Pillow Talk

Thirty Seconds to Mars, A$AP Rocky — One Track Mind

Чонгук медленно направляется из спальни к гостиной комнате, стуча каблуками об пол, в своём кожаном костюме, в котором выступал в первый день онлайн-концерта. Самоуверенный и холодный снаружи, вальяжной походкой идёт вперёд, во только сердце бьётся быстрее обычного, отчего чувствуется, как кровь начинает закипать с каждой секундой всё больше и больше. От предвкушения. От желания. От пошлых картинок, что захватили уже поплывший от возбуждения разум своей яркостью и похотью. Чон знает, что сейчас будет. Знает, что сейчас увидит. Знает — и от этого уже ощущает, как возбуждение медленно закручивается тянущим сладким узлом в паху. Останавливается на пороге огромной гостиной их с Чимином квартиры и замирает. По всей комнате расставлены свечи, шторы распахнуты, открывая вид на огни вечернего города сквозь большие панорамные окна. На журнальном стеклянном столике стоит бутылка открытого вина и два пустых бокала, на красивой вазочке — виноград, клубника и порезанное на маленькие кусочки манго. Такая романтичная и в то же время интимная обстановка. Глаза впиваются в стройную фигуру, облеченную в красный костюм. Чимин стоит к нему полубоком, опустив руки в карманы брюк, и блудит взглядом по собственному отражению в зеркале высотой во всю стену. У Чонгука спирает дыхание, когда старший поворачивается к нему полностью, и макнэ не замечает, как таким же жадным взглядом смотрят на него. Потому что собственные глаза так и мечутся по всему телу вдоль и поперек, с откровенной похотью обводя каждый изгиб одежды. Чонгук не может не отметить, что в полумраке их гостиной в этом костюме Чимин выглядит еще прекраснее, если это вообще возможно. Возбуждение иголками проходится по низу живота. Атмосфера уже накаляется. Демонята просыпаются. Сердце начинает биться быстрее, пульс стучит в висках, когда взгляды, полные желания и похоти, сталкиваются. Чонгук облизывает пересохшие губы и надвигается вперед, не отрываясь от красивых темных глаз, захватывающих в омут желания с каждой секундой всё больше. Чимин такой красивый. Его маленький хён так потрясающе, так сексуально смотрится в этом костюме, что невозможно не дать волю своим похотливым желаниям и мыслям. Невозможно не задыхаться перед таким грациозно прекрасным, очаровательно соблазнительным его маленьким мальчиком. Рука по-хозяйски ложится на талию, Чонгук притягивает парня вплотную к себе, нависая над его личиком так близко, что тяжелым дыханием опаляет приоткрытые губы. Чимин даже не дернулся, скользит плавно взглядом по лицу от глаз и вниз, и обратно, словно изучает, словно запоминает каждую черту, каждую родинку. Хотя и без того уже давно выучил каждую наизусть. Эти красивые глаза, смотрящие с желанием, с абсолютным обожанием поджигают искрящееся желание. Чон готов задохнуться от бабочек, порхающих в животе только от этого любимого взгляда. — Как же ты прекрасен, мой мальчик, — и с этими словами, произнесенными тихим и горячим шепотом, Чонгук накрывает чужие губы. В поцелуй Чимин самодовольно усмехается, довольный словами любимого, чувствует, как горячий язык проскальзывает в рот и углубляет поцелуй, очерчивает верхний ряд зубов. Он не отвечает, но и не сопротивляется, позволяя чужому языку эту маленькую наглость. И всё же через несколько секунд пальчиками мягко цепляется за нижнюю челюсть и этим жестом останавливает, отстраняя от себя несопротивляющегося Чона с громким чмоком. Глаза блестят азартом и наглостью, пошлостью и страстью, и уже от этого взгляда Чон чувствует, как начинает пьянеть. Его мальчишка что-то задумал — глаза выдают своего хозяина полностью. — Никакой спешки, верно? — скорее утверждая, чем спрашивая, игриво шепчет Чимин и кончиками пальцев скользит вниз по лицу от виска, останавливаясь на влажных от поцелуя губах. От этого движения и лукавства, которым так и полыхает Пак, Чонгук пропускает рваную усмешку, не отводя глаз от чужих, так и манящих алых губ. — Пока не захочется плакать и выть от перевозбуждения... Играется, дразнит, повторяя слова Чона, которые он шептал ему сегодня в машине после небольшого собрания с ребятами по поводу успешно прошедшего онлайн-концерта. На это Чонгук не удерживает улыбки и поднимает взгляд чуть выше, смотря прямиком в темные омуты разврата. Перед глазами всплыла картинка, как эти сумасшедше очаровательные глаза, смотрящие сейчас с такой уверенностью и сексуальностью, сегодняшним утром метались по потолку и