенни откинул голову, пристраивая ее на подлокотнике кресла. Не хотел видеть, и все же смотрел, как оранжевая точка тлеющей сигареты почти касалась чужой свободной футболки; как эти знакомые руки облокотились по сторонам от головы, сужая пространство в метр между ними. — Ты снова носишь картмановские вещи? — ровно спросил Крейг, смотря сверху вниз. «Снова? — секундно задумался, хлопнув глазами. — Я носил их всегда, идиот». — Похожи на те, в которых я встретил тебя. Одно яркое воспоминание всколыхнуло бурю чувств. Шторм унес образы и обрывки когда-то произнесенных слов — за гаражами, за школами, за местом работы, за всем тем, что должно было быть похоронено заживо, когда только-только зарождалось. Наполненные тогда теплом дни не должны были отозваться сейчас, и все же Кенни вспомнил, как стащил приличную одежду, чтобы прийти к Крейгу после долгой разлуки. В надежде, что после всей летней зелени, возможно, осень не покажется такой уж холодной. — Я думал, что ты умер. «Так и было» Многое произошло после того, как они покинули Южный Парк. Поиск безопасного города для Карен, собственного места, работы для нищего, которого никто не хотел брать за плату больше двух бургеров в месяц. И все еще больше усугублялось тем, что Кенни не просто не контактировал с другими — он не мог себя заставить. Каждый звук, вырванный из него, словно наждаком раздирал внутренности, превращая их в месиво, а дальше Кенни ломало, ломало и ломало. Какая разница, какое надгробие стояло там, за их домом Маккормиков, если в конечном итоге Кенни не мог начать жить заново и смотреть в глаза младшей сестре. — Я приходил каждый день к вашему дому. Меня не впускали, — продолжал Крейг, стараясь сохранить безразличие. — Сказали, что всю семью вырезали, — голос предательски дрогнул. — А через два месяца дом продали. Я… хотел найти тебя, я даже… знаешь, в общем, — он неловко поднял руку, зарываясь пальцами в волосы, — я действительно не знал, что с тобой случилось после этого. На звонки не отвечали, сообщения не доставлялись, все отмахивались, и… Так прошло много времени. «Слишком много» Кенни не мог понять, не перебивал ли он, потому что не мог или же не хотел? Все эти слова, наполненные сожалением, сейчас словно теряли смысл, растворяясь в осторожных брошенных взглядах друг на друга. Крейг указал на неоспоримую истину: они как те лучшие друзья, ходящие везде за ручку с пеленок, но спустя пережиток времени стали совершенно чужими друг другу незнакомцами. После всего случившегося Кенни знал, что он уже не тот парень, который вырос в Южном Парке. Не тот, кого искали, не наивный, не веселый, не простодушный. Кенни постоянно убегал и прятался, боясь признаться, что теперь его звали хладнокровным палачом.

— Кенни, ты хотел бы купить счастье за деньги?

— «Картман, если это было бы возможно, то ты бы уже это сделал».

— Потом… Я увидел вас. Затонированную машину, пристальный взгляд Картмана. Ты вышел из неё, и я просто… Да, звучит бредово, — словно заранее оправдываясь, говорил Крейг, — но сначала я тебя не узнал. Я просто не поверил своим глазам, и только спустя несколько часов, когда тревога меня сжирала до такой степени, что я подумал, что сдохну, то… — он на несколько секунд замолчал, обдумывая следующие слова, — …то не придумал ничего лучше, чем отбросить прошлое, — голос постепенно срывался на хрип. — Прости меня. Лицо скрывалось за тенью, руками, ведущими по щекам наверх. Кенни внимательно рассматривал, как дрожали пальцы, когда Крейг старался бесшумно выдохнуть. Знакомое сожаление в ярких глазах. В какой-то момент стертые воспоминания нахлынули и сгинули вновь, издевательски предоставляя белый лист, раскрасить который не хватало фантазии. Какой выбор нужно сделать? Что на самом деле значили эти извинения? Воздуха стало не хватать, омывали дымные волны, поджигали горечь во вкусе. Кенни не моргал, словно ожидая чего-то еще, но выглядел настолько безразлично, что никакой эмоции прочитать было невозможно. Прерывистый шум из соседних комнат едва доносился, а Крейг рыхлым слоем перебирал землю, где Кенни когда-то посадил росток. И ливень. И скорбь. Он видел цветы, оставленные у надгробия за домом Маккормиков, но не хотел верить в это до самого конца.

Прости меня.

