i wanna be your slave

      — Так ты в Америку улетаешь?       — Да. Через месяц.       Влад цыкнул. У таких, как он, богатеньких мальчиков, особых трудностей в связи с поездкой в США не возникает; Лене же пришлось изрядно попотеть последние полтора года, забыв о спокойном сне и погрузившись в болото, затянутое стрессом и невротическими расстройствами (спасали антидепрессанты и йога): подтянуть язык до необходимого уровня, найти более-менее прибыльную работу, наладить свою жизнь, в конце концов. Влад, пусть и был по факту мажором, в действительности являлся очень самостоятельным человеком и казался Лене эдаким золотым слитком: всё в нём было прекрасно: ум, красота, харизма, воля, — какой аспект ни возьми, в любом из них Влад намного превосходил обычного человека. Оно и понятно, ведь отец Влада — владелец и CEO крупной транснациональной корпорации, и Влад находился в самом верху списка персон, кому предстояло продолжить шефство. Лена буквально чувствовала идущий от Влада магнетизм — и её влекло к нему, к его духу, к его телу; смутные и тем не менее сильные ощущения преобразовывались в конкретные влечения, сексуальное желания, и как только Влад оказывался рядом, внизу живота растекалось сладостное тепло, и Лена жаждала отдаться этому человеку, стать его куклой, рабыней. Но девушка держала себя в руках. Ни в коем случае она не покажет Владу свою слабость. Лена оказалась здесь, в Башне «Федерация», под самыми небесами, не с поблажки сильных мира сего, не с помощью чужих денег, а своими собственными силами: кровью и потом. Девушка пыталась доказать себе: она может стать богатой, может добиться успеха своим старанием, упорством, жаждой славы и волей к власти, и для этого не обязательно выпрыгивать замуж за богатея, к тому же, в этом случае концепция испортилась бы и развалилась. Богатый человек — это хозяин собственной жизни, человек иного уровня, к которому вполне можно было отнести Влада; богатый человек — тот, кто создал себя и свою империю сам, своими руками; а тот, кто присасывается к большой кормушке, кроме паразита, ничего другого собой не представляет — и пользы от него столько же, сколько от паразита. Но дразнило Лену ещё и то, что ей по плечу пошатнуть основания солнцеликого идола, коим являлся Влад, и тот бомонд, который он собой в определённом виде олицетворял. В мире, где правят деньги, у каждого равные возможности. Каждый может разбогатеть. Каждый может придумать и собрать себя по частям.       — Фотосессия уже закончилась? — спросил Влад.       — Ну да. — Лена закрыла ноутбук, который использовался в качестве реквизита. Завтра вечером за этим же ноутом, как обычно, Лена проведёт индивидуальное занятие по французскому языку. Девушка работала репетитором, а фотосессия необходима была для продвижения курсов. Идея проста — Лена в лёгком хэбэшном платье (на снимках, естественно, не заметно, что оно именно х/б) будет позировать за широким столом, изображая «работу». Лену немного смущало, что вырез у платья великоват, а когда фотограф предложил модели сесть на стол, выпрямив ногу и согнув другую, Лена чуть не сгорела со стыда — платье открывало вид на внутреннюю сторону бёдер, что, впрочем, не делало фотографию совсем откровенной, а добавляло так называемой пикантности. Фотограф прокомментировал это так, что преподавателю нужно иногда продемонстрировать свою красоту. Тем более Лене не на что было жаловаться — и лицом и фигурой, чего уж говорить про ножки с бёдрами, она вышла на славу. Что не мешало Лене испытывать приступы комплекса неполноценности.       Влад подошёл к витражному окну, вид из которого на Москву и Москву-Сити походил скорее на изображение на гигантском мониторе, будто целый город, мир являлись полотном, что некогда сшили такие личности, как Влад — властители, хранители ключей, и какое-то время, задумавшись, молчал. Это раздражало Лену. Потом она уловила в этом раздражении нотку острого, жгучего возбуждения.       — Этот город скоро станет моим, — произнёс Влад.       — Ой да ладно, — засмеялась Лена. — Банально!       Студия пустовала — съёмочная группа ушла на технический перерыв.       Лене вдруг захотелось чашечку капучино.       Окно светилось ярким светом майского солнца. Стеклянные фасады соседних башен усиливали эффект, и студия сияла так, будто и Влад, и Лена находились не в помещении, но прямо под открытым небом.       Влад резко обернулся и быстро подошёл к Лене, нависнув на ней, как тень. Лена замерла, чувствуя, как набухают влагой трусики. Нет, она больше не в силах сдерживаться.       — Банально — да, согласен. — Глаза у Влада блестели, как драгоценные камни. — Но это правда. И ты тоже будешь моей. Нет, ты уже моя.       Не успела Лена опомниться, как Влад поцеловал её, и поцелуй не был робкой юношеской попыткой соприкоснуться с таинством первой любви (смешно, ведь Влад уж точно не девственник и не неопытный пай-мальчик!), отнюдь, в какой-то мере циничный, нахальный, эгоистичный, этот поцелуй завоёвывал Лену, как завоёвывал десятки женских сердец до неё, требуя оставить все оборонительные позиции, перестать сопротивляться, сорвать маски непреступной недотроги и хладнокровной красотки. Поцелуй столь страстный, напористый, можно сказать, агрессивный, что любая девушка кончит в считанные секунды. И Лена вдруг увидела её, ощутила — безумную силу, что ублажала её уста и проникала внутрь, и Влад только делал вид, что поддаётся, и языки их сплетались и вновь разъединялись, и было понятно, что Влад попросту вяжет из Лены верёвки, а она только рада — лишь бы он не отрывал своих губ от неё, чтобы он пил, лакал из неё как из оазиса.       — А если кто-нибудь войдёт? — спросила Лена, на что Влад рассмеялся.       И правда — у богатых нет проблем.       Лена полностью отдалась своим чувствам.       Не прерывая поцелуя, Влад развернул вороты декольте и принялся массировать и мять груди. Стилист сказала, что для этого платья лучше не надевать лифчик, и, чёрт подери, Лена была благодарна этому совету; от прикосновений Влада девушка застонала; каждый участок кожи, каждый вдох, каждая мысль, каждый взгляд — всё превратилось для Лены в источник безмерного наслаждения, и как жадная сучка она хотела получить всё — больше, больше! Сверхприбыль сексуальности, избыток похоти. И если Владу так нравится мацать её сиськи — то пусть он делает это со всей страстью, пусть пососёт их, пока соски не разверзнутся молочком.       Влад попросил Лену встать, после чего усадил на стол, прижал к себе и принялся сосать грудь. Как голодный младенец, он не отлипал от сисек, переходя то к одной, то к другой, облизывая и прикусывая соски. Лена одновременно верила и отказывалась верить в происходящее. Сколько раз она фантазировала это, сколько раз она мечтала о том, что Влад отымеет её… Когда тебя трахает такой мужчина, это несёт в себе определённый оттенок престижа и статуса, а самое главное: ебаться так, как ебутся жители поднебесной, не умеет никто больше.       В данный момент Лена представляла собой запутанный клубок оголённых нервов, из которого вразнобой торчали поблескивающие разрядами окончания синапсов. Она сама, в целокупности, и телом, и душой, была наслаждением, соблазном, блажью, похотью, желанием, влечением. Она была самим сексом, самой плотью — безымянной и безличной, но пронизанной величайшим стремлением.       Влад продолжал лакомиться грудью, видимо, действительно надеясь выдоить хоть немного молока. Наверное, определённая информация о строении женского тела всё-таки прошла мимо всезнающего Влада — или он просто обожал именно эту часть женского организма. Лене не нравилась её собственная грудь, но в данную секунду, глядя на блаженствующего от её сисек парня, она сама начала возбуждаться от своего бюста. Как если бы Лена смотрела на себя со стороны в зеркало. О да, милый, тебе они нравятся… о боже, как хорошо!       