закатывались в блаженстве от утренней дрочки. Чон жадно облизывает свои губы, шумно выдыхая, пытаясь этим немного утихомирить всколыхнувшееся бурей возбуждение и желание взять Чимина прямо здесь и прямо сейчас, не давая тому и шанса выбраться из сильной хватки, но всё же отнимает руку от талии, ведет пальцами медленно выше, едва касаясь ткани подушечками. Останавливается ими на подбородке, вздергивая голову чуть выше и наклоняясь к личику ближе. Жалкие пара сантиметров разделяют их губы, но Чон играется в ответ. Раз Чимин хочет начать этот вечер именно так, то пожалуйста. — Веди, — выдыхает и отстраняется, отходя к дивану, этим словом и действием передавая бразды власти Чимину. Но ненадолго. Чонгук усаживается на диван, вальяжно располагается на нем, широко разведя ноги и укладывая руки на спинку дивана. В районе паха уже виднеется бугорок, который так отчетливо облегает кожаная ткань и который так явно облизывают взглядом пара темных глаз. Чимин вальяжной походкой идёт следом и останавливается в двух шагах от парня, немного наклоняясь над столиком и беря в руку открытую бутылку. Бокал тут же наполняется бордовой жидкостью наполовину, бутылка возвращается на место, а за тонкую ножку хрусталя хватаются тонкие пальчики, поднося сосуд к губам. Даже настолько простые движения такие изящные, грациозные. Чонгук, сам того не осознавая, проводит языком по губам, впечатываясь взглядом в чиминовы губы. На нижней остался небольшой мокрый след от вина, который Чимин тут же слизал, деловито покручивая бокал в пальчиках. Чон медленно выдыхает, прекрасно понимая, что это только самое начало их взаимной сладкой пытки. — М-м-м, Чонгук-и, в выборе вина ты всё же определенно хорош, — Чимин делает ещё один глоток и переводит хитрый взгляд на Чона, лукаво улыбаясь. — Хочешь попробовать? Чон вздергивает бровь в усмешке, в то время как сердце, кажется, вот-вот расплавит его грудь. — Только если с твоих губ. Чимин громко и пошло усмехается, но ступает вперёд, немного отрицательно покачивая головой, словно Чон сказал самую настоящую глупость. — Это само собой разумеющееся. И с этими уверенными словами он встает на диван одним коленом между ног Чонгука, очень близко к паху, одной рукой упираясь в спинку дивна, и наклоняется над его лицом, прежде набрав в рот вина. Приближается к губам ближе и, прижавшись ими к чужим слегка распахнутым, осторожно размыкает. Жидкость струится в чужой рот, Чонгук чувствует сладость фруктов, проглатывает и, высунув язык, проходится им по нижней губе, слизывая попавшие на неё капли, а после и чужие губы, что были так заманчиво близко, смачно проводя по ним снизу вверх. — И правда. А с твоих губ это особо незабываемо. Чужие губы расплываются в довольной улыбке и следом тянутся вперед, вжимаясь в чужие, всё так же открытые. Поцелуй выходит легким, неглубоким, но тягучим и смачным. Губы не торопясь сминают чужие, ощущая взаимно вкус вина. Каждый поцелуй заканчивается негромким, но настолько пошлым в такой атмосфере чмоком, что от этого звука относительно выравненное дыхание опять сбивается, становясь глубоким. Чонгук не дёргается, принимает то, что ему даёт его мальчик, целует в ответ так же неторопливо и чувственно, но этого так ничтожно мало. Пак последний раз целует и чуть отстраняется, опаляя чужие влажные губы горячим выдохом. — Помнится мне, я обещал тебе стриптиз... — кончики пальцев заботливо касаются щеки и убирают прядки волос назад, взгляды сталкиваются. Старший видит, как глаза Чонгука загораются, кажется, ещё сильнее. — Просто станцуй для меня, — шепчет и тянется вперед, оставляя мягкий поцелуй на губах. — Не раздевайся, — длинные пальцы хватаются за подбородок, но поцелуй уже дарит Чимин, оставляя его в уголке рта. — Помнится мне, я обещал трахнуть тебя в этом костюме. Из чужой груди вырывается тихая усмешка, от которой следом улыбается и Чон. Дыхание глубокое, шумное, Чону кажется, что грудь сейчас разорвется от всех чувств, которые сейчас перемешались и бьются в унисон с диким биением сердца. Взглядом следит за тем, как Чимин выпрямляется и делает пару шагов назад. Оставляет недопитый бокал вина на столике и берёт в руку пульт от плазменного телевизора, поворачиваясь к нему полу-боком. — Недолго думал, выбирая музыку, — деловито произносит старший и нажимает на кнопку, телевизор загорается, а комнату тут же заполняет песня Чонгука «My time» — Чон узнаёт её с первых секунд, от чего на губах расплывается дьявольская улыбка. — Выбор очевиден.