— Когда ты пришел… Я поступил неправильно. Эти люди… Я думал, они мои друзья. Я думал, что, возможно, все эти случайные связи, псевдодрузья и остальные смогут заполнить пустоту. То место, которое принадлежало тебе. «У меня нет своего места» Наконец-то Кенни перевернулся и сел, заглядывая в глаза Крейгу, сохраняя такой вид, будто все еще ждал продолжения, но ничего так и не случилось. На душе противно, как, впрочем, и все основное время, но сегодня ни одно развлечение, припрятанное в карманах, не смогло заглушить боль. Казалось, что Кенни выдал себя, когда неловко приблизил сигарету, угрожая затушить ее о поставленные на кресло руки. Тогда он пошел к Крейгу, надеясь на тепло, по-мальчишески наивно, словно не был тем, кто пропал на пару лет без единой весточки. Встретил их — сборище тех, кем двигала похабщина и издевки; тех, кого назвали друзьями; тех, кого бы Картман сжег на костре, стоило только попросить. Они, задыхаясь, смеялись над тем, кто разрушил себя и создал вновь, издевались, приставали и угрожали. Ничего удивительного, нового или странного, подобное Кенни переживал постоянно, прежде чем доказал силу, но тогда он не двигался. Так же, как и сейчас, смотрел с ожиданием в сторону того, кто мог бы помочь — на испуганного и непонимающего Крейга, который, встретившись, спрятал взгляд в пол. «Ты предал меня» Так просто. Крейг, в глазах Кенни, на самом деле был неуверенным в себе парнем, который искусно делал вид, как его ничего не волновало. Даже после того, как Кенни выбрался из схватки, вмазав несколько раз по лицам и полоснув кому-то по груди, Крейг старался сохранить лицо, но на деле, наоборот, этим лишь признался, что Кенни пугал его не меньше. Что даже в тот момент маска не слетела и никаких слов не последовало, и когда вышли за порог — нить, связавшая их, окончательно разорвалась. «Что ты ждёшь от меня теперь?» — читалось в глазах Кенни, но Крейг продолжал молчать, сжимая кулаки. Он отвернулся, тускло глядя в просвет двери, где стояли Картман и Толкин, словно между ними и им была невидимая непреодолимая стена. Какие-то вещи не могли улечься в голове: почему Картман стоял рядом с тем, над кем вечно издевался, и все равно считался лучше остальных? Почему его смели называть другом, были преданы во всем, и даже Кенни тянулся к нему, как к спасительному кругу посреди океана? «Я действительно лишь подражатель», — постепенно осознание настигло Крейга. Пока Крейг лишь хотел что-то изменить, Картман уже это менял. Он всегда оказывался на шаг впереди там, где ему не хватало смелости. Поэтому слов о сожалении оказалось недостаточно, чтобы показать истинную цель поступков. Заставить другого полюбить или, чего хуже, добиться признания и прощения против воли — хуже, чем жалость; хуже, чем безответная любовь. Крейг устал от собственного заточения в одинокой камере, где день за днем его пожирало бессилие и вина, не замечая того, насколько попытка выбраться из нее звучала неправдоподобно и манипулятивно по отношению к Кенни. Вместо беспокойства им двигала бесконечная борьба, которая одолевала его каждый день в этом огромном городе. Единственным врагом являлся он сам, а каждый проигрыш оставлял еще одну рану, превращаясь в замкнутый круг, где он пренебрегал чужими чувствами. Крейг жил в цепях воспоминаний и апатии, собираясь сдаться, «если вот сейчас не получится», и двигался лишь благодаря одному незавершенному делу — вина. Использовать чужое топливо, как плату за собственные предрассудки, было преступлением. Пауза вязко растянулась между ними, разрываясь хохотом по ту сторону, где мир разделился на двое. Крейг искал утешение в Кенни, думая, что они похожи, но только сейчас он стал понимать, насколько был ослеплен собственным разрушением. — Я во многом ошибался, — с горькой усмешкой признался он, впервые прямо посмотрев в глаза. — Если ты того хочешь, Кенни, я больше не буду тебя преследовать, ковырять старые раны или что-то вроде того, но… — он поджал руки в кулаки, нервно дергая головой. — Но если тебе потребуется помощь, я буду рядом. Спасибо тебе. За все. Кенни наклонил голову, удивленно открыл рот, будто собираясь что-то сказать, а затем встряхнул плечами, натягивая улыбку. Он приподнялся, словно собираясь сделать нерешительный шаг, в сомнении