Записки о чувствах

Тренажерный зал в этот час был пуст. Последние клиенты разошлись, оставив после себя лишь тишину и легкую пыль, танцующую в лучах заходящего солнца. Сквозь стеклянные двери лился медовый свет, растягивая длинные тени между гантелями и тренажерами. На стенах застыли плакаты с накачанными атлетами, реклама протеиновых коктейлей, а в углу аккуратными рулонами лежали коврики для йоги — немые свидетели сотен потных тренировок. Он ждал ее в подсобке — маленьком помещении за дверью с потрескавшейся табличкой «Только для персонала». Здесь пахло металлом, кожей боксерских перчаток и чем-то неуловимо его — может, гелем для душа, может, просто теплом его кожи. Вакаса сидел на складном стуле, обтягивающая черная майка подчеркивала рельеф плеч, волосы были слегка влажными после душа. Когда дверь скрипнула, он поднял взгляд — и у нее перехватило дыхание. — Ты опоздала, — сказал он спокойно, но в прищуре его глаз таилось что-то мягкое, почти нежное. — Я уже собирался уходить. Дверь захлопнулась за ее спиной с тихим звуком, похожим на выдох. — У меня были пары. А потом забыла, где оставила ключи. Он хмыкнул, и в следующее мгновение его руки уже обхватили ее талию — уверенно, привычно, будто это место было создано специально для его ладоней. Он пах кремом после бритья и чем-то еще — теплым, мужским, отчего в животе пробегали мурашки. — Ты устаешь, — прошептал он, притягивая ее ближе. Губы скользнули по ее виску, и она почувствовала, как по спине разливается волна тепла. — Ты очень устаешь последнее время. Мне это не нравится. Она улыбнулась, прижавшись лбом к его груди. — А мне нравится, когда ты так говоришь. Как будто можешь что-то с этим сделать. Он не ответил сразу. Его дыхание было горячим на ее коже, а пальцы слегка сжимали ее бока, будто проверяя, реальна ли она. — Я пока не знаю, что с этим делать, — наконец сказал он. — Но я могу быть здесь. Всегда. Его руки скользнули ниже — одна поддерживала под лопатками, другая медленно исследовала изгибы ее талии, будто заново запоминая каждую линию. — Скажи, если захочешь, чтобы я остановился, — его голос был низким, бархатным, без намека на давление. Только забота. Только уважение. — Я не хочу, чтобы усталость была еще и от меня. — Не останавливайся, — ее голос дрогнул, но не от страха, а от переполнявших чувств. — Только будь со мной. Он замер. Веки опустились, будто эти слова проникли куда-то очень глубоко — туда, где обычно царила тишина. — Я всегда с тобой. Почти беззвучно. Потом он медленно опустился на колени — неспешно, как человек, готовый молиться на каждую частичку ее. Ладони обхватили ее бедра, а лицо прижалось к животу. Ее пальцы вплелись в его влажные волосы, еще пахнущие шампунем. В этот момент он чувствовал себя уязвимым. — Ты как будто не веришь, что я твоя, — прошептала она, перебирая пряди. Он поднял взгляд снизу вверх. В его глазах горел огонь, прикрытый тонким слоем льда. — Потому что мне до сих пор кажется, что ты привиделась. — Пауза. — Что я это просто придумал.

***

Ранней весной, когда воздух еще хранил колючую свежесть, а солнце только начинало пригревать, в зал вошла девушка. Слишком легкая куртка, пальцы, покрасневшие от ветра, сумка, прижатая к груди, будто последний оплот перед чужими взглядами. Она казалась хрупкой, почти прозрачной, готовой раствориться при первом же грубом слове. Вакаса стоял у стойки, как всегда — не в фирменной футболке с логотипом зала, а в своем обычном черном худи, рукава которого были слегка закатаны, обнажая предплечья, покрытые тонкими, едва заметными шрамами. Он взял из ее рук студенческий абонемент, мельком скользнул взглядом по имени — Юна — и кивнул. Ни улыбки, ни лишних слов. Он не был тем, кто старается понравиться. Но когда она прошла к раздевалке, его взгляд невольно задержался на ней на секунду дольше, чем следовало. Не изучающе, не оценивающе — просто заметил. Как замечают случайного прохожего, в котором вдруг угадывается что-то знакомое. Первое время он не обращал на нее внимания. Почти. Лишь однажды, когда она уронила ключи от шкафчика, он наклонился, чтобы поднять их, и их пальцы едва коснулись. Она вздрогнула, покраснела, а он... смутился. Это было странно. Он не смущался. После этого стал ловить себя на том, что его взгляд сам ищет ее в зале. Будто случайно оказывался рядом, когда она занималась, не приближаясь, но и не отходя слишком далеко. Его одного присутствия хватало, чтобы другие парни держались на расстоянии. Он не планировал этого. Просто... так вышло. Вакаса замечал все: как она выдыхалась на беговой дорожке, но не сходила, стиснув зубы, как иногда резко оборачивалась, будто чувствовала чей-то взгляд, но, не встретив ничьих глаз, снова опускала голову. Ее голос, даже когда он не видел ее лица, выделялся из общего шума зала — не громкий, но четкий, как капля воды в тишине. Это было странно. Он не понимал, почему. Еще через пару месяцев он начал подходить к ней после тренировок. Не сразу, не каждый раз — будто между делом. Поправлял технику, давал короткие советы, говорил своим низким, размеренным голосом, в котором не было ни фальши, ни нарочитого снисхождения. Однажды, наблюдая, как она неуверенно выполняет подход, сказал: — Ты держишься, как будто тебе стыдно быть здесь. Она вспыхнула, но не опустила глаза. — Потому что мне правда стыдно. Все такие уверенные, а я... — А ты настоящая. — Он ответил просто, без подтекста, без игры. — Это больше, чем уверенность. И когда она улыбнулась в ответ — неловко, смущенно, но по-настоящему, — он почувствовал, что проиграл что-то важное. Он знал ее расписание лучше, чем собственное. Отмечал дни, когда она не приходила, и думал: Где она сегодня? При встрече прятал руки в карманы, чтобы скрыть легкое дрожание пальцев, но продолжал замечать каждую мелочь: как непослушная прядь волос выбивается из хвоста и падает на щеку, как плавно двигаются ее руки, когда она поднимает их над головой, будто тянется к чему-то невидимому, как меняется выражение ее лица, когда она сосредоточена — губы слегка сжимаются, а между бровей появляется едва заметная складка. В какие-то моменты ему казалось, что между ними нет границ — будто они соединены невидимой нитью, и он чувствует ее так же ясно, как собственное дыхание. Это пугало. Потому что он не мог это объяснить. Не мог контролировать. Он просто... чувствовал.