BTS — My time

Чимин осторожно кладёт пульт обратно на стол и делает несколько шагов назад, поворачиваясь к парню спиной. И как только любимый голос в песне начинает петь, он вытягивает в сторону правую ногу и медленно ведёт по ней ладонью, от колена и выше. Плавно разворачивается, раскрытой пятерней, не отрываясь, переходя от бедра выше, к широкому поясу. И начинает изящно двигаться, бесстыдно, сексуально проводя ладонями по всему телу, плавно и очаровательно, разводя на секунды колени в стороны и делая волну телом, заставляя Чонгука облизываться от жадности, при этом совсем неслышно напевая под нос слова песни, сгорая от взгляда чёрных, как ночь, глаз. Пак отдается музыке сполна, он по истине наслаждается своей любимой песней, и Чон это непременно видит и прекрасно знает. Старший плавится от этих черных омутов, которые его определенно пожирают своим жадным и цепким взглядом. Чимин буквально чувствует себя раздетым под этими испепеляющими глазами, но ему это только нравится, он от этого распаляется еще больше, выпуская весь свой разврат наружу. А на словах «Oh I can call ya» цепляется пальчиками за лацканы пиджака, потянув его в стороны и приспуская с плеч, откидывая на секунду голову назад. Отпускает лацканы и ладонями прижимается к груди, спускаясь вниз и возвращаясь на место, второй рукой продолжая чуть выше. Оглаживает ею шею и линию нижней челюсти, после разворачиваясь снова спиной к Чону и медленно приседая, вытягивая левую ногу в сторону. Проходится теперь ладонью по ней и выпрямляется, стаскивая с себя пиджак и отбрасывая его куда-то в сторону. В точности перед самым припевом разворачивается и, расставив широко ноги, немного приседает, ведёт рукой от колена к паху, точь-в-точь повторяя движение из танца Чонгука. И следом же делает круговые движения тазом, оглаживая тело своими бесстыдными ладонями так развратно и так эротично. Чонгук с нескрываемым вожделением, с неприкрытым ничем извращением следил за каждым движением, но на этом моменте он и вовсе залип, медленно, словно хищник, облизывая губы. Будто готовится вот-вот напасть. Грудь тяжело вздымается от напряженного дыхания, а в паху сладко тянет завязавшийся узел желания. Потому что это Чимин. Под красной тканью виднеется бугорок, по которому при очередном движении Чимин проходится рукой, слегка нажимая на него, впиваясь пошлым взглядом в Чона. Вторая рука движется вверх по телу, и, не доходя до шеи, Чимин меняет положение, как только начинается второй куплет, ловко делая поворот на триста шестьдесят градусов. Опять сексуальные и плавные движения, опять ладони, очерчивающие аппетитные бёдра, тонкую талию, которую так идеально подчёркивает пояс, опять ещё больше сверкающий похотью взгляд. Чонгук определенно чувствует, как у него кружится голова, потому что от этого зрелища он пьянеет только больше и больше. Чон, не выдержав до конца этой сладкой пытки, поднимается почти под конец песни и медленно направляется к извивающемуся в танце Чимину. Потому что ему жизненно необходимо оказаться рядом, чертовски необходимо сжать парнишку в своих руках. Сердце колотится, как ненормальное, всё тело напряжено каждой клеточкой. Чимин хитро сверкает глазами и, развернувшись к Чону спиной, прижимается к нему, сразу ощущая сильную хватку на своей талии. Он улыбается, закрывая глаза, накрывает своей рукой руку Чона, а другой обхватывает его за шею, продолжая извиваться в руках макнэ под музыку, особое внимание уделяя движениям бёдер. Чужие ладони по-хозяйски двигаются по всему телу, сжимают и оглаживают, и даже через ткань Чимин чувствует их теплоту и силу, от чего тело содрогается от мурашек и новой волны возбуждения. Руки то поднимаются к груди, то опускаются к бедрам, медленно, плавно, повторяя каждый изгиб стройного тела, скрытого за одеждой. Чонгук довольствуется ощущением родного тела, довольствуется тем, что такие действия позволены только ему. Он забывает, как дышать, потому что за всем этим он наблюдает в отражении зеркала и потому что аппетитные ягодицы слишком тесно и приятно трутся о его возбужденный орган. Потому что всё ещё извивающийся в такт музыке Чимин слишком красиво смотрится в его руках, которым позволено всё. Он не перестает ими двигать от груди и до самых бёдер, ощущая, как мышцы напрягаются, ощущая гибкое и сильное тело. — Покажи, — рычит младший в шею, после выдыхая от очередного движения тазом, вжимаясь в ягодицы ещё сильнее своим возбуждением, — покажи это движение на припеве ещё раз. Чимин постепенно останавливается, рука соскальзывает с чоновой шеи, а вот взгляды встречаются в отражении зеркала. Пак смотрит пьяным, развратным взглядом, показательно облизывает губы, а после улыбается такой пошлой ухмылкой, что у Чона отражается на губах собственная. Старший отводит ногу в сторону, немного сгибая ноги в коленях, и Чон повторяет тут же за ним, сильной хваткой вцепляясь в чиминову талию и всё так же прижимаясь своим стояком к его попке. Чон горячо дышит в его шею, с жадностью и похотью смотря в зеркало, следя за каждым движением, за каждой эмоцией. И только Чимин хочет прикоснуться рукой к колену, как на это место опускается ладонь Чона. Пак рвано усмехается в отражении и накрывает чужую ладонь, вместе с ней начиная подниматься выше. А после, остановившись рядом с пахом, делает круговое движение тазом, ощутимо потираясь о чонгуков