поджимая губы в безмолвной агонии. Дыхание перебивало гул все громче, пока расстояние между ними сокращалось. Смесь перегара и табачного дыма, металлический привкус химикатов и огня — Кенни пах как те, кто рыскал по улицам подобно бездомным собакам, обозленные на мир и в особенности на людей. Крейг ощутил себя жертвой, когда в глазах напротив отразилась холодная обида, предупреждение и сомнение. Что-то странное и непривычное, такое, какое он не видел ни в Южном Парке, ни здесь, в Чикаго. Совершенно новое, пугающее до коликов и поднявшихся мурашек. Несколько таблеток выкатились из упавшей банки, на шее Крейга покоилась колкая хватка длинных пальцев, на губах — настойчивое болезненное прикосновение. Это было словно выстрелом, попавшим в центр сердца, из-за чего оно испуганно в приступе замерло. Прошел импульс по телу, запоздалое осознание поцелуя, манящего, но не трогательного. Злость, непонимание, сочувствие — все чувства, которые оказались слишком смелыми и вызывающими; поцелуй со страстным привкусом неразрешенной когда-то ссоры. Крейг ошарашено поставил руки на плечи Кенни, отталкивая от себя с трудом, борясь с тем, чтобы поддаться искушению и тому, что было действительно важно. С ним говорили через прикосновения, притягивая за затылок, и обманчиво ласково проводили по щеке, заставляя ответить. Поцелуй углубили, вытянули жар, загнали в клетку, где нежность равнялась пытке. Передавали все, что нужно было схоронить. Через переплетенные пальцы — трепет и сомнение; через неловкий взгляд — желание и вопрос; через губы — злость и извинение. Табак, привкус сладкого красного вина и того, что не вписывалось — шершавая медикаментозная кислость, оседающая на языке. Это не должно было случиться. И тем более не должно было случиться таким образом. Крейг, в шоке дрогнув, с размаху оттолкнул от себя Кенни. Несдерживаемая злость поднялась от растопленного нутра, стирая показанную нежность — не сейчас, не так, не здесь. — Ты… — Крейг раздасованно сомкнул руки, пробиравшиеся дрожью, — дал мне эту дрянь? — Он вытер рукавом рот с нескрываемым отвращением. — Блять, Кенни. Реакция последовала не сразу: Крейг искал глазами и, когда нашел, то быстро бросил банку в стену, нарушая хаотичный ритм бьющего сердца еще больше. Тогда же понуро опустилась голова Кенни, закрывая лицо волосами. Смотря на него, Крейг продолжал бороться с самим собой, боясь сделать шаг или спросить снова. Неоднозначный конец привел его к тому, что он не знал, выражал ли Кенни по отношению к нему любовь или ненависть. — Мне не нужно твое тело. С этими словами Крейг почувствовал, как запертая клетка отворилась, в то время как мир Кенни сузился до единственного человека. Того, кого хотел забыть, и как закономерно забыть все же не смог. Почему-то услышать эту фразу, с таким холодом, будто тело Кенни и правда ничего не значило, было все равно что ответным выстрелом в голову. Волновало и убивало не только то, что тело — единственное, что Кенни мог предложить, а то что Крейг до сих пор словно видел в них обоих что-то большее, чем потерянных травмированных людей, ищущий солнце среди молний. Этот поцелуй — необдуманный порыв. Или сожаление? Кенни не описал бы свой поступок и не повторил бы его вновь. Возможно, слабость, совершенно случайная, отразилась на нем гораздо сильнее, чем он предполагал. Поджатые губы, тусклый свет, музыка, запертые двери, таблетки, опустошенные бутылки, чужие сигареты, раны, чувства, страхи, поцелуй… Как много было того, что Кенни чувствовал, и также того, чего искренне не понимал. Лишь из-за обеспокоенного взгляда Крейга, он запоздало, с нескрываемым изумлением обнаружил, как по щекам пролились слезы. Он сразу вскинул руки, стирая с лица эти мгновения, озираясь на дверь, где никого не было и где никого не должно было быть. Весь вид словно говорил: «Мне страшно?», хотя и вырваться все еще ничего не было. — Ты в порядке? — «Да», — машинальный взмах рукой. «Нет?» Бегство — показалось лучшим выходом, и Кенни спешно поднялся, не оборачиваясь. Он торопился, дрожа, неуклюже перебирая ногами, не сразу открывая дверь из-за неподдающейся ручки. Ни одного слова, ни одного жеста, комната резко опустела, оставляя гнетущее одиночество, но это было впервые, когда Крейг не захотел его преследовать.

