Дом еретиков

За три года до того, как Томми поймают на невротическом заикании, он протянул руку дьяволу с улицы Камден. Это случилось в начало сезона дождей. Свою любовь к этому сезону сам Томми описывал словом «безопасно». В сущности, если бы Томми тогда заглядывал в корень, то понял бы, что в этот сезон он ярче обычного чувствовал свою безнаказанность. На улицах завывал ветер, случалась гроза, вода неслась по сточным каналам и вызывала неприятный шум. В дождь люди предпочитали как можно скорее вернуться домой и как можно дольше там оставаться. Их внимательность давала слабину. Томми нажал на кнопку звонка три раза. Дом перед ним был старым, но краска с него не слезала. Должно быть, покрасили недавно. Двор был неухоженным, но была клумба с цветами. Это хороший знак. — Добрый вечер, сэр. Не желаете купить печенье? — «Сэр», — открывший дверь незнакомец усмехнулся. Его кудри то и дело падали ему на глаза. — Вежливый. Вежливость это хорошо. Что за печенье? Томми протянул ему две коробки. — У меня тут с кокосом и шоколадной крошкой. Всё свежее. С шоколадной крошкой, как мне кажется, вкуснее. В общем, вот. Незнакомец выпрямился. Только сейчас Томми понял, что тому, должно быть, было всего двадцать лет или около того. Пока тот стоял ссутулившись, его нетяжело было принять и за тридцатилетнего. Он осматривал коробки внимательнее, чем это делало большинство, и Томми понял это особенно отчётливо, когда тот взглянул на него и сказал: — Парень, а печенье-то краденное. С подобным Томми ещё не сталкивался. Его могли гнать и кричать на него, когда он случайно натыкался на пьяных жителей. Но такое было в первый раз. — С чего такие выводы? — Да как же, ты сам взгляни, — несостоявшийся клиент развернул коробку. — Тут есть вот эта наклейка. Её клеят, когда товар уже на складе, но ещё не поступил на полку. Как ты вообще на склад-то пробрался? — Хорошо, если сделке не состояться, то я лучше пойду. Я не хочу проблем, ладно? У меня их и так много. — Да постой же ты, — как ни странно, Томми не чувствовал никакой агрессии. Он научился признавать осуждение, но сейчас над ним скорее потешались. — На что хоть копишь? — На переезд. — Неплохо. Тоже хочешь уехать из этой дыры? — Как и все, я думаю. — Знаешь, в твоём возрасте люди копят на вещи и более невозможные. И более унылым образом тоже. Не зайдёшь? Предложение это не несло в себе никакого намёка, но Томми тогда показалось, что в противном случае этот парень вызовет за ним полицию. А ему нельзя было снова попасться. Он уже попался, когда был ещё в том нежном возрасте, когда детей не судят за преступления. Но сейчас у него могли быть уже взрослые проблемы. И это не говоря о том, что он был на учёте. Так что, подумав, он таки зашёл внутрь. Так Томми познакомился с Уильямом, которого в будущем называл либо Уиллом, либо Вилбуром. Начиная со следующего дня, Томми посещал его почти что каждый день, и они ещё не раз добрым словом вспоминали их первую встречу. Было лишь одно «но», на которое Томми не обратил внимания. Это была маленькая, незначительная деталь, которой он не придал значения, потому что тогда для него было немыслимо сопоставить эти два факта. Неподалёку от дома Вилбура располагались катакомбы. В этом же районе полгода назад пропал человек.