***

— Ты когда-нибудь ловил себя на том, что не знаешь, как вести себя рядом с ней? — спрашивает Вакаса. Голос у него тихий, немного хриплый, как будто каждый звук даётся с усилием. — Я сам себе не верю. Словно делаю что-то… что - не я. Как будто играю в «того парня», который должен ей понравиться. Бенкей, сидящий напротив, отрывается от бутылки с водой, и хмыкает. На нём спортивные штаны и старая футболка с облетевшим логотипом какой-то рок-группы. Его всегдашняя расслабленность создаёт вокруг остров стабильности — и именно к нему Вакаса и приходит в моменты сомнений. — А ты и правда играешь, — спокойно отвечает Бенкей. — Привычка, брат. Ты с этими своими лидерскими замашками иногда просто перегибаешь. Словно до сих пор капитан. На поле, перед толпой. А не с девушкой. Вакаса опускает взгляд. Он не привык к прямоте, когда дело касается его самого. — Мне кажется, что я... странный. Неестественный. Слишком бдительный. Или, наоборот, слишком беспечный. И каждый раз, когда я что-то делаю — думаю: а не выгляжу ли я пугающим? — Он будто сминается внутрь. — Я не знаю, как... как правильно. Ты же умеешь. Ты с твоей... ну, у вас всё просто. Бенкей усмехается с какой-то присущей ему теплотой. — Просто? Ты серьёзно? Мы с ней два года притирались. Я думал, что она уйдёт от меня раза три. А однажды вообще ночевал в машине, потому что не хотел её видеть и слышать. Простоты не бывает, Вака. Бывает честность. Вот ты когда последний раз был с ней честен не про то, как ты выглядишь или как надо, а про то, как ты чувствуешь? Вакаса хмурится. Он недоволен. — Я не знаю, что я чувствую. Бенкей качает головой. — Ну вот тебе и ответ. Ты не честен с ней, потому что ты не честен с собой. Ты уже не капитан, Вака. Ты просто парень, который впервые за долгое время кого-то полюбил и теперь охреневает от того, как это странно. Он делает паузу. — И страшно. Потому что в ней что-то живое. И ты боишься это спугнуть. Вакаса медленно выдыхает. Его взгляд — пустой и одновременно сосредоточенный. — Я слишком… напряжённый рядом с ней. Словно хочу всё рассчитать. Каждое движение, каждый взгляд. Потому что если упущу момент — всё рассыплется. А я даже не знаю, что именно вкладываю в это "все". Бенкей хмыкает. — Ты чувствуешь неуверенность, Вак. Это чувство называется «уязвимость». Это нормально. И если ты хочешь мой совет, как почти-женатого мужика: скажи ей это. Прямо. Без позы. Без роли. Просто скажи: мне страшно, потому что мне важно. Он встаёт, потягивается и немного кряхтит. — Только не делай это с этим твоим холодным взглядом и голосом, от которого мурашки по коже. А то подумает, что ты решил признаться в убийстве. Вакаса, кажется, на секунду улыбается. Совсем чуть-чуть. Настояще. — Сложно. — Конечно сложно. Любовь — это не сражение, где ты побеждаешь. Это когда ты отдаёшь оружие. И говоришь: «Вот, это я. Не герой. Не лидер. Просто человек». Молчание. Вакаса встаёт, подходит к зеркалу и смотрит на своё отражение — молча, долго. Потом произносит почти неслышно: — А если она не выберет меня? Может у нее кто-то уже есть? — Тогда ты узнаешь это честно. И не будешь всю жизнь мучиться оттого, что был не собой и промолчал. А если выберет — то не твою маску. А тебя. Всего. Даже с этим твоим вечным холодом в глазах и желанием всех контролировать. Вакаса тяжело выдыхает, зачесывая волосы назад одной рукой. — Я не знаю, как не быть ей угрозой. Это же... то, кем я стал. Она смотрит на меня и улыбается с благодарностью, будто мягкий, а потом я думаю — может, только мне кажется, что это так. Может, это просто другая форма давления. — Потому что ты смотришь на неё, как на проблему, которую нужно решить. — Бенкей заглянул в бутылку, убедился, что пусто, и отбросил её к стене. — Ты не на операции, Ва. Она — не территория, которую надо зачистить. Не цель. Не точка маршрута. — Я не делаю этого специально. — Голос Вакасы вдруг стал глухим. — Просто когда она рядом, я… всё чувствую острее. И мне страшно, что она уйдёт, если поймёт, какой я на самом деле. Бенкей немного помолчал, а потом снисходительно улыбнулся. — Ты думаешь, я не боялся? Когда первый раз пригласил Маю домой — у меня потели ладони так, будто я с самолета прыгаю без парашюта. Я тоже пытался выглядеть как взрослый, как надёжный, а не как тип, который десять лет морды на улице разбивает. Но она просто взяла и обняла меня, как будто знала, что я боюсь. Как будто сказала: «Ты можешь перестать играть и просто быть собой». — А я не знаю, кто это — «просто я». — Вакаса провёл рукой по лицу. — Я всё время думаю: как стоять, что говорить, как смотреть. Я хочу быть ей опорой, но чувствую себя так, будто всё время держу себя на поводке и готов зацепить и ее. — Тогда завтра устроим тебе тренировку. Жесткую, любовную тренировку... — Бенкей скорчил ужасающую рожу. Вакаса нервно улыбается, но потом морщится и качает головой.