стояк пятой точкой. От этого движения Чон тихо шипит, на секунду закрывая глаза, пальцы сильнее сжимаются на изгибе талии, ток от паха быстрой волной расходится по всему телу. Чонгуку кажется, что он готов кончить только от этого. Прижимается губами к уху, горячо проговаривая в него: — Научи меня также. Покажи ещё раз. — Малыш, здесь нет ничего сложного, — страстно проговаривает Чимин, чье дыхание такое же рваное и тяжёлое, и снова опускает ладонь Чона на своё колено. Ведёт его плавно вверх, закусывая губу от этого движения, и останавливается на паху, оставляя чужую ладонь на выпирающем бугорке. И на этот раз круговое движение тазом вместе с ним делает Чонгук, в точности повторяя за ним круг, прижимаясь возбуждением к его ягодицам. Он пошло усмехается и кусает его за мочку уха, сжимая длинными пальцами возбуждённый орган Чимина через ткань. С пухлых губ слетает сдавленный стон, пальчики впиваются в чонгуково бедро. — Боже блять ты невероятный, — быстро выдыхает Чон и снова делает круговое движение бёдрами, сжимая челюсти и сдерживая полу-стон от трения, доставляющего потрясающее удовольствие. Но оно прерывается. На руку, что сжимает пах, опускается ладонь и убирает её, Чимин слегка толкается тазом назад, отталкивая от себя Чона, и разворачивается к нему полностью, замирая в нескольких сантиметрах от родных губ. Чонгук нависает над ним, как скала, часто дышит, как и Пак. Еле сдерживается, чтобы просто не впиться в эти чертовы пухлые губы, чтобы просто не трахнуть его прямо сейчас. Но они будут тянуть сегодня до последнего. Чимин касается пальчиками подбородка и, приблизившись совсем близко, практически касаясь губами чужих, шепчет: — Вернись на диван, Чонгук-и. От горячего дыхания колющие мурашки проходятся по телу, и Чонгук слушается. Ступает назад, не поворачиваясь, и видит, как самодовольно и жадно глаза спускаются по его телу. А когда останавливаются в районе паха, Чимин облизывает губы, кусая следом нижнюю. О-о-о, Чонгук знает этот взгляд вкупе с этим движением. Он падает на диван, опять принимая ту же позу, что и изначально. А Чимин, в такт музыке, кошачьей грациозной походкой двигается вперёд, останавливаясь у столика. Цепляет пальцами шпажку с кусочком манго и отправляет в рот, в следующую секунду надламывая брови и довольно мыча. Чонгук облизывается, словно хищник, в очередной раз. Он сожрет Чимина этой ночью. Определенно. Чимин даже ест сексуально. Вот как так можно? Он отправляет в рот ещё один кусочек и, смачно облизываясь, недобро улыбается, смотря прямо в глаза Чонгука. — Слишком вкусно, — проговаривает он и, поместив между губами очередной кусочек манго, направляется теперь к Чону. Ступает коленом на диван между разведённых ног парня и руками опирается на спинку дивана, нависая над Чоном очень близко. Макнэ мягко принимает манго из губ Чимина и начинает жевать, видя кошачью, довольную улыбку своего мальчика. Который следом же прикасается губами к его щеке и начинает целовать. Мокрые пухлые губы нежно, не спеша, выцеловывают кожу, спускаясь постепенно вниз, и от их ощущения на себе у Чона всё плавится изнутри вслед за дорожкой влажных, обжигающих поцелуев. Маленькие пальчики начинают, не торопясь, одну за одну расстегивать пуговицы на рубашке, губы уже ласкают шею. Чонгук готов умереть, лишь бы это не прекращалось. Потому что эти мягкие, пухлые губы вперемешку с горячим дыханием до одури приятно ощущаются на обнаженной коже. Песня уже играет неизвестно по какому кругу, отдаваясь битами где-то в середине груди, обнажённая и покрытая множеством поцелуев грудь часто вздымается от совсем сбитого дыхания и головокружительного возбуждения. Чимин сполз перед макнэ на колени, лаская теперь своими влажными губами каждый кубик пресса. Он только целует. Только губами ласкает покрывшуюся испариной смуглую кожу, не касаясь ни руками, ни языком, ни зубами. А Чон уже сошёл с ума, под закрытыми глазами наблюдая звезды и яркие вспышки. И только когда Чимин поцелуями доходит до пояса кожаных брюк, в ход вступают руки, а уже после и зубы с языком. Ладони медленно, прижимаясь вплотную, тянутся вдоль тела по исцелованной коже, гладят, сжимают, слегка царапают, в то время как горячий рот вырисовывает узоры на бёдрах прямо поверх кожаных штанов. Но по большей части жадно кусает, после или целуя или зализывая след на ткани, то поднимаясь выше, то опять спускаясь ниже по бедрам. Чонгуку плохо. Чонгуку хорошо. Он не может сказать точно, но тот факт, что у него правда голова идёт кругом от всего этого, он признаёт моментально. Первый тихий стон вырывается из груди тогда, когда губы сквозь кожаную ткань хватают возбужденный орган, совсем слегка прикусывая. Кулаки сжимаются, голова откидывается назад, а чужие губы так медленно прокладывают ощутимыми поцелуями дорожку по бугру, что Чон перестаёт дышать. Одна рука впивается в бедро, сильно сжимая, а другая всё так же бесстыдно блудит по обнаженной коже, до одури мягко и в то же время властно оглаживая тело. Вдох получается сделать, когда Чимин поднимается от паха выше и касается губами пупка, теперь вырисовывая непонятные влажные узоры и губами, и языком, и зубами, сменяя мокрые поцелуи на покусывания и вылизывания. Когда губы обхватывают сосок и начинают посасывать и покусывать его, Чон поднимает голову и жмурится, чувствуя, как внизу паха всё пульсирует и