***

Спустя почти три года с их знакомства Вилбур научил Томми многим вещам. Несмотря на то, что Вилбур так и не закончил колледж, он оставался образованным и начитанным. Чего нельзя было сказать о Томми. Стоило Вилбуру узнать, что Томми пусть и был способен читать, но едва ли делал это хорошо, они вместе прочитали немалую часть домашней библиотеки Уилла и тот научил Томми не только скорочтению, но и умению понимать прочитанное. А чуть позже уже сам Томми настаивал на вечерних чтениях. Одними из самых полезных (тем не менее стоило признать, что ещё и весьма нудных) были их небольшие уроки юриспруденции. Как оказалось, Вилбур не только долго теплился надеждой стать успешным политиком, но и успешно к этому шёл, пока его дома не коснулось повышение налогов, вынудившее его отступиться от продолжения обучения. Однако его знаний хватало, чтобы подковать несведущего Томми в основах его прав. Это помогло Томми не только увереннее заступаться за себя перед учителями и уличными задирами (как оказалось, слова иной раз помогают не хуже, чем кулаки и побег), но и — не то чтобы Томми чувствовал за это стыд — в кражах. Когда он своровал в первый раз, ему казалось, словно если его поймают, то его ждёт лет десять тюремного заключения, не меньше. Но теперь он был осведомлён не только о реальных угрозах, но и о фактах того, как же легко в мире можно избежать наказания даже за самые тяжёлые преступления. И всё-таки за всевозможным количеством знаний, которые ему помогал обрести Вилбур, Томми удалось уследить кое-что ещё. Это «что-то» Томми не смог обнаружить сначала, хотя теперь предполагал, что корни оно пустило, должно быть, с ещё первой их встречи. Но он осознавал это сейчас. Вилбур пытался подавлять его волю. Это были тонкие, едва ли заметные детали, и Томми даже в каком-то смысле гордился, что смог их заметить. В голосе у Вилбура всегда были лёгкие, весёлые нотки, придававшие ему ауру бесконечного дружелюбия. Но иногда, когда Томми возражал, эти ноты пропадали. Всё оставалось тем же — голос и лицо, однако за уходом этой весёлости было нетрудно признать осуждения. Наверное, если бы Вилбур на него кричал или начинал злиться, просто уйти было бы проще. Томми было легко отвечать агрессией на агрессию, но когда вместо этого с ним говорили так, как это делал Вилбур, Томми мог лишь ощущать вину. Но Томми не говорил об этом. Не находил в этом смысла. Томми редко удавалось заводить друзей, долго его не терпели даже учителя, а сверстники не стеснялись высказывать о нём своего мнения ещё быстрее. С Вилбуром же было иначе. Тот будто каждый день разглядывал в нём что-то выдающееся и стремительно пытался это развивать. Его будто тянуло к Томми, как мотылька тянет на свет от лампы. По такому же принципу, например, они учили ноты, а вскоре Томми начал играть на фортепиано. В общем-то, Томми долго и не посвящал себя этому вопросу. С Вилбуром он чувствовал себя счастливым, без всякого сопротивления позволяя этому счастью одолевать его с головой. — Томми, ты только посмотри, что я тебе принёс. Томми уже как полчаса скучал у Вилбура дома. Не так давно тот дал ему запасные ключи, чтобы Томми мог приходить сюда каждый раз, когда его душа просилась в эти стены. Эдакий жест доверия очень многое для него значил. — Только не говори мне, что ты опять принёс мне овсяное печенье, — Вилбур иногда так делал. В основном чтобы позлить Томми; ему не очень нравились напоминания об обстоятельствах их встречи, с какой бы теплотой об этом ни вспоминал сам Вилбур. — Или с кокосом. Терпеть не могу печенье с кокосом. — Не-а. Лучше. Иди сюда. Лениво поднявшись с дивана, Томми поспешил к входной двери. Вилбур только успел запереть все замки. К слову, таковых у Вилбура было аж четыре, что нередко служило поводом для вопросов Томми. Конечно, к восемьдесят девятому году некоторые в самом деле начали закрывать свои дома, но на четыре? Это уже было странно. — Вилбур, иногда ты ведёшь себя, как придурок, но, — Томми завороженно смотрел на полнившийся пакет из «7-Eleven», — прямо сейчас я тебя обожаю. Серьёзно, ты хоть знаешь, сколько это стоит? — Как хороший отсос на Гринвич-Хай? Томми постарался состроить гримасу, чтобы выразить всё своё отвращение, но он был настолько доволен, что вместо этого выглядел так, будто съел что-то кислое. Скрывать счастье было для него особенно нелегко. — За то, что ты сделал, я готов простить тебе твою отвратительную шутку, Уилл. — Да брось, ты же знаешь, что я прав. Ты что, никогда не был на Гринвич-Хай? Не отпуская пакета из рук, Томми двинулся в сторону гостиной. — Не-а. Всего раз, наверное. Нам говорили, что там уровень преступности высокий и всё такое. Хреновое местечко. Не хочу умирать на улице, где в нескольких метрах от меня кому-то могут делать отсос по цене чека из «7-Eleven». Вилбур рассмеялся. — И после этого у меня отвратительные шутки, Томс? — Эй, это была всего наполовину шутка. Серьёзно, Вилбур. Меня твой-то район иногда пугает. Не знаю, как тебе, но я не очень-то люблю подвергать себя потенциальной опасности. — Это говоришь мне ты, Томми? Парень, который воровал даже не из магазина, а со склада? — Ой, да замолчи ты уже. Когда ты говоришь слишком много, то становишься невыносимым. Тем более, — Томми обернулся и взглянул на Вилбура, немного хитро, — даже если я во что-то вляпаюсь, то ты ведь меня вытащишь, да? Томми говорил это скорее в весёлой манере. То есть, да, он искренне верил, что Вилбур всегда хватится его, если что-то случится. Но то, каким серьёзным стал Вилбур на несколько секунд, удивило его. — Да, Томми. Вытащу. Или затащу? Кто знает. Объяснить эти слова можно было как угодно, а угодно всегда то, что удобно. Поэтому Томми старался не думать об этом слишком долго, воспринимая это как очередные Вилбуровские фразочки, сказанные без особого смысла. Томми лишь небрежно ему ответил: — Нет, серьёзно, лучше правда молчи. Молчаливым ты мне больше нравишься. Говорят, что если всё идёт настолько хорошо, что ты сам не веришь своему счастью, значит, где-то наверняка есть подвох. Поедая сладкое, Томми думал, что это всё бредни. Людям нравится искать во всём теории заговора, иногда они так сильно предаются этим мыслям, что всю жизнь так и проводят — несчастными и ограниченными, зато якобы без всяких подвохов. Однако чуть позже уже собственные рассуждения стали казаться ему бредом.