***

Следующий день выдался безоблачным — через высокие окна спортзала лился белый свет, отражаясь от шведских стенок и блестящих от натертого дерева брусьев. Вакаса пришёл раньше всех, потому что, как он сам себе объяснил, хотел "убедиться, что всё в порядке с залом", хотя на деле просто нервно мыл руки третий раз за утро. Позже пришёл Такеоми, в солнцезащитных очках, с кофе, сигаретой в зубах и выражением "кто меня сюда притащил", а следом Бенкей — с бутербродами и мешком спортивного реквизита, Вакаса уже пытался пинать мяч — для разрядки. Он не разряжался. — Так, капитан, — начал Такеоми, усаживаясь на скамью как на трон. — У нас есть один день, чтобы превратить тебя в человека, а не робота на любовных дрожжах. Готов унижаться ради науки? — Это не "унижение", — буркнул Вакаса, хмуро — и сразу же уронил мяч себе на ногу. — Это… самосовершенствование. — Саморазрушение, если честно, — отозвался Бенкей и дал ему бутерброд. — Ешь, будешь сильным. Даже неловкость переваришь. Первая тренировка: "Как начать разговор, не звуча как доклад по контрразведке" — Начни с простого, — посоветовал Такеоми. — Типа: «Привет, как ты себя чувствуешь?» Легко, да? — Привет, как ты себя чувствуешь, — монотонно отрепетировал Вакаса. Потом замер. — Подожди, а если она скажет «хорошо», и я не буду знать, что ответить?.. — Тогда скажи: «Это здорово», — отозвался Бенкей. — А если она спросит, как чувствую себя я?.. — Ты скажешь: «В порядке, рад тебя видеть». — Такеоми усмехнулся. — Только не смотри при этом так, будто сейчас будешь доставать нож из рукава. — У меня нет ножа в рукаве. — Вот именно, а взгляд такой, будто есть. Работай с этим. Вторая тренировка: "Комплимент без угрозы" — Скажи ей, что у неё красивые волосы. Или что тебе нравится, как она улыбается. — Такеоми показывал руками, как будто обрисовывал женскую фигуру в воздухе. — Главное — не в твоей манере "выглядит идеально для наблюдения". — У тебя... волосы... как пули, блестят. — Как пули? — Бенкей прыснул. — Вау, ты серьёзно? — Ну блестящие же!.. Я имел в виду — гладкие и прямые... — Ладно. Давай сделаем вид, что это был образ, — сказал Такеоми и вздохнул. — Но больше так не делай. И никаких упоминаний чего-то связанного с этим или ассоциаций с залом. — А если я случайно? — Тогда мы все притворимся, что тебя не знаем. Третья тренировка: "Физический контакт без тактической подготовки" — Просто, ну... прикоснись легко, — сказал Бенкей. — Типа к её плечу, руке. Без резких движений, понял? — А если она вздрогнет? — Ты не ток, Ва. Если она вздрогнет — это потому что ты стоишь, как маяк в шторм. Расслабься. — Я расслаблен. — Вакаса опустил плечи, но выглядел так, будто его душили невидимые цепи. — Ты похож на того, кто расслабляется перед расстрелом. — Такеоми прикрыл глаза. — Дыши. Представь, что ты не в зале, а в кафе. И что ты — не угроза. — Я чувствую себя как пятиклассник. — Отлично, — Бенкей хлопнул в ладони. — Значит, тебе будет легче признать, что ты сейчас учишься с нуля. Пятиклассник, который впервые хочет признаться, что девочка ему нравится. Это не слабость. Это как раз и есть сила. Вакаса вздохнул и прикрыл лицо ладонями. Потом пробормотал: — Вы издеваетесь надо мной?.. — Конечно. Потому что любим. — Такеоми протянул ему бутылку воды. — А ещё потому, что если ты в следующий раз снова скажешь "объект наблюдения проявляет привязанность", я просто закрою тебя в шкаф. И хотя Вакаса весь день ходил смущённый, краснеющий, и один раз чуть не уронил грушу, услышав слово "поцелуй", к вечеру он уже стоял у зеркала, пытался улыбаться и не выглядеть как бесстрастный наблюдатель. И вот - Имауши стоял у входа, делая вид, что просто отдыхает. Его поза была нарочито расслабленной, но каждый мускул напряжен, будто перед выходом на ринг. У стены, словно два мудрых ворона на проводе, восседали Такеоми и Бенкей — каждый с бутылкой воды в руках, но все их внимание было приковано к Вакасе, как прицелы снайперов. — Просто подойди и скажи, — прошипел Бенкей, сжимая бутылку так, что пластик затрещал. — "Привет. Ты сегодня сияешь". Всё. Точка. — Лучше: "Ты выглядишь, как рассвет в горах после шторма", — уверенно предложил Такеоми, делая паузу для драматического эффекта. — Ты хоть слышишь себя? — Бенкей ударил его по плечу так, что тот чуть не выронил бутылку. — Он же не в фильме снимается. Пусть говорит просто. По-человечески. Вакаса сделал глубокий вдох. Потом второй. В этот момент дверь открылась — и она вошла. В наушниках. В спортивной форме. Такая... обычная. И от этого еще более прекрасная. Его тело среагировало быстрее разума — шаг вперед получился слишком резким, почти броском. — Эй. — Голос прозвучал жестче, чем он планировал, больше похоже на окрик тренера, чем на приветствие. Она вздрогнула, сняла один наушник. — Да? — Он смотрел на нее. Долго. Слишком долго. Потом отвел взгляд, будто внезапно заинтересовавшись узором на полу. — Ты всегда приходишь в это время? — А... по-моему, да? — Понятно. — Его голос звучал сдержанно, но напряженно, будто слова проходили сквозь керамическую маску. Тишина растянулась на две болезненно долгие секунды. Юна слегка приподняла брови. Он продолжил, упорно глядя куда-то за ее плечо: — Просто... Я видел, как ты работаешь. На тренировках. Вижу, что не бросаешь. Еще более гнетущая пауза. — Это... вызывает уважение. Она будто не ожидала таких слов. Попытка улыбнуться получилась неуверенной, словно она не знала, как реагировать. — Спасибо... — ...ты давно тянешь штангу?.. — Что?.. — Нет, я имею в виду... Ты как будто тянешь... красиво. Ее глаза расширились от искреннего, почти детского недоумения. С заднего плана донесся сдавленный стон Бенкея: — Он что, устраивается к ней на работу? Такеоми шепнул: — Это начало метафорического ада. — Это... мило? — Она засмеялась, но смех получился нервным. — Ты в порядке? НЕТ, — хотел сказать он. Я отрепетировал тридцать девять сценариев этого разговора, и все они звучат так, будто я допрашиваю свидетеля. Но вместо этого выдавил: — Немного взволнован. Рад тебя видеть. Она опустила взгляд, но уголки губ дрогнули в едва уловимой улыбке. — Мне тоже приятно. Ты сегодня какой-то... другой. — Если хочешь... — он чувствовал, как тонет, но продолжал идти ко дну, — могу подстраиваться под твой график. Чтобы не мешать. Или наоборот. Если хочешь, чтобы мы вместе... тренировались. Юна неуверенно сжала ремешок спортивной сумки, ее пальцы слегка дрожали. — Я не против, только... — она перевела взгляд куда-то за его плечо, — я прихожу сюда не по расписанию, а, ну... когда получается. Он кивнул. Один раз. Четко. Как автомат. — Тогда... до завтра. — Завтра меня не будет. — Послезавтра? — Да, может быть. Вакаса снова кивнул, резко развернулся и ушел так быстро, будто за ним гнались. Юна осталась стоять на месте, с наушником в замершей руке. Щеки постепенно окрашивались в розовый цвет. Она смотрела ему вслед, пытаясь понять, что только что произошло — и почему от этого у нее внутри все дрожит, будто тысячи бабочек пытаются вырваться наружу. А Вакаса в это время сидел в раздевалке, склонившись вперед, с локтями на коленях и лицом, спрятанным в ладонях. Из подсобки доносились приглушенные всхлипы Бенкея, который тщетно пытался сдержать новый приступ смеха. Такеоми стоял рядом, скрестив руки, но его сжатые губы предательски дрожали. — Убийственный выпад, — процедил Такеоми. — "Штанга красиво тянется". Классика. Бенкей, красный от сдерживаемого смеха, сделал глубокий, трясущийся вдох: — Я больше так не могу. У меня будто микроинсульт случился за время вашего разговора. Вакаса лишь глубже зарылся лицом в ладони. Где-то вдали звенел телефон, кто-то ронял гантели, жизнь в зале шла своим чередом. Но для него в этот момент мир сузился до одной простой истины — он, Имауши Вакаса, прошедший через десятки боев, абсолютно не умеет разговаривать с девушкой, которая ему нравится. И самое ужасное — она, кажется, поняла это раньше, чем он сам.