требует разрядки. Кусает нижнюю губу, сдерживая стон, и зарывается пальцами одной руки в мягкие волосы, когда Чимин особо сильно прикусывает сосок, ногтями жадно, собственнически проходясь по другому. От этого действия Чонгук вздрагивает, сжимая пальцы у корней, и снова до крови кусает нижнюю губу. В паху всё сводит от уже больного возбуждения. На реакцию Чона Чимин самодовольно, нагло усмехается, когда смачно, широко проходится по истерзанному соску языком, после дуя на него и очередной раз с нажимом проходясь пальцами по другому. — Oh I will call ya, — горячо начинает напевать в такт музыке, поднимаясь по коже мокрыми, смачными поцелуями выше, — I will hol' ya, — выдыхает под ключицей, дотрагиваясь до кожи языком, — Oh I will, — Чонгук еле сдерживается от того, чтобы не простонать, потому что чиминов хриплый от возбуждения голос слишком сексуально и горячо напевает простые строчки, потому что маленькая ладошка до одури приятно сжимает возбуждённый орган сквозь штаны и потому что пухлые губы так приятно ласкают уже истерзанную поцелуями кожу, — And yes you know yes you know, — продолжает издеваться, чувствуя прекрасно реакцию Чонгука, проходится языком по кадыку и выше, останавливаясь у самых губ, — Oh I will call ya I will touch ya, — допевает и врезается губами в чужие, оставляя на них смачный быстрый поцелуй, не давая Чону углубить его, когда тот тянется к его губам. — А-ах, Чонгук-а, — проходится указательным пальцем по раскрытым губам, часто и шумно дыша от собственного сильного желания, — схожу с ума от твоего голоса, — ведёт носом чуть выше по чужой щеке и вдыхает, прикрывая глаза, давая себе секунду на передышку. Чон этим пользуется. Он хватается за талию парня и притягивает его к себе, заставляя оседлать свои бёдра. Руки с талии переходят на поясницу и после по-хозяйски опускаются на ягодицы, обтянутые приятной на ощупь тканью, сильно сжимают, в то время как Чон носом утыкается в основание шеи и вдыхает-вдыхает-вдыхает сладкий аромат своего мальчика. — Какой же ты... ах, — не заканчивает, жадно впивается губами в шею и целует, сминая в руках ягодицы, поддающиеся лишь на встречу его рукам. Тонкие пальчики зарываются в его волосы, а теплые, нежные губы покрывают быстрыми поцелуями лицо, другой рукой заставив поднять голову за подбородок. — Такой нуждающийся во мне... — шепчет Чимин сквозь поцелуи и накрывает губы, целуя смачно и быстро. — Так хочешь меня. Голос самодовольный и такой горячий. Чонгук готов простонать от этой сладости и от этой власти в голосе своего мальчика. — А ты нет? — усмехается Чонгук и под звуки вновь повторяющейся песни поднимается с дивана, удерживая под бёдра парня, который вцепился в его плечи руками, и направляется вперёд. Прижимает того спиной к зеркалу с громким выдохом, зажимая между своим крепким телом и холодной поверхностью, и начинает медленно двигать бёдрами, ощутимо потираясь своим возбуждением о чужое. Реакция моментальна. Видит, как его мальчик надламывает брови в удовольствии даже от такой стимуляции, ротик приоткрывается в порыве немого стона, а ногти до полумесяцев впиваются в плечи. Сам же закатывает глаза, не сдерживаясь, ещё сильнее вжимаясь пахом в чужое и усиливая движения, ещё больше создавая до одури приятное трение. Дразнит, играется в ответ. Растягивает сладкую пытку, чтобы, как и обещал, сойти этой ночью с ума. Очередной раз. Очередной ночью. Слышит постанывания, кусая основание шеи, и последний раз крепко прижимается к чужому паху, сладко выдыхая в горячую кожу. Искажённое удовольствием лицо расплывается перед глазами, и Чонгук на автомате проводит губами по подбородку, осторожно опуская парня на ноги и тут же разворачивая к себе спиной. Одной рукой окольцовывает талию, а другой упирается в зеркало, зарываясь носом в волосы над ушком и вновь пристраиваясь выпирающим возбуждением к ягодицам старшего. Делает толчок, а за ним и ещё один. Но даже от таких действий всё кружится вокруг, дыхание невозможно контролировать и действия со словами тоже. Он чуть ли не рычит, на этот раз резко и грубо толкаясь в оттопыренные навстречу ягодицы, тёплая и до мурашек приятная волна проходит по всему телу, одурманивая затуманенный от вожделения разум. Чонгук открывает глаза и, не отрываясь от волос мальчишки, поднимает взгляд на зеркало. Картина завораживает. Затраханный вид лица, открытые полные губы, и этот чертов красный костюм. Чимин опирается двумя руками о зеркало для дополнительной опоры, податливо подаваясь назад, навстречу медленным толчкам и потираниям. И даже от этих толчков по телу парнишки проходятся волны одурманивающего возбуждения, штаны слишком давят на возбуждённый орган. А ещё это горячее дыхание над ухом и тихие порыкивания, срывающиеся на тихие стоны. Пак от этого весь горит и взрывается изнутри. Чонгук прижимается пахом к попе старшего и останавливается, не переставая смотреть в отражение, отнимает руку от зеркала и хватается ею за подбородок Чимина, поднимая голову чуть выше. Дыхание у обоих шумное и частое, от одежды и без того жарко, так ещё и прижимаются вплотную друг к другу, смешивая жар друг друга. — Какой красивый, — шепчет и указательным пальцем проводит по нижней губе. — Мой маленький мальчик уже такой затраханный, хотя до сих пор одетый, — показательно проводит языком по ушной раковине, а Чимин давится от этого пошлого взгляда