***

— Чел, ты выглядишь так херово, будто сейчас разрыдаешься, — знакомый голос позади заставил обернуться. — О, Кайл, — без энтузиазма поприветствовал Крейг. Обширный балкон. Богатство. Свежие цветы на столиках и впереди — красочная ночь светящегося Чикаго. Ни звезд, ни людей не было видно с высокого этажа, но Крейг с наслаждением растворял льющиеся мысли в этом пейзаже. Он стоял и курил, упираясь локтем. Куда сбежал Кенни? И почему? Был ли то стыд или что-то более глубокое и сложное? Ночная свежесть и появившийся рядом силуэт заставили Крейга отмахнуться: — Что ты здесь делаешь? — поинтересовался, обратившись к подошедшему Кайлу. — Скрываюсь от Стэна. — Опять эти любовные дела, — безразлично оценил Крейг, смахивая пепел постукиванием. — Слышал, ты начал ходить к психологу. — Вроде того, — неловко улыбнулся. — Помогает? — Да, на уровне: «Найдите того, кто вас поддержит», — с сарказмом закатил глаза. — Мир для них так прост. — Крейг выдохнул, скучающе прильнул к холодной ладони и закрыл глаза. — Ты поговорил с Кенни? — Кайл быстро перевел тему, сморщив нос от дыма. — Откуда ты узнал? — Ты всегда выглядишь разбитым, когда пытаешься с ним поговорить. Крейг невесело усмехнулся. — Я думал, мы с ним похожи. И ошибся. А ты… Слушай, Кайл, — неуверенно начал, — разве Картман ничего тебе не рассказывал? — Нет, — бездумно соврал, перебирая пальцы. Испытывающий прямой взгляд Крейга не дал ответа и быстро сменился на безразличный. Картман знал ровно столько, сколько ему рассказал Кенни — и сейчас Крейг на это не злился, лишь принимая действительность. Возможно, он был здесь единственным, кто все это время не понимал очевидных вещей. — Честно сказать, — Кайл сохранил легкую улыбку, — я думаю, что вы, пускай и похожи с Кенни, но все же больше у тебя сходств с Картманом. — Это еще почему? — бровь дрогнула вместе с голосом, выдавая недовольство. — Вы оба хотите помочь кому-то, но делаете это просто отвратительно. Настоящие мудаки, — кивнул сам себе. — Может, поэтому вы и дружите, несмотря на то, что бесите друг друга. — Он меня не… — Я заметил, — перебил его Кайл. — Вы всегда смотрите друг на друга украдкой, думая, что никто этого не замечает. — Может и так, — сдался Крейг, выдыхая дым. — И что с того? — Да ничего, — пожал плечами. — Я просто хотел сказать… Может, в тебе Кенни вызывает не только чувство вины. — О чем ты? Я виноват перед ним, и ты это знаешь, так почему… — казалось, будто терпение Крейга постепенно иссякает — он не любил, когда лезли в его душу, и едва ли позволял это делать Кайлу. — Потому что, возможно, тобой движет желание помочь ему? Быть рядом, поддержать, позаботиться. Это не похоже на вину. — Кайл стал тише и отвел взгляд. — Он одинокий. И нуждается в помощи. Как, впрочем, все из нас. Не решившись на дальнейшую откровенность Кайл положил руки на забор, приподнялся в прыжке, уже смотря не вдаль, а вниз, где высота доходила до несколько десятков этажей. Никого не видно, только размытые очертания зданий, атмосферное давление и легкий вечерний ветер, придавший знакомой меланхолии старого дома. Он ничего не говорил, но все равно продолжал думать об одиночестве. Каждый из них когда-то сталкивался с этим чувством, и кому-то оно давалось легко, а кому-то сложно. Кайл же называл первый вариант лжецами, потому что подобное не вязалось с тем, что он чувствовал. Если это чувство легко переносить, то насколько же он был на самом деле слаб? Ностальгия заставила Кайла протянуть вниз руку в желании схватить эту горечь, как доказательство его безуспешных стараний, но он не успел: резко дрогнул и пискнул, когда Крейг потянул его назад. — Что ты делаешь?! — закричал он в испуге. — Что? — непонимающе. — Ты реально такой дебил? — Крейг разъяренно впечатал слабое тело в стену, нависая над ним. — Если собрался падать, то делай это не при мне, блять! — Я не собирался! — закричал в ответ, держа запястье схватившей его руки. — Да? Тогда что это был за взгляд, а? Ты, — он едва сдерживался, медленно опуская руку, — такой же конченный эгоист, как и Картман. — Что ты сказал? — Кайл оскалился, поддавшись вперед. — Не сравнивай меня с ним! — А что такого? Ты же это делаешь! — Крейг тыкнул его в грудь, не давая шанса выбраться из схватки. — Ты можешь думать, что просто охуенно можешь судить других, лишь наблюдая, но на деле, Кайл, ты ни черта не знаешь. — Ты сам-то много, что знаешь, Крейг? — язвительно выплюнул Кайл, сморщив лицо в злости и боли. — Эй! Вы! — закричал голос у входа. — Что вы делаете, мать вашу? Кайл дрогнул, снова услышав этот голос. Он выругался, испуганно косясь за спину Крейга, где стоял Стэн. Ему срочно нужно было придумать какое-то оправдание или отвязаться от неприятного разговора, но никакие идеи не шли, и тогда же Крейг сам отступил, недовольно бросая его тело в сторону. — Разберись для начала в себе, Кайл, — последнее, что сказал Крейг, прежде чем уйти.