***

Вакаса после разговора будто потерял себя: тренируется в одиночку, не слушает Такеоми и Бенкея, не выходит в общий зал, если там она. Он словно замирает всякий раз, когда её видит — но теперь еще больше переживает о том, как подойти. Он не избегал Юну, он избегал самого себя, прежнего, уверенного. Парень сидит на каремате, поджав ноги, и смотрит на зеркало: — Я что-то сделал не так. Или слишком рано. Или не стоило вовсе… — голос его был сухой, почти безжизненный. Не было привычного колючего равнодушия — только усталость. — Ты не идиот, — говорит Такеоми, садясь рядом. — Ты… просто не привык к тому, что тебе кто-то нравится. Бенкей подходит сзади, хлопает по плечу: — В тебе впервые появилось что-то человеческое. Вот и трясёт. Вакаса чуть кивнул. Не в знак согласия — просто принял их присутствие. Потом было два дня. Ни одного слова. Ни с кем. Она приходит чуть позже обычного. Тоже выглядит напряжённой. В наушниках, с той же бутылкой воды, что и всегда. Замечает Вакасу — и будто ненароком задерживает взгляд. Он делает вид, что не заметил, но плечи становятся чуть твёрже, спина прямее. Она занимается дольше, чем нужно. Переминается около гантелей, хотя всё уже сделала. Время тянется. Её взгляд то и дело срывается в его сторону. Он молчит. Смотрит в пол. Считает вдохи. Имауши вспомнил, как она иногда смотрела на него. Не в упор — не дерзко, не вызывающе. А будто сквозь тонкое стекло. Осторожно, боясь спугнуть. Её светлый и пленительный взгляд останавливался на его запястьях, на спине, когда он тянулся после подхода, на лице, когда он пил воду, закрывая глаза. А когда он открывал их — она уже отворачивалась. С интересом. С теплом. Но как будто не позволяла себе большего. Он это видел. Знал. Но делал вид, что не замечает, потому что тоже не мог позволить себе такие мысли. На третье утро после того неловкого разговора Вакаса стоял под ледяными струями душа, задержав дыхание. Вода обжигала кожу, но он почти не чувствовал холода. В голове крутилась одна мысль: «А если бы всё было наоборот? Если бы она подошла, сказала неловко, ошиблась — я бы ведь понял. Значит… и она могла бы понять.» Мысль врезалась в голову. Он не спрашивал, где ее университет, но запомнил название еще в тот день, когда впервые увидел студенческую карточку. И сегодня, вроде, день, когда она обычно приходит…

