Необходимо

Боль никогда не будет эфемерной. После того, как случайно порежешь палец, пока шинкуешь зелень на разделочной доске, после того, как ударишься мизинцем ноги о вставшую на пути ножку стула или кровати, после того, как грубое слово коснётся и обожжёт разум. Всегда будет резкая вспышка, за которой последует назойливое, тягучее чувство, которое не даст забыть о месте, по которому был совершён удар. Оно будет пульсировать, расходиться рябью натянутых нервных окончаний в стороны от очага увечия, заставляя разум сфокусироваться на неприятном ощущении. Единственный источник света в маленькой необжитой комнате — старая настольная лампа. Её плафон очерчивает границы дозволенного радиуса пятна, падающего на поверхность старого деревянного стола и исходит жаром от разогретой лампочки. Это единственное место в комнате, где можно было ощутить осязаемое тепло, которое продолжало существовать, несмотря на низкий градус внутри помещения. Каждый предмет в комнате, за исключением той единственной лампы, впитал в себя леденящий холод, окутавший пространство нескольких квадратных метров, казалось, нежилого помещения. О том, что кто-то здесь всё таки появлялся, свидетельствовал не погашенный свет, наспех заправленный футон, который отчаянно пытался сохранить остатки тепла человеческого тела, и керамическая кружка, наполовину наполненная чаем, по поверхности которого уродливой кривизной расходилась бензиновая плёнка. Дешёвый напиток не требовал к себе особого отношения, церемоний и специально отведённого на него времени. Он терпел потемневшие пятна на дне кружки, большое количество сахара и оставленную внутри ложку, которую не собирались вынимать даже после того, как основная её функция была приведена в действие. Без неё не так вкусно. Сквозняк прополз по полу, поднимая в воздух крупицы пыли и нервно дёргая маленькую дверцу незакрытой форточки, от чего та со скрипом ударилась об оконную раму, дребезжа тонким стеклом. — Меня не было здесь год, за это время ты умудрился превратить это место в собственный склеп. — тихий голос отскочил от бетонных стен, расплываясь эхом по полупустому помещению. Естественные тридцать шесть и шесть градусов, исходящие от человеческого тела, беспощадно боролись с присущими комнате семнадцатью, которые отчаянно липли к коже в попытке избавить помещение от нового источника тепла. Тяжёлые шаги отдавались глухим стуком, который затерялся в глубине комнаты, когда пара кожаных туфель остановилась напротив окна, а руки потянулись к незапертой форточке с целью оборвать пути проникновения сырому, осеннему воздуху. — Когда ты ушёл, это место стало моей персональной гробницей. Кэйа, стоя в дверном проёме, всматривался в копну непослушных, заметно отросших ализариновых волос, убранных наспех в небрежный хвост, из которого выпадали редкие тонкие пряди. Они горели огнём, иллюзорно согревая пространство вокруг себя, от чего хотелось зарыться в них пальцами, хватаясь за спасительное тепло, в котором нуждалось истощённое, оцепеневшее тело. — Ты ведь знаешь, это было необходимо. Произнесённые слова, которые должны были послужить чем-то вроде скудного оправдания, электрическим разрядом прошлись по телу, приводя в движение застывшие ступни, словно на автомате направившиеся в сторону источника голоса и останавливаясь в паре сантиметров от чужой спины. — Необходимо...Это когда неизбежно, Дилюк. У тебя же был выбор. — горячее дыхание коснулось оголённого участка шеи, раскидывая по телу Рагнвиндра мелкую дрожь, выступающую мелкими бусинками гусиной кожи. Он отвернулся от окна, встречаясь лицом к лицу с сапфировыми глазами, в уголках которых застыло белое пятно от стоящей неподалёку лампы. Взгляд, в котором было всё и одновременно ничего. Пустой, стеклянный, и одновременно с этим, будто находясь в суперпозиции, наполненный десятком немых вопросов и упрёков в перемешку с невообразимой тоской и нежностью. — Я скучал. Ладонь легла на тонкую линию скулы, обжигая своим холодом огрубевшую с возрастом кожу щеки. Дилюк плотнее прильнул к кисти Альбериха, закрывая глаза и жадно впитывая это робкое прикосновение, по которому успел истосковаться за время