и от этого вида в зеркале вздохом. Указательный палец порхает по нижней губе, и Чимин в ответ дразнит Чонгука. Высовывает язык и проводит им по подушечке пальца, после целуя и хищно улыбаясь, чувствуя, как пошлый взгляд тяжелеет и темнеет от возбуждения, а горячее дыхание в очередной раз опаляет ухо. — Маленький мальчик ещё не наигрался. Всё происходит быстро, Чонгук не ожидал, заторможенная реакция из-за возбуждения подвела. Чимин резко отталкивает Чонгука от себя и, ловко повернувшись, пригвождает его к зеркалу с глухим звуком, вцепившись в плечи маленькими ладошками. И не дав и мгновения Чонгуку для усмешки он впивается губами в его, сразу проталкивая свой юркий язычок в чужой горячий рот. Чонгуковы ладони скользят к ягодицам и накрывают их, сильно сжимая и опять прижимаясь возбуждением к чужому. Тёплые маленькие ладошки скользят по обнаженной коже от шеи и к штанам, распахивая расстегнутую рубашку ещё больше. Губы отрываются и моментально спускаются к шее, быстрыми мимолетными поцелуями спускаясь ниже. В итоге Чимин оказывается перед ним на коленях, выцеловывает, как сумасшедший, бедра, а тонкими пальчиками расстегивает пуговицу и ширинку. Отрывается только тогда, когда, схватившись за пояс штанов, тянет их вниз и высвобождает влажный и возбужденный орган. Губы нежно целуют влажную головку, руки спускают штаны до колен, а пальцы впиваются в обнажённые упругие бёдра, на которых ещё виднелись следы той ночи. Вдох застревает где-то в горле, и Чонгук замирает, когда головка медленно погружается в горячий и влажный рот. Откидывает голову назад, прижимаясь затылком к зеркалу, руки тянутся к серебристым волосам. А Чимин упивается этим зрелищем, довольствуется тем, как Чон сходит с ума. Юркий горячий язычок вырисовывает круги вокруг головки, проходится самым кончиком по уретре, и медленно посасывает только головку, и делает это так горячо и медленно, словно лижет чупа-чупс. Слышит низкие стоны и довольно улыбается, проходясь широким движением по головке. Отстраняется от члена и присасывается губами к внутренней стороне бедра, пальчиками дотрагиваясь до яичек и начиная массажировать их. Чонгук простонал, сжимая волосы в пальцах. Ему хочется большего. Хочется вновь почувствовать сводящую с ума влажность чужого рта на члене, хочется получить хоть какую-то стимуляцию, но Чимин медлит. Чимин дразнит. Пальцами от яичек поднимается выше и лёгким касанием проходится по всей длине стоящего колом органа, засасывая очередной участок кожи. Надавливает подушечкой пальца на уретру, чувствуя прошедшую дрожь в ногах. Слышит сверху очередной низкий стон и поднимает голову, проходясь языком по головке. Раскрывает губки шире, пропуская только головку, и медленно облизывает её, плотно сжимая губы. Сжимает член у основания, и в комнате тут же слышится разочарованный полу-стон, чёрные глаза опускаются на него и смотрят со злостью. А Чимин ухмыляется хитро кончиками губ, начинает играться своим язычком, вырисовывая вокруг головки и по ней медленные узоры, от которых Чон не находил себе места. Так сумасшедше горячо и медленно, влажный язык до одури хорошо ласкает чувствительную головку, и Чон с удовольствием бы кончил, получая желаемую разрядку, но он прекрасно знает, что Чимин не позволит. Он лижет его член, как грёбанный чупа-чупс. Это невыносимо и ахуеннно одновременно. — Чимин... Блять... — низкий бас смешивается с бэк-вокалом в песне, и Чонгук, не выдерживая, хватается руками за предплечья парнишки и тянет наверх, быстро разворачивая и припечатывая к зеркалу. Чимин загнанно дышит, так, словно пробежал километр, всё так резко, что он не успел сообразить. Адреналин бьёт изнутри, заставляя сердце колотиться и без того быстро. Длинные пальцы быстро расправляются с его брюками, стягивая их до колен, Чонгук прижимается грудью к его спине, прежде смочив пальцы слюной, и прижимается вновь к уху, начиная, как в бреду, шептать всякие непристойные слова, которые только лезут на больной возбуждением ум. — Мой маленький мальчик... — проталкивает один палец в дырочку, другой рукой обхватывая возбуждённый член парня. — Такой горячий, такой влажный, — второй палец следует за первым, и Чимин сдавленно стонет, когда пальцы входят на всю длину, а вторая рука сжимает член у основания. Разум затуманен, хочется Чонгука безумно сильно. — Чонгук... — шепчет и накрывает его руку на члене, когда пальцы начинают ласкать стенки изнутри, раздвигаются ножницами, растягивая их. — Мой Чимин... — шепчет в ответ, добавляя третий палец, прикусывает за мочку, — такой нуждающийся и такой прекрасный, — пальцы медленно двигаются внутри, а прелестный ротик то и дело застывает в неслышном стоне. — Буду трахать тебя так же медленно, — низко шепчет, по коже проходятся мурашки, когда мокрая головка упирается в ягодицу, — ммм, мой маленький Чимин. Чимин задыхается. Всё это слишком. Голова идёт кругом, Чонгука слишком много. И его игривый голос явно не предвещает скорой желанной разрядки. Пальцы обхватывают ягодицы и сжимают их, крепко, властно, сильно, отчего Чимин жмурится. Чонгук опускается на колени и касается кожи губами, оставляя долгий мягкий поцелуй. Чимин неровно выдыхает, облизывая губы и сжимая пальчики в кулачки. Контраст между грубыми, властными пальцами и нежными губами, целующими мягко и нарочито медленно, переворачивает больное возбуждением сознание