***

Занятия закончились, а утренний дождь сменился тёплым солнцем. Юна вышла из корпуса, распуская волосы, и вдруг услышала низкий, знакомый гул двигателя. Сердце ёкнуло — она ещё не видела его, но уже знала, что это он. Что-то внутри кричало об этом, заставляя кончики пальцев покалывать, а дыхание — сбиваться. Шлема на нём не было — он лежал у него на коленях. Волосы были собраны в небрежный пучок, несколько бело-фиолетовых прядей выбились и падали на глаза. Его взгляд, обычно такой строгий и сосредоточенный, сейчас казался мягче. На нём была тёмная кофта с замысловатыми узорами, напоминающими традиционные якудза-тату, но в более изящном, почти цветочном стиле. Он выглядел... другим. Не просто тренером из зала. Не просто знакомым. Чем-то большим. Юна не понимала, зачем он здесь. Может, у него тут друзья? Или дела? Но Вакаса, словно читая её мысли, заглушил двигатель и махнул рукой, приглашая подойти. Она двинулась к нему, как во сне, ноги будто сами несли её. — У тебя было четыре пары, — сказал он просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Я подумал, ты не захочешь ехать в автобусе. Он говорил так спокойно, буднично, будто в этом не было ничего особенного. Будто здесь, вне зала, он чувствовал себя куда свободнее. — Да, но... как ты узнал? — её голос дрогнул. — Почему ты... что-то случилось? Вакаса понял, что слова — не его стихия. Он опустил ладонь на сиденье позади себя и слегка похлопал по нему, глядя ей прямо в глаза. Без слов. Но в его взгляде читалось что-то новое — какая-то тёплая уверенность. Юна кивнула. Он нацепил на неё шлем, поправил ремешок под подбородком — его пальцы были тёплыми и слегка шершавыми. Она села сзади, вцепившись в него сначала мёртвой хваткой, потом чуть ослабив хватку. — Ты что, в лифте так же держишься за поручни? — он бросил через плечо, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. Юна рассмеялась и прижалась к его спине крепче. Байк рванул вперёд, ветер ударил в лицо, и город поплыл мимо — размытый, яркий, неважный. Важна была только его спина, твёрдая и надёжная под её руками, тепло, исходящее от него, и тот уверенный, спокойный ритм, с которым он вёл мотоцикл — без лишней спешки, но и без колебаний, будто всё вокруг было под его контролем. Хотя сам он не контролировал ровным счётом ничего — особенно свои эмоции. В зеркале заднего вида он видел её отражение в своём шлеме, и сердце бешено колотилось, как никогда раньше. Каждое её прикосновение, каждый раз, когда она крепче сжимала его на повороте, её смех, звонкий и настоящий, — всё это окончательно убедило его: он безнадёжно, бесповоротно влюблён. …Он довез её до дома. Она устало поблагодарила, коснулась его плеча пальцами — мягко, но так, будто ей не хотелось прощаться. И ушла, не оглядываясь, будто знала: он всё равно смотрит ей вслед. Вакаса и правда пялился ещё минуту, может, две. Потом завёл двигатель — и сорвался с места. На полпути к клубу он уже сам себя спрашивал, зачем. Но внутри всё бурлило, билось, требовало выхода. Как в бою — когда рефлекс делает за тебя больше, чем разум. Бенкей нашёлся в его любимом баре — сидел за стойкой, довольно потягивая какой-то цветастый напиток. Когда Вакаса влетел, тот лишь поднял брови — и ничего не сказал. Только отставил стакан в сторону.. — Ты как будто из огня выскочил, — приветствовал он, приглядываясь. — Довез её, — начал Вакаса. Говорил он всё так же сдержанно, будто бы речь шла не о сердце, а о тренировочном расписании. — Она не пошла в зал. Устала. Я… просто оказался там. Пауза. Потом он выдохнул, как будто через силу: — Я… влюблён. Всё. Глухо. Насмерть. Больше не могу делать вид, что это просто чья-то техника нравится. Или голос. Бенкей не усмехнулся — впервые. Он подошёл ближе, хлопнул Вакасу по плечу. — Ну что, брат, добро пожаловать в ад. Только в этот раз — хороший. Человеческий. Нормальный. Вакаса на секунду прикрыл глаза. — Она держалась за меня, будто доверяла. И смеялась. Настояще. Я слышал её смех прямо за спиной — и мне казалось, что я живу впервые. Он сел на ближайшую скамейку, вытер лицо, будто пытался стереть с него эмоции, но они не уходили. — Я не знаю, что будет. Может, ничего. Но… я точно знаю, что хочу быть рядом. Не как тот, кто всё контролирует. Просто — быть. И Бенкей кивнул, со всей своей тяжестью и спокойствием. — Тогда не бойся. Тебя и так трясёт — это уже признак, что ты идёшь туда, куда надо.