Влад прекратил и, развязав узел на ремешке, стащил платье вниз. Спасибо художнику по костюмам, что и вверх, и низ платья так легко слетели с Лены. Влад будто сорвал фантик с конфеты, и Лена предстала перед ним в чём мать родила, не считая намокших трусиков.       Они поцеловались ещё раз, и Лена попыталась расстегнуть штаны, почувствовав сквозь ткань эрегированную плоть. «Ну давай же, отъеби меня этой штукой, — думала Лена, — оттрахай меня, сукин ты сын, разъеби мою щёлку, ублюдок!» Но единственное, что позволил сделать Влад — снять рубашку, и то, что увидела Лена, едва не снесло ей крышу. Она знала, что Влад тщательно следит за физической формой, но и представить не могла, какой красоты эта форма. Идеальное тело. Идеальный торс с гармоничными пропорциями, рельефы мышц и мускулов, будто Влада высекали из мрамора резцы лучших мастеров Ренессанса. Кубики пресса, накаченная грудь — тело Влада не просто очаровывало изяществом своего вида — оно являлось эстетическим образцом, и Лена совершенно забылась от осознания, что она может прикоснуться к этой гармонии, ощутить её — ощутить сполна, прикасаясь, целуя, кусая. Как если бы у богов появилась плоть.       «Он мой? — спросила себя Лена. — Он принадлежит мне? Нет, конечно же нет, дурочка, это ты — его игрушка, его шлюшка. Мне нравится быть его шлюшкой; я обожаю быть его шлюшкой. Прочь! Пусть сгинут все мысли о моей независимости, силе воле и тому подобном. Я никто. Я превращаюсь в ничто, пока этот человек использует меня. Да, да, трахни меня. Я вся твоя. Я твоя девочка».       Мыслями Лена пребывала за границами земного бытия.       Влад стянул с неё трусики и развёл ноги. По коже пробежал холодок, струйкой сбегая вдоль бедёр прямо к влагалищу, и Лена подумала, что никогда не была с Владом так откровенна — дело не в том, что она только что открыла ему свою сочащуюся смазкой киску, нет, Лене это виделось так, будто она раскрыла перед Владом иную сторону своей личности.       Следующие несколько минут превратились для Лены в часы, и даже этого времени было мало, катастрофически мало, и когда казалось, что пределы удовольствия достигнуты и невозможно преодолеть последний порог, отделяющий человека от окончательного забвения райского блаженства, как Влад принимался надрачивать вагину, продолжая играться языком, вылизывая половые губки и клитор. Похоже, несколько раз Лена попросту теряла сознание — орошаемый солнечным светом интерьер студии превращался в сплошное светоносное пространство; Лена растворялась в нём, становясь некой сущностью, сквозь которую проносились волны наслаждения, каждая сильнее предыдущей. Влад знал, что делал — его пальчики и язычок вынесли Лене мозг, оставив там только бурлящий оргазмический океан. Сколько раз она кончила? Даже к оргазмам можно привыкнуть, но не в этот раз, потому что Влад с какой-то необычайной хитростью удерживал Лену на одной, высочайшей, звенящей своей неподдельной чистотой, ноте, заставляя её раз за разом, но всегда по-новому, испытывать захлёстывающие потоки сексуального счастья. Ощущения, казалось бы, отличаются только интенсивностью, однако Лена, полностью сливаясь с собственными переживаниями, как бы проносилась сквозь множество различных миров; каждое ощущение несло в себе своё собственное бытие, и Лену разрывало от избытка этих бытий, её убивали и призывали из мёртвых, но что бы ни происходило, над этим калейдоскопом срама вился звенящий, вспарывающий молчание могил крик и мольба: не останавливайся, боже, мне так хорошо…       — Иди сюда, — сказал Влад.       Лена села перед ним на колени и могла наконец добраться до того, что так давно хотела увидеть.       Это как сон… так же приятно, безумно.       