***

Самым главным оставалось то, что свободной воли Томми подавить было невозможно. Так что эта деталь, неоднократно замеченная им за Вилбуром, его не пугала. Пугало его между ними нечто другое. Вилбур был бесконечно обозлён на мир. — Томми, ты читал новости? — Не-а. Я пытался своровать газету вчера, но у меня ни черта не вышло. — Помнишь, мы с тобой о том деле говорили? Когда прямо тут, в этом районе, человек пропал? Томми понадобилось неплохо напрячь память. Забыть что-то всегда легче, чем вспомнить. — О, точно, припоминаю что-то. Что-то случилось? Вилбур усмехнулся. Неприятно так. — Ну, ничего хорошего, дружище. Дело объявили закрытым. Не смогли найти преступника. Увлечённый телевизором, которым не располагал его интернат, Томми не придал этой новости никакого значения. — Такое часто случается. Не вижу ничего удивительного. Им, наверное, просто не хочется его искать. — Но ведь это ненормально, Томми. Потенциальный преступник всё ещё может быть где-то здесь, в этом районе, а его никто не ищет. — Да кто ж его знает, — Томми не нравился этот разговор. Не отдавая себе в этом отчёта, он прибавил телевизору громкости. — Вдруг это и не преступление было? Просто бедняга захотел укатить отсюда подальше. Вот тут между ними и проскользнуло что-то нехорошее. Томми не отличался выдающейся интуицией, но он достаточно хорошо знал Вилбура, чтобы понимать, когда чужое настроение начинает портиться. — О, Томми, какой же ты наивный. Поверь мне, как бы тебе ни хотелось озвучивать этого слова, но это было убийство. Томми ничего не ответил. Он не был убеждённым пацифистом, но упоминания о смерти страшили его, как страшили подавляющее большинство. Ему не нравилось, как спокойно мог говорить об этом Вилбур, но попытаться остановить его — всё равно что засунуть руку в закипающую воду. Вилбур же, словно ничего не замечая, продолжил: — Это было убийство, на которое всем насрать, вот и всё, — в его голосе можно было уловить весёлость, так Вилбуру присущую, но теперь что-то было не так. Добавилось к этому что-то злое, нехорошее, Томми мог бы сравнить это со словами Иуды. — Так оно и случается. Возможно, так умру я или ты. Маленькая птичка умирает, а её никто не ищет. Труп сгнивает настолько, что его уже едва ли возможно опознать. Это даже довольно поэтично. Тебе так не кажется, Томми? Томми молчал, хотя молчать было трудно. Он уже не улавливал сюжета с экрана — вкрадчивый тон Вилбура заменил ему звуки. Хотелось изменить своё положение, лежать внезапно стало жутко неудобно. — Томми? Томми почувствовал мягкое касание на волосах. Томми ответил: — Твои слова меня пугают, Уилл. Хватит уже об этом говорить. Вышло не так уверенно, как ему хотелось. Томми таки сменил положение, сел на диване так, чтобы его ступни прижались к полу. Вилбур ему сначала ничего не ответил, а затем положил руки на лицо, вынуждая Томми развернуть голову и посмотреть на него. — Они тебя пугают, Томми? Мои слова? Поняв, что от него ждут ответа, при всём своём нежелании Томми сказал: — Да, они меня пугают. Ты же знаешь, Уилл. Я не люблю об этом думать. — О чём «об этом», Томми? Говори конкретнее. Как я могу знать, если ты говоришь так абстрактно? — Не строй из себя идиота, Вилбур. Я не люблю говорить о смерти, вот и всё. Что тут такого абстрактного? — То есть, тебя пугает смерть, верно? Этот вопрос показался Томми настолько глупым, что он едва ли сдержался от тяжёлого вздоха. — Будто она кого-то не пугает. По-твоему, в мире есть хоть один человек, которому всерьёз не стрёмно думать о том, как его тело будет гнить, пока его жуки обгладывают? — О, Томми, — Вилбур взглянул на него так, словно нашёл то ли в нём самом, то ли в его словах нечто очаровательное. — Не надо ничего и никого бояться. Когда ты боишься, то допускаешь, что этот кто-то или что-то имеет власть над тобой. Ты же не хочешь, чтобы смерть над тобой властвовала? — Вилбур, я тебя совсем не понимаю, — это начинало Томми утомлять. Такое частенько между ними случалось, что Томми просто не мог понять, о чём Вилбур пытался ему сказать. Сначала это просто утомляло, а затем вовсе раздражало. Вилбур не только никогда не объяснялся прямо, но ещё и всеми силами, сохраняя загадочную манеру, пытался спекулятивно показать всю суть. Тогда Томми запутывался окончательно. — Как же возможно не позволять ей надо мною властвовать? Вилбур сжал руки на чужом лице сильнее. Во взгляде его появилось некое необъяснимое покровительство, будто ему нужно было объяснить нерадивому ученику банальные истины. — Сила смерти в её неожиданности, мой дорогой Томми. Она приходит внезапно и забирает всё, что ей положено. Смерть имеет множество обличий, сходства каждого лишь в его непредсказуемости. Но если не позволять ей этой роскоши, то смерть не только перестаёт быть страшной, но также становится и смешной и жалкой. Некоторым людям так хочется увидеть её такой, что они готовы браться за ножи. Теперь ты понимаешь меня, Томми? Нет. Томми не понимал. Томми этот монолог показался ещё страшнее, чем репортажи о казни Теда Банди. Томми взглянул на Вилбура и кивнул. В ответ на это Вилбур потрепал его по голове, убрал руки от лица и вернулся в то же положение, что и раньше — мягко присел на диван рядом с Томми. Картинки с экрана продолжали меняться. Вилбур рядом был спокоен и тих, но Томми всё ещё казалось, будто звуки вокруг выкрутили на максимум, переводя всё в ультразвук, отдающий в ушах набатом. Думая об этом позже, Томми, казалось, словно впервые сегодня отведал смерти, пусть и совсем не той, о какой думал раньше. И вкус её был горький, являя собой рождение, трепет и страх перед чем-то новым и необъяснимым. Ложась в кровать он подумал, что смерть — это ещё и любопытство. Это открытие, о котором не было возможно помыслить раньше. Своего рода это даже могло быть откровением. Томми так и не смог даже у себя в голове озвучить ту страшную мысль, залёгшую у него в подсознании. Однако, как бы он от неё не бегал, Вилбур подарил ему своё, пусть и завуалированное, откровение, суть которого на самом деле была проста. Вилбур был так уверен в своих изречениях, потому что пропавший человек и Вилбур были напрямую связаны.