с ног на голову. Биты и слова песни действуют вдобавок к этому до одури приятно. Пак осознает своим затуманенным разумом, что больше не сможет. Его точка предела всё ближе и ближе. А эти горячие губы так и порхают по ягодицам, с которых не успели сойти отметины той ночи, пальцы вновь ласкают растянутую дырочку, то кружа по отверстию, то медленно входя двумя пальцами, продвигаясь лишь на половину длины. Рваное дыхание переходит на тихие хныканья, которые Чимин кое-как пытается сдерживать. Он мечется по зеркалу, то прижимаясь к нему лбом, то щекой, не переставая кусать свои пухлые губы. Он хочет Чона, хочет большего, чем просто пальцы, хочет его внутри себя. Вся наглость и излишняя самоуверенность слетела к чертям собачьим, потому что это Чон. И он откровенно сводит с ума. Это невыносимо больше терпеть. — Чонгук-и, — умоляюще протягивает, — я уже не могу... пожалуйста... — бессвязно шепчет, после чувствуя, как пальцы покидают его, а губы переходят чуть выше к пояснице, останавливаясь под широким поясом. — Всё ты можешь, — нагло говорит Чон и ладонями оглаживает ягодицы, после звонко шлепая по одной, вызывая в ответ громкий вдох. Чонгук поднимается на ноги и снова прижимается к Чимину, губами касаясь виска, — но что-то сегодня слишком быстро превратился в мой хнычущий беспорядок, — хватается зубами за мочку и оттягивает, прикрывая глаза от того, что толкнулся больным возбуждением в пятую точку старшего. Чон особо сильно обожал видеть, чувствовать, как из такого самоуверенного и властного парня Чимин превращался в такого нуждающегося, хнычущего мальчика в его руках. Как вся наглость и дерзость таяла под властью Чона. Чонгук обожал видеть, как Чимин разбивался вдребезги в его руках. От его поцелуев. От его касаний. От его рук. Нередко при этом всё ещё сохраняя свою дерзость, которую всё-таки Чон обожал так же сильно, конечно же. — А сам-то... — срывается с губ, и Чимин игриво закусывает губу, только после сказанного осознавая до конца, что прошептал. Ему на ухо как-то злорадно тихо смеются, руки сильнее сжимают ягодицы. — Ты хочешь продолжить, малыш? — игриво, но при этом не предвещая ничего хорошего, мурлычет Чон на ухо, смотря в зеркало на то, как чужие брови хмурятся, а в нижнюю губу вонзаются зубы. — Так мы можем дразнить так друг друга хоть всю ночь, не давая друг другу кончить, ты же знаешь, — горячий язык лижет ухо, а шумное дыхание и низкий сексуальный голос до звёзд перед глазами откликается в разуме. — Ты этого хочешь, мой маленький? Чимин тут же отрицательно замотал головой, отрывками вспоминая ночи, когда они очень долго дразнили друг друга, не продвигаясь дальше прелюдии. И Чимин прекрасно помнит, насколько разбитым и опустошённым он себя чувствовал после этого весь день. Сейчас этого не хотелось повторять. — Н-нет, Гук-и... Возьми меня, я весь твой. На ухо довольно улыбаются, ладони на этот раз бережно проходятся по ягодицам, оглаживая покрасневшую кожу от шлепков и укусов. И Чон отступает назад, поцеловав нежно за ушком, направляется к рядом стоящему комоду, из первого ящика выуживая баночку смазки. Опять подходит вплотную и, выдавив нужное количество на пальцы, осторожно вводит два пальца внутрь, начиная смазывать горячие стеночки изнутри. — Oh I will call ya, I will hol' ya, — начинает шепотом напевать в такт песне на ухо, мягко двигая внутри пальцами, а Чимин лишь подается бедрами навстречу, утопая в любимом голосе, — Oh I will, And yes you know yes you know, — нежно вытаскивает пальцы и, вылив еще на ладонь, закрывает баночку, которая с глухим звуком приземляется где-то в стороне от них, и смазывает свой член, — Oh I will call ya I will touch ya, — жарко, безумно жарко, а от движений рукой Чон закатывает глаза, но продолжает шептать слова песни. Чонгук входит. Медленно, осторожно, затаивая дыхание от удовольствия, чувствуя каждым грёбаным миллиметром, как тугие стеночки обхватывают его. А когда входит полностью, прижимаясь бедрами к упругим ягодицам, его шипение смешивается с чужим сладким стоном. Он попадает прямо по простате. Долгожданная теснота обхватывает его, сводя с ума. Но он хочет кое-что еще. Он хочет видеть лицо своего мальчика. Вплетает длинные пальцы в мягкие волосы на затылке и дергает назад, заставляя поднять голову. Чимин секунду шипит от боли, но открывает глаза, прекрасно понимая, чего Чон хочет. И Чимин выполняет. Он смотрит прямо в глаза. В черные, как смоль, глаза, сжигающие его своим взглядом. Точно Дьявол берёт его у этого гребаного зеркала. Он тонет в черноте любимых омутов. Чон пожирает глазами его личико, перекошенное от блаженства. Запоминает каждую деталь, каждый сантиметр удовольствия, отражающегося на этом прекрасном лице, и только от этого готов окончательно сойти с ума. Открытые полные губы так и манят, чтобы их поцеловали, чтобы их коснулись, а глаза, так и смотрящие в самую душу, заставляют забыться полностью. Чонгук, не отрывая взгляда, медленно подаётся назад и так же плавно входит на всю длину, хмуря брови от горячей тесноты и удовольствия. Судорожный стон вырывается из груди старшего, его бровки надламываются, кулачки сжимаются до красных полумесяцев в ладони. Чон шумно выдыхает, на секунду прикрывая глаза от всепоглощающего чувства кайфа, и сильнее сжимает пальцы в серебристых волосах. Начинает делать медленные круговые движения тазом, напрямую