Расстегнув ремень, Лена опустила брюки и сняла трусы; член выскочил наружу, стремясь ввысь. Лена потеряла дар речи. Идеальный фалл. Пенис столь прекрасный, будто вылеплен вручную; природа не могла сотворить столь совершенное создание. Ни единого изъяна. Великий фаллос — большой и крепкий. Головка блестит от смазки. Напряжены жилы. Когда Лена прикоснулась к этой плоти, она тут же отозвалась, став ещё прочнее, злее, и вот она погружает в рот головку, и вкус плоти туманит рассудок, и мир опустел, и чья-то рука убирает ей волосы с лица, и член, который, наверное, был выведен не иначе, как путём тщательнейшей селекции, проникает глубже в глотку, дальше, пока Лена не начинает задыхаться, после чего попытка повторяется, и вот уже прелестный ротик этой миловидной, с виду невинной девушки вовсю сношает здоровенный елдак, и Лена только слышит собственное дыхание, чувствует, как колотится сердце где-то в груди и как клокочет горло, понимая, что сейчас Влад без зазрения совести в довольно грубой манере буквально ебёт её в рот, и Лене нравилось это. Она хотела стать его секс-игрушкой, средством самоудовлетворения. С первого дня их знакомства, даже когда Лена не знала, кто такой Влад; ни с одним человеком не возникало у неё такого безудержного влечения стать вещью, телом без лица (а что уничтожало лицо, сводило его уникальность на нет, как не этот зверский минет? словно как раз этим актом Влад отбирал у Лены и заталкивал ей в глотку, точно бесполезный хлам, её личность), без имени, стать телом безвольной рабыни; увидев этого парня, она не раз представляла, как будет трахаться с ним. От Влада всегда веяло каким-то холодом, но вместе с тем, как уже было сказано, этот человек был необыкновенно притягателен, и, думая о Владе, Лена неизменно рисовала в сознании сцены, как он трахает её, как долбит её щёлку или — как его орган стремится пробуравить её глотку. Почему-то именно эпизоды орального секса наделялись элементами жестокости, и кто знал, что в реальности будет также: что красивейший из всех членов, которые Лена когда-либо видела, будет трахать её ротик, затыкая гортань, что от недостатка дыхания на глаза станет находить темень. Суровая, крепчайшая плоть. Сколько в ней энергии, сколько желания и напора… В последний раз засадив ей, как говорят, «по гланды», Влад вытащил член, блестящий от слюны и выделений. Лена сделала глубокий вдох, словно только выплыла из-под воды. Из груди вырвался кашель, и Лена начала жадно глотать воздух.       Влад сказал ей встать и подойти к витражу.       Он прижался к ней сзади. Словно застигнутая в шаге от бездны, Лена остолбенела. Сейчас это произойдёт… на краю пропасти, которую хоть и отделял слой стеклопакета, но тот был столь прозрачен, будто его и нет.       Влад вдруг обхватил её шею и привлёк Лену к себе; она слышала его дыхание, чувствовала его жар.       — Думаешь, всё так просто? — спросил Влад. — Чего-то там добилась — и уже попала сюда. Нет. Вы как рыбы в банке барахтаетесь, пока мы вас не вытащим. Ваш мир не вам принадлежит, а нам, потому что мы его создали. Вы живёте так, как этого хотим мы. Между нами и вами проведена черта, и её нельзя перейти. Невозможно. Посмотри на них…       Москва. Старый, потрёпанный город, призрак былого величия, из трупа которого вздымаются ввысь башни — символы безжалостного штурма. Собирающие в себе сияние солнца, неколебимые монументы. Ещё немного — и небеса будут не нужны, ибо их покорят такие, как Влад, которые знают изнанку реальности, которым известно, что жизнь — это симуляция, и даже здесь, на пороге поднебесья, у ворот рая, где исчезает разница между идеей и вещью, где нет лжи, Лена казалось себе ненастоящей — не человеком, а второстепенным персонажем, и расставленное по студии съёмочное оборудование подкрепляло эффект: её жизнь вполне могли срежиссировать такие, как Влад, богачи, и не просто богачи, а баснословные богатеи, для