***

Через две недели воспитательница в интернате Томми спросила у него, с какого момента он начал заикаться. С ответом он не нашёлся, и ему посоветовали посетить психолога. Однако, не воспользовавшись рекомендацией (которая на самом деле представляла собою уверенное направление), он ушёл к Вилбуру. После того дня между Томми и Вилбуром почти что ничего не изменилось. Они всё так же собирались почти каждый день, читали по вечерам, прежде чем Томми нужно было уходить, не забывали про фортепиано и, в общем-то, хорошо проводили время. Не считая одной детали. Вилбур стал более открыт в своей злости. Он стал всё чаще рассказывать Томми о человеческих грехах. От Иуды до недавних терактов — Вилбур знал обо всех и во мнении своём был неуступчив и честен. Он неумолимо упрекал людей во всех их слабостях, не брезговал говорить о продажных политиках — о них он говорил большую часть времени, — рассказывал про переполненные центры занятости, про митинги в центре и наверняка про что-то ещё, что Томми просто не успел запомнить. Ещё он любил говорить, что люди с характером в библейской истории часто оказываются в убытке. Томми читал библию всего раз, ярче всего, как и большинству, ему запомнилась история Иуды. Оттого ещё труднее было ему запоминать эти бесконечные монологи Вилбура. Но если опускать это, то всё было как обычно. Иногда Томми преследовала мысль о том, чтобы больше к Вилбуру не приходить. Но бывают мысли заманчивые, а бывают те, что диктует рассудок. Это была из вторых. В конце концов Томми поймал себя на том, что он любит Вилбура. Вилбур был с ним мил, Вилбур не только был талантливым рассказчиком, но и талантливым слушателем. Он был единственным, кто мог слушать — пусть и, в сущности, бессмысленные и бесполезные — долгие речи Томми. Вилбур всегда был рядом, если у Томми выдавался плохой день в интернате и, что было для Томми наиболее драгоценным, услеживал в нём всякий талант. Никогда прежде у Томми такого не случалось, что в его любви к музыке (которую, как ему самому раньше казалось, он любил лишь из-за отсутствия в оной нравственности) услеживали тонкий музыкальный слух, а в пылких речах — актёрский талант. Говоря откровенно, рядом с Вилбуром Томми просто чувствовал себя лучше, чем без него. В этом и заключалась простая истина. Томми взглянул на Вилбура, стоящего возле плиты. Готовил Вилбур паршиво, но Томми нравилось, как он старался. Сейчас всё между ними казалось таким домашним, что Томми чувствовал себя неловко, думая о том, что собирается озвучить. Он чувствовал нужду в этом вопросе, даже зная, какой ответ получит. Эти несколько недель непрекращающихся откровений дали ему время всё обдумать. Он знал, что ступает в пропасть, но больше она так его не пугала. Должно быть, так ощущается смирение. — Вилбур, это ведь ты убил того человека? Он даже не шелохнулся. Продолжил возиться у плиты, выглядя таким же сосредоточенным и спокойным, как и обычно. — Смотря для чего ты об этом спрашиваешь, Томми. — Хочу знать, почему ты это сделал. Вилбур мягко улыбнулся. — Я узнал, что он сделал больно человеку, который его любил. Вот и всё. Томми почувствовал, как его пробивает лёгкая дрожь. Одновременно с этим к нему также пришло и облегчение. Будто с его шеи сбросили тяжёлый груз. Освобождение от недосказанности было приятным. — А почему тебе так не понравилось, что тебя так и не нашли? — Томми, мне не понравилось не это. Мне не понравилось равнодушие. Иногда оно может касаться и хороших людей. — Понятно. Больше Вилбур ничего не сказал. Этот диалог показался настолько будничным, будто они обсуждали что-то совсем неважное. Для Вилбура, наверное, оно таковым и было — неважным и не нуждающимся в излишних словах. И всё-таки это был не тот вопрос, который так страшил Томми. Он подумал, что этот его страх, возможно, эгоистичен. Как-то раз ему сказали, что он думает только о себе. Может быть, так оно и было. Смерть не будет страшной, если не будет внезапной, верно ведь? — Вилбур, ты и меня убьёшь? Всё такой же безмятежный, Вилбур отложил готовку, накрыв кастрюлю крышкой. Он подошёл к Томми, стянул перчатки, взял его лицо в свои руки, как тогда, на диване. Томми вновь разглядел в чужих глазах то, что так ему нравилось — Вилбур смотрел на него покровительственно, нежно, как на самое ценное в этом мире создание. — Ну что ты, Томми? Как бы я посмел? Разве ты сделал что-то, чтобы я мог так с тобой поступить? — Я же ворую. — Ты ведь никогда не обкрадывал бедняков, Томми? Меня, например? — Нет, конечно. Я же сам один из них. — И к чему тогда волнение, мой дорогой Томми? Никогда больше так не говори, хорошо? Меня расстраивает, что ты так плохо обо мне думаешь. Томми почувствовал прилив вины. — Да, ты прав. Прости, Уилл. — Ничего страшного. Ты только никогда не забывай об этом, хорошо? Я бы сам себя убил, если бы причинил тебе боль. Из уст Вилбура это звучало настолько убедительно, что Томми, вместо успокоения, почувствовал новый прилив тревоги. — Не говори так, Уилл. — Как скажешь. Он шутливо потянул Томми за ухо. Вилбур часто так делал, когда они лежали на диване. Только вот здесь и сейчас это не принесло Томми и каплю спокойствия. — Уилл, можно ещё один вопрос? — Конечно, Томс. Любые вопросы, ты же знаешь. — Почему ты так спокойно мне об этом говоришь? Вилбур одарил его одной из своих самых искренних улыбок. Вопреки всему, в ней не было ничего злого. Она была именной такой, какие Томми любил больше всего: озорная и открытая. — Потому что, мой дорогой, я знаю, что ты никому об этом не расскажешь. Это будет только наш с тобой секрет. И затем Вилбур мягко поцеловал Томми в губы, окончательно подкрепляя свои слова.