своего отсутствия. Воображаемая стена стоического спокойствия, за которой он так старательно пытался спрятаться, осыпалась, обнажая перед Кэйей истинное обличие Рагнвиндра. Духовная нагота ощущалась острее телесной, вина длинными когтями впивалась в открытое, незащищённое сердце и вырывала из него клапан за клапаном, медленно и мучительно, обжигая горячей, пульсирующей кровью. Боль из психической плавно перетекала в физическую, стуча отбойными молотками по рёбрам и сокращая каждую мышцу в попытке тела сжаться до размеров атома. Альберих чувствовал её, будто бы она передавалась ему через чужую кожу прямиком к нему самому, от чего его хрупкий стан пронзило насквозь холодным, тонким копьём сожаления, смешанного с отчаянием и неподдельным страхом вновь оказаться одному. — Прости меня. — произнёс Дилюк прежде чем чужие тонкие губы накрыли его собственные в осторожном, почти невесомом поцелуе. Кэйя на секунду отпрянул, вглядываясь в лицо напротив, в попытке ухватиться за любой знак, который бы позволил ему убедиться в верности своих действий. Он уловил лёгкую дымку, накрывшую алую гладь чужих глаз, и снова поцеловал Рангвиндра, уже настойчивее, не боясь быть отвергнутым. Дилюк отвечал на поцелуй, сминая чужие губы своими, совершенно игнорируя ускользающий из лёгких воздух. Горячий язык Альбериха скользнул по нижней губе, заставляя Дилюка приоткрыть рот в тихом вздохе, который позволил вдохнуть небольшое количество спасительного кислорода, и Кэйа, воспользовавшись этим, углубил поцелуй, сплетая их языки в медленном танце. Ладони Альбериха нерешительно очерчивали линию сильной, широкой спины, проводя по напряжённым лопаткам и позвоночнику в попытке прижать родное тело как можно ближе к себе. Рагнвиндр разорвал поцелуй, опускаясь и касаясь губами тонкой шеи, рисуя невидимые узоры на коже вокруг адамова яблока и плавно перемещаясь к линии ключиц, которая не была спрятана под плотной тканью свитера. Рука инстинктивно зарылась в волосы Кэйи, слегка оттягивая их назад, чтобы оголённых участков тела было больше, от чего мужчина издал еле уловимый стон, притягивая Дилюка ближе к себе. — Я скучал, боже, я так скучал, прости меня. — горячее дыхание едва разборчивого шёпота скользило по тонкому пергаменту бледной кожи, обжигая и заставляя в миг ослабшие ноги подкоситься от накатившего возбуждения. — Я больше не уйду, никогда не уйду, Кэйа... — он вновь прильнул к губам, вкладывая в поцелуй все разом накатившие чувства, которые не могли сложиться в цельное, вразумительное предложение. Альберих ухватился за чужую кисть, двигаясь спиной в сторону футона и утягивая Дилюка за собой, заставляя навалиться на себя всем телом, когда точка опоры с пола перешла на мягкий матрас. Руки хаотично блуждали по спине в поисках края футболки, которая сейчас казалась мучительно ненужной, не позволяющей в полной мере почувствовать жар накалившейся кожи. Верхняя одежда обоих поочередно была отброшена куда-то в сторону, поднимая с пола мелкие пылинки и закручивая их в изрядно потеплевшем воздухе. Рагнвиндр пьянел от прикосновений к затвердевшим от холода и желания соскам, обводя их языком и выбивая из лёгких Кэйи томный стон, приятно ласкающий слух. Он слегка покусывал, облизывал и всасывал тонкую кожу, считая свободной рукой рёбра, и оглаживая линию талии. Его мозолистые пальцы цеплялись за тело, которое изгибалось атласной лентой от столь желанных прикосновений, безмолвно моля о большем. Дилюк беспорядочно мазал влажными поцелуями по напряжённому животу Кэйи, с каждым разом опускаясь всё ниже к паху Альбериха, член которого налился кровью и обильно исходил смазкой. Рагнвиндр бросил мимолётный взгляд на Альбериха, который умоляюще смотрел на мужчину, зажав рот кулаком, от чего собственное возбуждение Дилюка болезненно упёрлось в ткань белья. В его сторону полетел тюбик крема для рук, который всё это время валялся где-то в районе подушки, и этот жест был воспринят как зелёный сигнал к действию. Он выдавил добрую половину мягкой жидкости себе на ладонь, свободной рукой разводя колени Кейи в стороны, и когда холодные пальцы коснулись напряжённого кольца мышц, он опустил губы на член