***

На следующий день Юна ощутила на себе тяжесть любопытных взглядов. Они преследовали её повсюду — в раздевалке, где шёпот девушек обрывался при её появлении; в коридоре, где внезапно наступала неловкая тишина; даже в спортзале, где обычно царила сосредоточенная рабочая атмосфера. — Это был кто, твой парень? — первой нарушила молчание самая смелая из группы, её глаза блестели от нетерпеливого любопытства, а пальцы нервно теребили край футболки. — Ты чего, с байкерами встречаешься? — вторила ей другая, прикрывая рот ладонью, но не скрывая заинтересованности, которая читалась в каждом её движении. — Он выглядит как будто из дорамы. Ты его давно знаешь? — голос третьей звучал почти мечтательно, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, будто она уже представляла себе эту историю. — Он старше? Он крут, да? И ты к нему домой ездишь? — вопросы сыпались как из рога изобилия, перемежаясь хихиканьем и многозначительными взглядами, которые заставляли Юну чувствовать себя словно под микроскопом. Юна отвечала уклончиво, застенчиво улыбаясь, но внутри её всё сжималось от странного чувства — не стыда, а скорее неловкости от невозможности объяснить то, что и сама до конца не понимала. Как рассказать о взглядах, которые задерживались дольше положенного? Как описать прикосновения, оставляющие на коже след, будто от раскалённого металла? Вечером, придя на тренировку позже обычного, она переоделась и застала его за инструктажем нового клиента. Их взгляды встретились на мгновение — он кивнул ей с привычной сдержанностью, но в его глазах промелькнуло что-то тёплое, почти домашнее, отчего у неё ёкнуло в груди. Пришлось ждать до самого конца рабочего дня, пока зал не опустел, и только тогда она решилась подойти, встав за его спиной, когда он складывал инвентарь. — Сегодня спрашивали. Про тебя, — её голос прозвучал тише, чем она планировала, слова будто застряли в пересохшем горле. — Про меня? — он обернулся, и на его обычно невозмутимом лице появилась лёгкая настороженность, брови слегка сдвинулись, образуя между ними едва заметную складку. — Кто? Родители? — Девчонки из группы. Видели нас вчера, — она перевела дыхание, чувствуя, как ладони становятся влажными, а сердце бешено колотится в груди. — Спрашивали, ты мне парень, или нет. Наступила пауза, которая показалась ей вечностью. Он замер, будто превратился в статую, потом медленно снял полотенце с плеча, аккуратно сложил его, будто это требовало всей его концентрации. Его пальцы слегка дрожали, когда он брал бутылку воды, делал слишком долгий глоток, словно пытался выиграть время. — И что ты им сказала? — его голос звучал ровно, но в глубине глаз читалось напряжение, будто он балансировал на тонкой грани между ожиданием и страхом. — Что ты вроде мой тренер. И что я не знаю, — она опустила глаза, потом снова подняла их, встречая его взгляд, в котором искала хоть каплю определённости. — Но я чувствую, что... что ты нравишься мне. Но не знаю, и даже не догадываюсь, о чём ты думаешь, особенно... когда это касается меня. Он кивнул — один медленный, обдуманный кивок, который ничего не объяснял и всё усложнял. Его молчание становилось почти осязаемым, тяжёлым, будто заполняло собой всё пространство между ними. Он взял тряпку, начал протирать уже чистый тренажёр, его движения были механическими, будто тело действовало на автопилоте, пока ум был занят чем-то другим. Юна чувствовала, как её сердце бьётся всё быстрее — так же, как в тот первый день, когда она впервые увидела его. Но теперь к волнению примешивалась острая, щемящая боль где-то под рёбрами. Его сдержанность была как запертая дверь — и она ещё не научилась находить ключ. — Почему ты молчишь? — её голос дрогнул, выдавая больше, чем она хотела, предательски выдавая всю ту неуверенность, что скопилась у неё внутри. Ответ пришёл не сразу. Он глубоко вдохнул, будто собираясь с мыслями, и когда заговорил, каждое слово казалось выверенным и взвешенным: — Потому что если я скажу "да" — это сразу тебя к чему-то обяжет. А если бы сказал "нет" — сам бы солгал. Он не сразу поднял взгляд, сначала снял перчатки, аккуратно положил их на скамью, выдохнул. Казалось, он знал, что этот вопрос неизбежен, но всё равно не был готов к нему. — Ты сказала это так просто, а я не умею быть простым, когда речь о тебе. Юна слегка нахмурилась, но продолжала молча ждать, давая ему пространство для слов, которые, казалось, давались ему с таким трудом. Она видела, как его пальцы нервно перебирают край полотенца, как его челюсть слегка напрягается, когда он собирается с мыслями. — И ещё я думал, что если скажу "да", — ты испугаешься. А если скажу "нет" — я сам разрушу что-то, что ещё только начало расти. — Ты боишься меня? — она спросила прямо, и в этот момент он наконец поднял глаза. Щёки Вакасы вспыхнули таким ярким румянцем, что Юна невольно приподняла брови. Он выглядел одновременно уязвимым и прекрасным — этот всегда собранный мужчина, теряющий контроль над собой из-за простого вопроса. Его глаза были шире обычного, а губы слегка приоткрыты, будто он забыл, как дышать. — Я боялся сделать тебе больно, — он начал медленно, подбирая слова, его голос звучал глубже обычного, с лёгкой хрипотцой. — А потом — что ты уйдёшь. А потом — что ты останешься, но я всё испорчу. Она сделала шаг ближе, сократив расстояние между ними до минимума. Теперь она могла разглядеть мельчайшие детали его лица — тёмные ресницы, прикрывающие чуть беспокойные глаза, лёгкую дрожь в уголках губ, капли пота на висках. И слышала, как его голос дрогнул на последних словах, хотя он говорил почти шёпотом. Он всегда был сдержан в проявлении эмоций — не потому что не чувствовал, а потому что чувствовал слишком сильно. — Но ты всё равно приехал за мной, — напомнила она мягко, её пальцы непроизвольно сжали край его футболки, будто боясь, что он исчезнет, если она его отпустит. Он кивнул, и в этом простом движении было столько искренности, что у неё сжалось горло. Его глаза стали мягче, в них появилось что-то тёплое, почти нежное, что она видела впервые. — Потому что не приехать было страшнее. Улыбка, появившаяся на её лице, была немного грустной, но тёплой — как осеннее солнце. Она сделала последний шаг и обняла его, сначала неуверенно, будто проверяя границы. И только тогда он, затаив дыхание, ответил на объятие — крепко, почти отчаянно, его большие руки дрожали на её спине, а лицо уткнулось в её волосы. Она чувствовала, как быстро бьётся его сердце, как его дыхание сбивается. — Ты всегда боишься быть настоящим? — прошептала она, её губы почти касались его шеи, а слова растворялись в тишине опустевшего зала. — Нет, — его ответ прозвучал тихо, но твёрдо, в нём не было и тени сомнения. — Я только боюсь, что ты уйдёшь, если это увидишь. — А ты хоть раз пробовал показать? — Сейчас. — Он коснулся лбом её макушки, и его дыхание было тёплым в её волосах. Его руки слегка дрожали, когда он притягивал её ближе. — Я пробую прямо сейчас. В зале воцарилась особая тишина — та, что бывает поздними вечерами, когда выключают последний свет и остаётся только присутствие другого человека, его дыхание, его тепло. Она осторожно провела пальцами по его плечу — лёгкое, успокаивающее движение, будто стирающее годы одиночества и страха. — Тебе не нужно бояться. Если что-то чувствуешь внутри, значит, это что-то важное. Он усмехнулся, и его смех был тёплым и немного хриплым, будто прорвавшимся сквозь долгое молчание. Его пальцы нежно сжали её талию, прижимая ближе, как будто он боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. — Это всё звучит как диагноз. И ты звучишь прямо как мой друг. Его объятие стало крепче, почти защитным, когда он прижал её ближе. Его губы коснулись её виска — лёгкое, почти неуверенное прикосновение, которое заставило её сердце забиться чаще. — Ужасно. Но я, наверное, заражён.