стимулируя простату парнишки, который, Чон чувствует, от этих действий содрогается всем телом, выдавая до мурашек сладкий стон. — Чонгук, — жалобно выстанывает, хочет уткнуться лбом в зеркало, но ему не позволяют, сильной хваткой удерживая за волосы. Чимин неосознанно прогибается в пояснице, стон застревает где-то в груди. Он теряется во всех этих одурманивающих ощущениях. Ему слишком хорошо от всего этого. А Чон всё продолжает кружить по простате, стимулируя её, впитывая в себя каждый звук, каждую эмоцию, отразившуюся на лице, парня. Как брови жалобно надламываются, как ротик содрогается в немом стоне, как Чимин извивается между его телом и зеркалом, не зная, куда себя деть. И вот тут Чимин уже не выдерживает. Возбуждение слишком сильно, крышесносная стимуляция простаты доводит до предела, все перемешенные эмоции выпускаются на волю. Его брови в очередной раз хмурятся, Пак задыхается в стоне, переходящий на всхлип. Из глаз начинают бежать слёзы. Потому что перевозбуждение дошло в конце концов до своего предела. А Чон смотрит, жадно кусает свои губы, глубоко дышит, впиваясь глазами в картину в зеркале. Его возбуждение тоже дошло до своей точки кипения. Пора заканчивать с дразнилками. Он не выдерживает и прижимается щекой к горячему уху, начиная успокаивающе нежно шептать: — Тише, мой мальчик, т-ш-ш, — он делает первый толчок, шипит от удовольствия, слыша теперь уже полноценный сладкий стон. Свободная рука спускается на низ живота и давит на себя. — Обопрись на ручки. Чимин не сразу, заторможенно, но выполняет, прижимая ладошки к зеркалу и выпрямляя локти, Чонгук вместе с ним чуть отступает назад. И вот теперь им обоим прекрасно видно, как Чонгук в своем костюме берёт Чимина в его костюме. Как и обещали друг другу ещё в ту сумасшедшую ночку. Чонгук начинает осторожно двигаться, одной рукой накрывая руку Чимина и сплетая их пальцы, а другой перехватывает его за талию, с каждой секундой всё больше набирая темп. Оба теряются, забываются в друг друге. Громкие шлепки и стоны смешиваются с музыкой. И слышать это всё в единстве одно удовольствие, захватывающее больные разумы в свой плен. Чон зарывается носом в волосы за ушком, смотря в отражение зеркала. Это картина перед его глазами — очередной шедевр только их с Чимином мира. Видеть полное блаженства лицо своего мальчика, наблюдать, как то открываются его глаза, то закрываются от очередного толчка, слышать, как сладко звучит его голос в порыве звонкого стона и утопать в нем — всё это только для Чонгука, и дьяволята-собственники внутри него торжествуют. Они так красиво смотрятся, а уж тем более Чимин. Чонгука сводит с ума, как идеально его рука находится на своём законном месте — на тонкой талии парня, которую подчеркивает широкий пояс. А ещё и то, как бессвязно, словно в бреду, Чимин начинает стонать его имя, откидывая голову чуть назад, как его голосок срывается. Движения становятся грубыми и быстрыми. Чон чувствует, что оргазм вот-вот уже на горизонте, впивается губами в шею, горячую и потную. Он не думает, что делает, просто поддается желаниям. Целует-целует-целует обнаженную кожу, куда только могут дойти его губы. Ему так хорошо, что это не передать словами. Всё стучит и бурлит изнутри, сердце готово расплавить грудную клетку. А еще так же хорошо его маленькому мальчику, так сладко и красиво стонущему от каждого толчка, так прекрасно извивающемуся в его руках. Только с Чонгуком Пак может получить такое блаженство — потому что это только его мальчик. Навсегда. Это уже походит на сумасшествие. На их взаимное сумасшествие, в котором тонут обоюдно, отдаваясь друг другу всецело и полностью. Губы засасывают участок кожи рядом с воротником рубашки, а рука с талии спускается ниже, обхватывая возбужденный орган. В комнате раздается громкий вскрик, спина вжимается в чонгукову грудь сильнее, выгибаясь дугой. Судорожный стон откликается в самой середине груди, Чон поднимает взгляд на зеркало, утопая в увиденном. Его мальчик жмурится, пухлые губы застыли в немом стоне, но после брови расслабленно возвращаются на место, мальчишка откидывает голову назад, на крепкое плечо Чона. Взгляд перемещается ниже, и Чон видит, как белесые капли спермы стекают по зеркалу вниз. Он чуть ли не рычит, еще сильнее вбиваясь в расслабленное тело. И сам же начинает как в бреду шептать имя своего мальчика, срываясь на шипение и рычание в подставленную под укусы и поцелуи шею. Еще пара размашистых, грубых толчков — и Чон кончает внутри своего мальчика, простонав что-то нечленораздельное, прижимаясь губами к потному виску парня. Часто дышат, Чон отдает последние капли самообладания, чтобы просто не навалиться на своего мальчишку, позволяя тому опираться на себя. Он перехватывает его за талию, просто прижимаясь губами к его щеке. Наслаждаясь приятной негой после полученного оргазма и жаром родного тела. Проходит несколько минут, прежде чем их взгляды встречаются в отражении. Дыхание более-менее нормализовано, но всё равно глубокое, а две пары глаз так и не отрываются друг от друга. — Станцуешь для меня ещё раз? Только на этот раз с раздеванием... — шепчет и проходится языком вниз по покрытой испариной шее, чувствуя, как тело парня слегка дрожит от тихого смеха. — Ты невыносим, — смеётся Чимин, немного ёжась от маленьких поцелуев под нижней челюстью. — Но для тебя всё, что угодно...