которых нет ценности выше, чем само ниспровержение всяких ценностей. Мораль — как попирание любой морали. Человек — это марионетка. И пусть она тоже марионетка, Лена всё равно слышала грозный зов чудовищной глубины, откуда вылезают на свет человеки. Пусть она марионетка, и единственное, что её оживляло — мощный и крепкий хуй, что проникал в её жаркую и кричащую от радости пизду, и крик выливался в просьбы ещё и ещё проникать в неё, потому что нет счастья величественнее, чем переживание того, как твоё тело с головы до пят пронзают колья, стрелы, штыри, копья, раскалённый металл. Эти марионетки. Смешные тела, насаженные на пики. Лена лицезрела картины бесконечных воин, казней, смертей — кошмарные видения были проникнуты абсолютным ощущением жизни, витальным экстазом, концентрирующим в себе заряд чистейшего сексуального оргазма. Влад заломил Лене руки; в слабом отражении оконного стекла девушка действительно выглядела наподобие безвольной и безропотной куклы, созданной лишь для одного. Её конвульсивные движения, нервная тряска не таили в себе никакого нутряного выражения эмоций или чувств — тело дёргалось и подскакивало, не принадлежа своему носителю, как игрушка в руках нерадивого ребёнка, и ребёнок, он же бог, он же безликая сила, самими действиями своими как бы глумился над известной иллюзией, что человек принадлежит себе, что у него есть воля. Лена будто наблюдала за собой со стороны — как Влад ебёт её сзади, а она, забываясь в экстазе, громко кричит, ощущая каждый сантиметр божественного члена, который раз за разом резво врывался в её чрево.       Занятия йогой, к слову, дали плоды: как аккуратно и грационзно вытягивается и выгибается у Лены спина, как изящно она подставляет попку, чтобы проникновение получалось чувственнее и глубже… глубже… но у тела будто бы исчезло нутро, там — пустота, пронизанная струнами бесконечного удовольствия.       О да! Да! ДАДАДАДА ВЫЕБИ МЕНЯ ВЫЕБИ ЕЩЁЕЩЁЕЩЁ НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ Я ХОЧУ ТЕБЯ Я ХОЧУ ЕЩЁ ТРАХАЙ МЕНЯ ТРАХАЙ       Да, люди — всего лишь куклы. Но я особенная кукла, подумала Лена. Потому что я — его кукла.       Влад вцепился ей в грудь и засадил ещё несколько раз, после чего развернул Лену, одарил её губы долгим смачным поцелуем, который кое-как вернул её к реальности, и как следует отодрал девушку спереди. Тогда Лена поняла, в чём истинная суть людей из поднебесья. Она не в богатстве, нет, потому что о богатстве постоянно думает лишь беспросветный неудачник, кто самолично записал себя в бедняки (или его так срежиссировали, следуя признанию Влада). Деньги — это золотой кумир, который необходимо разрушить. Надо низложить все запреты и правила, чтобы приобщиться тому безбашенному потоку, что и есть само мироздание, вселенная. Космос — эрегированная, бесконтрольная динамика, и именно эту силу чувствовала внутри себя Лена, эту разрывающую на части энергию всех стихий, всех живых существ, энергию, не умирающую и не порождённую, а пребывающую всегда — в этом взвинченном, безудержном стояке предвечного бога. И при этом Влад отменно владел собой — он трахал Лену с таким выражением, словно выполняет некую работу.       Это всё не по-настоящему, сказала себе Лена. Жизнь — только декорации, свет софитов, дешёвая постановка. Но я чувствую — как меня каждый раз взрывает и собирает вновь этот здоровенный хуй, как ревёт в моём лоне его неизбывная мощь. Как он бушует во мне, как превращает меня в пламя.       Чистый секс. Избыток бытия, изобилие молока и спермы.       