Альбериха, слизывая с кончика мускусную смазку и растирая её по всей длине возбуждённой плоти. Продолжая аккуратные круговые движения головой и дополняя их мажущими движениями языка, Рагнвиндр углубил палец на две фаланги, осторожно растягивая узкий вход. Он прибавил второй, когда пульсация мышц стала слабее, и осторожно развёл их в сторону, втягивая щёки, чтобы перебить болезненные ощущения волной удовольствия. Кэйа метался под весом чужого тела, теряясь в двояких ощущениях и мыча от непривычной боли, смешанной с захлёстывающим удовольствием. Он выгнулся дугой, и по комнате разлился звонкий стон, когда пальцы Дилюка коснулись бугорка простаты. Рагнвиндр же с упорством стал стимулировать найденную точку, вызывая у Альбериха нескончаемые вздохи и неразборчивый лепет. Он зарывался руками в копну алых волос, опуская чужие губы к основанию члена, и начал заметно покачиваться в такт движений, пытаясь самостоятельно насаживаться бёдрами на пальцы. — Дилюк, умоляю...мхф.... — чвокающие звуки, заполнившие помещение, были ужасно пошлыми и эротичными, от чего возбуждение граничило с безумием. Рагнвиндр отпрянул от Кэйи, садясь перед ним на колени и размазывая крем по напряжённому, изнывающему от отсутствия внимания члену. Он приподнял Альбериха за поясницу, и медленно вошёл, чувствуя сопротивление чужих мышц и пьянящую узость. Несколько секунд он не позволял себе двигаться, давая привыкнуть к чувству заполненности внутри, от которой Кэйю слегка трясло. Он коротко кивнул, когда боль стала менее ощутима, и Дилюк качнул бёдрами, делая первый аккуратный толчок. Найти простату с первого раза не удалось, и первое время он отчаянно целовал запрокинутую на плечо голень, двигаясь в медленном темпе, едва сдерживаясь от того, чтобы резко не войти во всю длину. Жар, охватывающий его член, мучительно сжимался вокруг изнывающий плоти, и когда до него донёсся тихий вскрик, он остался в заданном положении и увеличил частоту толчков, каждый раз проезжаясь по заветной точке удовольствия. Альберих громко стонал, пытаясь ухватиться за плечи Дилюка, и притянул его ближе, оставляя алые следы от своих ногтей на смуглой коже Рагнвиндра. Тот продолжал двигаться в одном темпе, и когда чужие ноги обвились вокруг его торса, он впился в губы Кэйи страстным, граничащим с грубостью поцелуем, ловя каждый его стон. Он больше не мог сдерживаться, и теперь хаотично вбивался в тело Альбериха, разнося по комнате звуки шлепков о влажную кожу, от чего сам Кэйя, не переставая глотал воздух высохшими губами и утопал в накрывающем его волнами наслаждении. Он протянул меж их телами руку, касаясь собственного члена и двигая ею в такт толчкам Дилюка, чувствуя, как мышцы внизу живота беспощадно скручивает от подступающей разрядки, и когда Рагнвиндр почувствовал, как напрягаются чужие мышцы, сделал несколько глубоких толчков, после чего Альберих с громким, протяжным стоном излился себе на живот, млея и расслабляясь всем телом. Дилюк кончил следом, смешивая собственную сперму с семенем Кэйи, и обессилено упал рядом, содрогаясь от накатившего оргазма. Он аккуратно привстал с футона, когда дыхание выровнялось, и прошёлся по комнате в поисках салфеток. Когда нужная упаковка оказалась у него в руках, он опустился на колени перед Альберихом, осторожно стирая с кожи густую, вязкую жидкость. — Нам нужно сходить в душ. — как-то смущенно проговорил Дилюк, выбрасывая бумагу в пустую корзину. Он вернулся к растянутому по матрасу телу и осторожно убрал со лба Кэйи прилипшие локоны, заправив их за уши. Альберих вытянул руки вперёд, приглашая мужчину лечь рядом, и когда он оказался под боком, обнял мокрую от пота спину, утыкаясь носом в ложбинку меж груди. — Надеюсь, твоё "нужно" не равно необходимо? — тихо рассмеялся Кэйя, устаиваясь поудобнее и целуя Дилюка куда-то в ключицу. — Не уходи. Я не хочу вновь почувствовать пустоту вместо тебя. — Больше не почувствуешь, обещаю. Рагнвиндр чмокнул проваливающегося в сон парня в макушку и прижал ближе к себе. Он накрыл их тела плотной тканью одеяла и сам начал постепенно засыпать, наконец-то не чувствуя щемящую тревогу и холодность одиночества. Ему больше не больно.