***

Недолгое время Томми сам с собой играл в увлекательную игру, в которой не было возможно одержать победы. Суть игры была проста: отслеживать пропавших людей и думать, причастен ли к этому Вилбур. Потом играть ему наскучило. Если же быть точнее, то он переключился на новую игру. Теперь он просто без конца думал о Вилбуре. На то было множество причин. Например, совсем скоро у них будет третий год со знакомства. Для Томми, у которого последняя годовщина была... на месяц общения, это казалось невозможно огромной датой. Дальше — теперь они, типа, встречались. Ну или что-то вроде того. Томми представлял себе отношения иначе, но и эти его тоже устраивали. У них всё было спокойно, тихо, шло размеренно, но у Томми со школы укрепилась в голове мысль, что за своей любовью нужно как-то ухаживать, а дарить Вилбуру краденные печенья казалось ему нелепым и глупым. Но это, в общем-то, были дурацкие, невнятные идеи, чтобы отвлечь разум от самого главного. Томми было тяжело объяснить свои чувства. С одной стороны, Вилбур продолжал его пугать. Иногда, лежа ночью в постели, Томми не мог перестать думать о том, что сделал Вилбур. Как он убил этого человека? Ножом? Пулей в сердце? Издевался ли он над трупом? Убийцы любят издеваться над трупами. Но Вилбур же не мог, так ведь? Он бы не стал так поступать? Вилбур ведь убил не просто так? Он не насильник, не извращенец и не каннибал, верно? А можно ли вообще его осуждать, если он убил плохого человека? Это же Вилбур, да? Вилбур ведь такой заботливый, Вилбур покупает тебе вещи, Вилбур выслушивает тебя часами и услужливо помогает с домашней работой. У Вилбура были на это причины. Не даром ведь в кино есть типаж «добрых убийц». Ты ведь им сочувствуешь, верно? К Томми медленно пришло осознание, что он не может осуждать Вилбура. Вопреки его словам, время от времени он продолжал его пугать, но осуждать Вилбура он не мог. Это казалось ему преступлением. А не боишься ли ты, что Вилбур просто убьёт тебя за это? О, нет, это просто смешно. Вилбур бы никогда так с ним не поступил. Вилбур никогда не позволял себе всякого грубого слова, и даже в те моменты, когда Томми откровенно вёл себя как придурок, мог разве что немного повысить голос, но он никогда бы не навредил ему. Он бы сам себя за такое убил, не так ли? Разум Томми находился в смятении. Поздними вечерами по городу ходили патрули. Как-то раз, смотря на них, Томми подумал о том, чтобы подойти и всё им рассказать. А затем задался вопросом, а что будет-то, если он расскажет? Должно быть, они наведаются к Вилбуру в дом. И что они там найдут? Вилбур, пусть и принимал некоторые решения в порыве эмоций, не был глупцом. Он наверняка позаботился о том, чтобы в доме не осталось ничего, что могло бы наталкивать на его связь с преступлением. Помимо этого, дело уже было закрыто. Могут ли его открыть снова? Вилбур рассказывал, что да, такое случается, но для этого нужны весомые поводы. Какие есть весомые поводы у Томми? Потом приходила мысль, справиться с которой было особенно тяжело. Несмотря на то, что теперь знал Томми, на самом деле он никогда не смог бы об этом кому-то рассказать, Вилбур был абсолютно прав. С Уиллом Томми было хорошо. С ним Томми был счастливым настолько, что был готов сокрыть любой секрет. В этом и крылась вся правда.