***

Он держал её, как будто мир за спиной перестал существовать, и всё, что оставалось — её позвоночник под его ладонями, тихий запах кожи, чуть солоноватый после дороги, и её дыхание, стремящееся под рубашкой к равновесию. — Потому что мне до сих пор кажется, что ты привиделась, — прошептал он. — Что я это просто придумал. Она слабо улыбнулась, не двигаясь. Просто слушая. — Но сейчас я не убегу. — Его голос стал ниже. — Я больше не хочу быть осторожным. Ни с тобой. Ни с собой. Он сказал это и чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо. Его взгляд уже не был сдержанным — он был прожигающим, уверенным, но с той же, прежней трепетной нежностью, за которой теперь проступала ещё одна эмоция: жадность. Не голодная, не торопливая, а глубокая, как долгое притяжение, которому больше не нужно притворяться прохладой. — Ты не представляешь, как мне тебя не хватает, даже когда ты рядом, — выдохнул он. — Как будто всего всё равно мало. Тебя. Твоих слов. Твоих пальцев. — Вакаса… — Даже твоего "Вакаса". Оно звучит, как будто ты меня держишь. А я не знаю, как это вытерпеть. Он обнял её крепче, ладонями по спине, медленно, как будто вбирая — и не желая отпускать. Её дыхание сбилось, не от слов, а от того, как он теперь к ней прикасался: с уверенностью. Как будто чувствовал право. Как будто заслужил. — Ты меня избаловала, — продолжил он. — Слишком легко дышать, когда ты рядом. А теперь — я не хочу иначе. Она не отвечала. Только коснулась его шеи губами. Потом плеча. А потом — прижалась ближе, будто отдавая молчаливое согласие на его честность. Он понял, что это «да». И тогда он двинулся первым. Ладони скользнули под ткань её кофты, медленно, мягко, словно спрашивая — но не оставляя пространства для отступления. Не потому что торопился, а потому что не мог больше делать вид, что не хочет. — Сейчас ты моя. — Его шепот был почти рычанием. — Не потому что я прошу. Потому что я знаю. И потому что ты знаешь. Она не спорила. Мир снаружи больше не существовал. Он поднял её чуть выше, словно невесомую, и усадил на стол, на котором обычно лежат бинты и бутылки воды, но сейчас не было ничего, кроме них двоих. Лампочка под потолком мигнула — и будто уступила свету от окна, теплому, вечернему, скользящему по её щеке, по его руке, по её колену, которое он обхватил ладонью. — Ты дрожишь, — заметил он тихо. — Это от тебя, — так же тихо ответила она. Вакаса провёл пальцами по её бедру, как будто запоминая изгибы, будто проверяя, действительно ли всё это с ним, сейчас. Он стал другим — не из-за времени, а потому что наконец позволил себе быть до конца живым рядом с ней. Теперь он не прятался за отстраненностью, он взял всё на себя: её взгляд, её ожидания, её доверие. И теперь хотел обратно — всё, что она была готова дать. Он наклонился, их лбы соприкоснулись, потом губы — сперва мягко, почти застенчиво. Но поцелуй потянулся, стал глубже, жарче, и в нём не было места прежним сомнениям. Его руки были на её талии, на спине, в волосах — он словно заново собирал её по частям, словно не доверял одному чувству, хотел прочувствовать каждую ноту, каждый аккорд, пока она не запомнится в теле, как музыка. — Сними, — шепнула она вдруг, коснувшись ткани его майки. — Я хочу тебя видеть. Он не сказал ни слова. Только снял, одним движением, так же спокойно, как всё остальное — будто это было частью их естественного ритуала. Мышцы под кожей двигались плавно, спина — с этими татуировками, которые Юна хочет однажды рассмотреть, теперь её. — Вот ты какой, — сказала она с улыбкой, уже касаясь его ладонью, разминая плечо. — Когда не прячешься. Вакаса наклонился ближе, прикусил её нижнюю губу и проговорил, чуть хрипло: — Я больше не буду. Его пальцы снова скользнули выше, под тонкую ткань её кофты, и она зажмурилась, когда его ладонь обхватила её грудь — нежно, но уже без прежней осторожности. Он не спрашивал, не проверял разрешение, потому что знал: она отдалась ему полностью. И это знание сводило с ума. — Ты так реагируешь, — прошептал он, прижимаясь губами к её шее, — будто я уже касался тебя тысячу раз. Она не ответила — только выгнулась навстречу, и её пальцы впились в его плечи, когда он провёл большим пальцем по соску, медленно, намеренно, заставляя её сбиться с ритма. — Вакаса… — Да? — Его голос был низким, почти густым от желания. — Ты… — Она не закончила, потому что он снова прижался к её губам, заглушая слова, и его язык во рту был таким же уверенным, как его руки — твёрдыми, но нежными, будто он уже знал, как она любит, как хочет. Он снял с неё кофту одним движением, и она почувствовала, как вечерний воздух касается её кожи, но тут же его ладони заменили прохладу — горячие, тяжелые, но такие бережные. — Ты прекрасна. — шепнул он просто, и в его голосе не было лести, только факт. Юна хотела что-то ответить, но он уже опустился на колени перед ней, его руки скользнули по её бёдрам, раздвигая их, и его дыхание обожгло кожу там, где она была особенно чувствительной. — Подожди… — её голос дрогнул, когда его пальцы зацепили край нижнего белья. Он остановился, поднял на неё взгляд — тёмный, почти чёрный от желания. — Ты хочешь, чтобы я остановился? Она покачала головой. — Нет. Просто… — Она провела пальцами по его щеке. — Я хочу запомнить этот момент. Он улыбнулся — впервые за всё это время — и прижал губы к её внутренней стороне бедра. — Тогда не закрывай глаза. Мир сузился до его губ, его пальцев, его дыхания на её коже. Она вцепилась в край стола, когда он снял с неё последнюю преграду и коснулся языком — сначала осторожно, потом глубже, настойчивее, пока её ноги не задрожали, а в животе не закрутилось горячее, невыносимое напряжение. — Я… не выдержу… — она прошептала, но он не