***

Через два месяца Томми вовсе перестал об этом думать. Когда он рассуждал об этом в последний раз, то пришёл к одному единственному выводу — если вредной привычкой Вилбура было курение (хотелось бы верить, что убийства не вошли в число привычек), то вредная привычка Томми — убеждение себя в том, что интересные и добрые к нему люди непременно такие же хорошие и добрые во всём остальном. Был ещё один вывод, к которому он уже не смог прийти, и это был факт того, что Томми настолько сильно привязывался к людям, что был готов прощать им все грехи. Больше он об этом не думал. Будто в его голове включился странный механизм, помогающий абстрагироваться от всего плохого. Вместе с этими мыслями пропало и его невротическое заикание, с которым ему всё-таки пришлось обратиться к психологу. Увы, как бы ни была рада миссис Коллинз, вряд ли это было связано с её терапией. Между тем Томми, вопреки всякой логике, начал проводить всё больше времени у Вилбура дома, и сколько бы выговоров он ни получал в интернате, а как следствие и попыток запирать его в комнате, всё равно всякий раз находил лазейку, чтобы сбежать. В какой-то момент убеждение в опасности Вилбура сменилось на противоположенное, и теперь его дом, обшарпанные стены и неровно стоящие книги на косой полке стали казаться Томми самым безопасным местом на земном шаре. Потрясённый этим открытием, он не замечал, что оказался в том самом критическом периоде, когда характер определяется раз и навсегда. Так уж сложилось, что характер у Томми мог теперь сформироваться только один. Несмотря на ощущение безопасности, он становился всё более нервным, а временами и вовсе отрешённым от мира. Иногда это замечал и Вилбур, успокаивая его. Печальная, тоскливая правда скрывалась в очень простой вещи. Мы не способны выбирать то, чего нам хочется и что будет для нас хорошо. Иногда мы хотим того, чего хотим, даже зная, что это нас и прикончит. Томми выбрал Вилбура, стремительно развивающего в нём идею о нормальности смерти. — Я тебе о чём сказать-то пытаюсь, Томми, — Вилбур сделал паузу, легонько потряс Томми за голову. — Приятель, ты ещё здесь? Выходя из потока собственных мыслей, Томми поднял взгляд на Вилбура. Честно говоря, он понятия не имел, о чём тот ему только что говорил. Взглянул на газету в его руках; Вилбуру их бесплатно выдавали на работе. Новости в последнее время были об одном и том же: пропажи, теракты, убийства. Смута во всём своём гордом величии. Томми не стал его переспрашивать. Только кивнул. — В общем, вывод мой абсолютно прост. Какой бы жизнь ни была, она коротка, и даже если смерть всё равно в итоге берёт своё, не должны люди так перед ней пресмыкаться и каяться. Вот как ты, Томс. С этой фразы Томми начал включаться в разговор, всё ещё слабо улавливая его суть. — Что ты имеешь в виду? — Ну как что, Томми? Ты столкнулся со смертью лицом к лицу, но не побежал от меня. К тебе пришла мрачная мысль, но ты не позволил ей отвратить тебя от того, чего хочет твоё сердце. Поэтому, чтобы с тобой ни случилось, ты сможешь с этим справиться. Томми эта фраза не понравилась. И всё-таки в чём-то Вилбур прав — Томми пришёл именно туда, куда просилось его сердце. — Наверное, да. Не знаю. Я так устал, что не могу обо всём этом сейчас думать. — Ну, ничего, — Вилбур снова провёл мозолистой рукой по чужим кудрям. Это был его любимый жест. — Оставайся на ночь у меня. Зачем тебе, уставшему, ещё и два часа в дороге? Тем более, там на улице такой ливень. И как бы Томми ни была мила мысль о том, чтобы остаться на ночь, он запротестовал. — Не, не могу. Если меня не будет в интернате к девяти, то меня ж там убьют. В контексте всего, что он знал о Вилбуре, ему самому такой страх показался смешным. И всё же он правда не хотел опаздывать. — Да ладно, быть такого не может. Брось, Томми. Поняв, что спорить с Вилбуром сейчас бесполезно, Томми попытался встать, как бы ставя Вилбура перед фактом, что он уйдёт, что бы тот ни сделал. Но у него, конечно же, ничего не получилось. Стоило было Томми поставить ноги на пол, как Вилбур подхватил его на руки. В отличие от Томми, он выглядел весёлым и лёгким, пока сам Томми ощущал себя несчастным и тяжёлым. Тяжело сопротивляться человеку, который выглядит так собою довольным. Когда же Вилбур аккуратно уложил Томми на кровать, всякое желание уходить испарилось совершенно. Если тебе страшно хочется спать, то нет испытания труднее, чем попытаться встать с кровати. Все дальнейшие проблемы показались Томми настолько неважными, что он лишь лёг удобнее, позволяя себе заснуть. Вилбур же совсем скоро лёг рядом.

***

А проблемы были. Не говоря о том, как его отчитали на следующий день, Томми снова пришлось наведаться в Скотланд-Ярд. Его ночное отсутствие восприняли как побег, так что с ним были обязаны провести воспитательную беседу. И если там проблемы ограничились исключительно беседой, то воспитатели интерната нашли другое наказание. Томми не только вычистил несколько коридоров и кабинетов сегодня, но также был обязан чистить их близлежащий месяц, что означало, что его и без того ограниченное свободное время стало ещё более скудным. Самым унизительным было то, как на него все смотрели. Публичное наказание — самый эффективный способ отбить желание провиниться в будущем. На Томми это действовало как нельзя лучше. Первую неделю он не посещал Вилбура вовсе. После уборки силы были лишь на то, чтобы добраться до комнаты. Когда же Томми смог прийти к нему, того не оказалось дома. Это сделало Томми ещё более раздражительным и обозлённым. Томми узнал о его возвращении ещё до того, как открылась дверь. Не услышать четыре замка было трудно. — Томми, — Вилбур, казалось, был удивлён его присутствием. — Не ожидал тебя. Ты давно ко мне не заглядывал. — Ну конечно. Меня ведь наказали. Меня и сейчас-то тут быть не должно. — Прошмыгнул через окно? — И как ты только догадался. — Томми, почему ты злишься на меня? Томми вскинул руками. — Ты серьёзно? Меня так-то из-за тебя наказали. Не будь ты тогда таким настойчивым, то этого бы не случилось. Вилбур не выказал ему никакого сочувствия. Лишь спросил: — То есть, ты злишься на меня, а не на людей, ограничивающих твою свободу? — Ну... — Томми от такого ответа, сказанного непривычно в холодном тоне, опешил. — И на них тоже, да. Но больше на тебя. — Разве я не пытался сделать как лучше для тебя? — Да, наверное. Но вышло-то всё хреново. — А они пытаются сделать как лучше для тебя, Томми? Томми вздохнул. Вилбур был так спокоен в своих замечаниях, что злиться на него становилось всё труднее. — Они обо мне, не знаю, вроде как заботятся. Мало ли что может со мной ночью случиться. — Но ведь всё было хорошо, а они всё равно тебя наказали. Разве это честно? Томми сделал паузу. В конце концов он сдался. — Нет, наверное. — Вот и всё, Томми. Хочешь есть? — Хочу. Так всё и закончилось. Своего рода вернулось в прежнее русло. Теперь у них было всего по паре часов в день, но Томми начал дорожить ими ещё сильнее, чем раньше. Всякая злость его на Вилбура ушла, оставив место для того комфортного, приятного чувства безопасности и отрешённости от ответственности. Вилбур ему готовил, встречал, читал вслух. Этого было достаточно, чтобы успокоить поселившуюся внутри него злость. Возможно, не случись этого, мысли Томми были бы яснее. Потому что в эти самые часы, пока Томми наслаждался своей свободой, в Вилбуре просыпались всё более мрачные, страшные мысли, дававшие о себе знать в со стороны незначительных, шутливых словах. Но Томми был отвлечён и смотрел на всё с полузакрытыми глазами. А когда же они открылись, то было слишком поздно.

***

Как-то раз Вилбур вернулся домой на два часа позже, чем делал это обычно. Томми сразу уследил в этом что-то нехорошее. Вилбур, несмотря на свою социальную натуру, любил быть дома, а зная, что там его ждёт Томми, после работы шёл в магазин, а затем сразу домой. Очередей никогда не было, дороги пусть и были покрыты тонким слоем воды, но никак не препятствовали. Когда же в голову Томми стали закрадываться самые мрачные подозрения, Вилбур вернулся. Тяжело было бороться с желанием вопроса, но Томми пытался себя пересилить. Он уже задал один такой, и ему не хотелось снова слышать ответ, который хоть и будет очевидным, но всё таким же горьким на вкус. Впрочем, спрятаться у него не получилось. Потому что Вилбур заговорил первым. — Знаешь, что я сегодня сделал, Томми? Томми промолчал. — Я заложил бомбу в торговом центре, Томми. Вилбур был игривым и оживлённым, как всегда. Томми едва ли сдержался, чтобы не выплюнуть еду. Казалось, словно весь мир сузился до их маленькой кухни. — Представляешь, Томми, это было так просто. У них там плитка криво лежит, совсем никакой безопасности. Я просто оставил её там, меня даже никто не заметил. Никакой охраны, которая бы встретила меня на выходе. Ничего. Не даром говорят, что большинству трагедий причина лишь в человеческой безответственности. Говорить было тяжело. Тихо, чуть слышно, Томми спросил: — Зачем ты это сделал? — Как зачем? — Вилбур звучал искренне удивлённым. — Чтобы создать большой взрыв, конечно. Когда я проходил стажировку, мне пришлось услышать про случай терроризма в метро. Он многому меня научил. — Вилбур, серьёзно, зачем ты это сделал? Если... Если это случится, то пострадают невинные люди. — Томми, радость моя, ты же уже не маленький, ты должен знать, что террористические акты совершают именно для людей. В новостях всё равно напишут, что в протест на политические решения убиты тысячи человек. По-твоему, политики на это что-то ответят? На смену удивлению и страху пришла злость. Не будь Томми так занят своими мыслями, то услышал бы, как его голос стал выше: — Тогда взрывай политиков, Вилбур! Люди ведь ни в чём не виноваты! — Томми, успокойся. Ты ведёшь себя глупо. Гражданские жертвы порождают политические. Мы ведь об этом с тобой говорили. — Да, но... — говорить становилось всё тяжелее. На Томми словно снова оказался груз, который он не мог нести. Он снова стал тихим, а руки его не могли перестать трястись. — А что, если тебя поймают? А даже если не поймают, вдруг это не вызовет той реакции, которую ты хочешь? Что, если это всё бесполезно? — Не поймают, будь уверен. Я не глупый, Томми, — и в этом коротком изречении чувствовалась такая уверенность, словно Вилбуру уже всё сошло с рук. — А если не вызовет, то я взорву ещё. И ещё. Столько раз, сколько будет нужно. Это, наверное, что-то вроде моей жизненной цели. Когда ты много говоришь, то превращаешься в пустослова или политика. Томми бы так хотелось высказать это Вилбуру, но ему казалось, словно если он произнесёт хоть слово, то всё случится так, как Вилбур ему это и описывал — смерть придёт внезапно и неумолимо. — К слову, Томми, я хочу, чтобы ты был в этот момент со мной. Поверь, там будет на что посмотреть.