останавливался, только притянул её ближе, заставив почувствовать каждый его вдох, каждый вздох, который отдавался в её теле. И когда она наконец сломалась, сжав его волосы в кулаках, он не дал ей уйти — держал, пока её дрожь не стихла, а потом поднялся и прижал к себе, целуя её мокрые губы, её щёки, её веки. Её пальцы дрожали – не от страха, а от нетерпеливого желания, когда она потянулась к пряжке его ремня. Но он внезапно перехватил её запястье, прижал ладонь к своей обнажённой груди, где сердце колотилось с такой силой, что его удары отдавались в её пальцах горячими, неровными толчками. — Не торопись... — прошептал он, и в его обычно твёрдом голосе вдруг проскользнула знакомая неуверенность, словно даже сейчас, когда их тела уже говорили на одном языке, он боялся переступить какую-то невидимую черту. Но она не позволила ему отступить. Приподнялась на локтях, поймала его губы в медленный, намеренно влажный поцелуй, чувствуя, как он напрягается под ней, как его дыхание срывается. Она хотела, чтобы он понял: ей не нужна его осторожность. Ей нужно всё – каждый сдерживаемый стон, каждый подавленный порыв, всё то, что он так долго прятал за маской холодности. — Я хочу этого с тобой, — прошептала она, намеренно медленно отводя его руку и расстёгивая пряжку. Металл звонко щёлкнул в тишине комнаты. Он резко вдохнул, когда её пальцы скользнули под ткань, обхватывая его. Его тело мгновенно превратилось в натянутую струну – мышцы живота напряглись, плечи подались вперёд, но глаза он не закрыл. Смотрел на неё с почти болезненной интенсивностью, будто пытался запечатлеть каждый миг – её полуприкрытые веки, румянец на скулах, влажный блеск на губах. — Юна... Она чувствовала, как он пульсирует у неё в ладони, как его бёдра непроизвольно дёргаются вперёд, и это сводило с ума – осознавать, что она довела его до такого состояния. Что этот всегда контролирующий себя человек сейчас едва держится, и всё из-за её прикосновений. — Ложись, — её голос звучал хриплее, чем обычно. Он повиновался без слов. Деревянная поверхность стола дрогнула под их весом, когда она опустилась сверху, принимая его в себя мучительно медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, каждой волной жара, растекающейся по её телу. Его пальцы впились в её бёдра так сильно, что завтра останутся синяки, но боль лишь подлила масла в огонь. — Боже... — он выдохнул, запрокидывая голову, и она увидела, как его горло напряглось, как капля пота скатилась по шее к ключице. Она начала двигаться. Сначала осторожно, прислушиваясь к реакции его тела – к тому, как его веки дёргаются, когда она опускается особенно глубоко, как губы непроизвольно приоткрываются на выдохе. Потом быстрее, набирая ритм, в котором уже не было места мысли, только чистое, животное чувство. Его руки метались по её телу – то сжимали талию, то скользили к груди, то опускались ниже, будто он не мог решить, где прикосновения нужнее. — Ты... — он попытался заговорить, но она наклонилась, перекрыв его слова губами. Их поцелуй получился неровным, больше похожим на столкновение – она чувствовала его зубы, его прерывистое дыхание, солёный вкус пота на его верхней губе. — Просто чувствуй, — прошептала она, отрываясь всего на дюйм. Он послушался. Его пальцы впились в её ягодицы, помогая ей двигаться, и она почувствовала, как он становится ещё твёрже, ещё горячее внутри, как его живот дёргается под её ладонью. — Хочу больше... — он выдавил сквозь стиснутые зубы, и в его глазах читалась почти извиняющаяся мольба. Она улыбнулась, проводя пальцами по его вспотевшему виску. — Я вся твоя. И тогда он перевернул её. Стол с грохотом съехал по полу, но им было плевать. Он вошёл в неё снова – теперь уже сверху, одним резким толчком, выбив из её груди стон, который отозвался эхом в пустой комнате. Она обвила его ногами, притягивая ближе, ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. — Смотри на меня, — потребовал он, и его голос звучал как обет. Она открыла глаза. Его лицо было искажено наслаждением – брови сведены, губы приоткрыты, на лбу блестели капли пота. В этот момент он выглядел не просто прекрасным – он выглядел её. Его руки сжали её бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки — отметины, которые она будет трогать тайком, вспоминая этот вечер. Он двигался медленно сначала, наслаждаясь каждым сантиметром, каждым её вздохом, каждым содроганием её тела под ним. Но чем сильнее она сжимала его ногами, чем громче становились её прерывистые стоны, тем стремительнее становился его ритм. — Ты... — он начал, но слова застряли в горле, когда она внезапно выгнулась, её ногти впились в его спину. Её тело напряглось, глаза закрылись, губы дрогнули — и он почувствовал, как её внутренние мышцы сжали его, волна за волной. Это зрелище — её, теряющую контроль, — стало последней каплей. Юна почувствовала, как его тело содрогнулось, как он в последний раз толкнулся в неё, и этого хватило, чтобы её собственное удовольствие накрыло с новой, ослепляющей силой. Они рухнули вместе – грудь к груди, лоб ко лбу, смешивая прерывистое дыхание. — Ты... — он попытался отдышаться, его пальцы дрожали на её спине. — Ты точно не призрак? Она рассмеялась – тихим, счастливым смехом, который вибрировал между их телами. — Нет. — Хорошо, — он прижал губы к её плечу, и она почувствовала, как он улыбается. — Потому что я бы сошел с ума. За окном уже стемнело – последние лучи солнца цеплялись за горизонт, окрашивая комнату в теплые, янтарные тона. Где-то вдали кричали чайки, слышался шум прибоя. Но они не замечали ничего, кроме тепла друг друга – её пальцы, вплетенные в его волосы, его рука, рисующая круги на её пояснице, их сердца, все ещё бьющиеся в унисон.