***

И даже если бы Томми задали этот вопрос тысячу раз, он не смог бы ответить, почему пришёл к Вилбуру на следующий день. Он не только пришёл к нему, но и не отработал своего наказания. После вчерашнего разговора всё стало казаться настолько неважным, что Томми не чувствовал никакого стыда или ответственности за свой прогул, хотя раньше эти чувства извечно преследовали его. Он прокручивал у себя происходящее в голове снова и снова, пытаясь найти ту отправную точку, которая положила этому начало. Есть вещи настолько ужасные, что осознать их сразу просто невозможно. А есть и такие — обнажённые, откровенные, непреклонные в своём кошмаре, что осознать их невозможно в принципе. Томми не то чтобы не воспринимал происходящее за реальность, нет, как раз наоборот — происходящее стало для него настолько реальным, что заменило собою всё. Вот Вилбур невзначай, елозя ботинком по полу, показывает ему место, под которым заложена бомба. Томми предпринял последнюю, отчаянную попытку отговорить Вилбура. Он не нашёл способа выразить это в словах, но дал понять своими объятиями и взглядом. Он смотрел на него настолько умоляюще, что эти глаза могли бы отговорить многих слабых на дух людей. Вилбур с миролюбивой улыбкой обнял его в ответ. К своему ужасу, Томми ощутил в этих объятиях такие необъяснимые тепло и любовь, что расплакался. Вилбур лишь ободряюще похлопал его по спине, без всякого стеснения поцеловал в лоб на глазах у толпы, а затем вывел из торгового центра. С час, должно быть, они просидели молча. До взрыва оставалось, если верить Вилбуру, чуть меньше часа. Вилбур сказал: — Зайдём туда напоследок, купим чего-нибудь? Хочешь, я куплю тебе твоё любимое мороженое? Слёзы больше не шли. Собрав все свои силы, Томми сказал: — Вилбур, ты ведь правда меня любишь, да? — Конечно, мой дорогой, а как иначе? Иначе нас бы с тобой здесь не было. — Да, наверное, так. Я тоже тебя люблю. — Какие внезапные признания, Томми, — Вилбур усмехнулся. — Так что, может по мороженому? — Давай. Только иди первым, хорошо? Я тебя догоню. Вилбур кивнул ему, а затем снова одарил поцелуем в лоб — это были любимые поцелуи Томми. — Хорошо, но ты только не задерживайся.

***

Когда Вилбур ушёл, Томми подошёл к телефонной будке. Она стояла прямо рядом с торговым центром, от неё до входа было всего несколько метров. Томми чувствовал себя так, словно его пальцы одеревенели. Каждое нажатие давалось ему с трудом. Наконец он услышал из трубки женский голос. — Я н-нахожусь, — Боже, Господи, ты снова начал заикаться? Интересно, почему, — на Б-бромпт-тон-Роуд. — Что у вас случилось? Если тогда говорить казалось трудным, то сейчас говорить казалось невыносимым. Давай, решайся, если ты так же продолжишь мямлить, то разве из этого выйдет что-то хорошее? Ты же хочешь сделать как лучше, не так ли? — Тут торговый центр. Через несколько минут тут случится теракт. Голос спросил что-то ещё, должно быть, имя или откуда вообще он об этом знает. Но Томми не расслышал. Томми повесил трубку. Говорят, что любовь побеждает всё. Томми всегда был уверен, что ни черта оно так не работает, а каждый, кто уверен в обратном, — глупец. И всё же сейчас, стоя в огромном торговом центре, прямо на том месте, где Вилбур оставил своё наследие, Томми почему-то казалось, что всё случилось именно так. Вилбур всё ещё был внутри. Томми бы наверняка его заметил, если бы тот выходил. Томми бы хотелось его сейчас увидеть. Но последнее, что видит Томми, — женщина с ребёнком. Она смотрит на него, поднимающего неровно лежащую плиту, и ему кажется, словно она всё знает. На краткие мгновения ему казалось, что знают все. Возможно, она побежала. Возможно, она даже закричала. Томми не знал. Томми считает до трёх. Раз. Два. Интересно, восхитила ли бы Вилбура эта идея? Три. И дёргает за провода.