ТРАХАЙ МЕНЯ ТРАХАЙ ТУПОЙ ЕБАРЬ РАДИ ЭТОГО ТЫ СУЩЕСТВУЕШЬ ТЫ СУЩЕЕ ТЫ ДАРИТЕЛЬ БЫТИЯ А Я ЕГО ТРАНЖИРА Я НИЧТО И ТЫ ДОЛБИШЬ И ДОЛБИШЬ ЭТО НИЧТО ДА СУКИН СЫН ВЫЕБИ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ УНИЧТОЖЬ МЕНЯ ВОСКРЕСИ МЕНЯ       Так много окон вокруг них, любовников (нет, в их соитии нет любви), что самозабвенно предаются страсти, и кто-то, возможно, наблюдает за ними — пожирая глазами сжигаемые в порыве ожесточённой ебли тела, надрачивает свой хуй или теребит клитор; весь мир в данный момент стал для Лены громадным сгустком восхитительного желания, бесконечного и неутолимого, что само себя подпитывает и само себя удовлетворяет — и вызывает в себе же голод, играет реквием по самому себе. Вечное совокупление, вечное удовольствие. И башни сияли бюризовыми, лазурными оттенками, и стёкла полотен и фасадов сверкали, будто брызги, и здания, теряя форму, воплощались в грандиозное цунами, что рвалось к безоблачному небу — но волны мгновенно застывали, запечатлевшись в вечности своим дерзновенным порывом. Даже у стихий есть границы — нет их только у людей. Как взрыв — но наоборот; словно кадр из фильма, где взрывающиеся небоскрёбы вдруг застывают на паузе и, отлитые в неподвижности безвозратного краха, становятся символом эпохи, покончившей с самим понятием времени. Вечное крушение, вечный оргазм.       Влад вновь посадил Лену перед собой на колени, но вместо того, чтобы трахать её в рот, предоставил ей возможность самой отсосать ему. Член блестел на солнце, как драгоценнейшее из сокровищ; твёрдыня, с которой Лена боялась не совладать. Она взяла в рот его орган и, помогая себе руками, принялась за дело. Надо показать Владу, что она не настолько безвольная; этим минетом она продемонстрирует ему, что тоже не лыком сшита, что она тоже в силах свести его с ума.       В студию кто-то вошёл.       — Владислав Алексеевич, — послышался голос, — ваш отец хочет поговорить с вами.       — Дайте трубку, — сказал Влад.       Пока Лена прилежно сосала член, Влад говорил по телефону:       — Да, отец, слушаю. Нет, не занят…       Лена подняла глаза.       Влад возвышался над ней, точно колосс, а стояк словно бы повторял очертания его крепкого, накаченного тела.       «Да ведь он — скульптура, создание совершенное, чудесное, — подумала Лена. — Он — творение лучших художников! Кто я такая по сравнению с ним…»       Внезапно её охватил порыв необыкновенной дерзости, той, что во времена иконоборчества вела людей разрушать храмы, громить святыни и разбивать образы осточертевших божеств. Если, чтобы добраться до источника той неизбывной энергии, которая только что буравила её, нужно уничтожить все идолы, то Лена готова расправиться и с этим божком! Минет превратился в акт отчаянного сопротивления; кукла незаметно становилась кукловодом, а кукловод — куклой, и этот божественный хуй в её глотке становился тем рычагом, что радикально переворачивал игру, и — о чудо! — в речи Влада начали проскользывать нотки захватывающей его эйфории. Его дыхание сбилось, он начал стонать, и вдруг прекратил разговор с отцом, потому что больше не мог держать в себе исходящие наружу отзвуки величайшего счастья. Получается, он живой человек, а не искусственно вывыденный эталон.       — Молодец, — произнёс Влад, — умница… какой же у тебя волшебный ротик.       Значит, он тоже человек. Он тоже смертен, несовершенен.       Влад отдал прислуге телефон и велел принести скотч.       Лена продолжала надрачивать и отсасывать пенис, который, похоже, только больше крепчал, неприступный перед её нежностями.       Влад поднял её, и они вернулись к столу.       Принесли скотч.       Влад сделал пару больших глотков, дал бутылку Лене. Она приложилась к горлышку — обжигающий напиток окропил её страждущую глотку; в голове тут же помутнело, и пространство начало куда-то уплывать.       Развернув Лену спиной к себе, Влад шлёпнул её по заднице.       Боль смешалась с наслаждением.       Ещё раз — хлёсткий удар, и мягкая, высокая попка Лены налилась кровью.       — Отшлёпая меня, — прошептала Лена. — Накажи…       Влад не жалел сил — он бил Лену по заднице так, будто воздавал ей за проявленную до этого дерзость. Никто не смеет даже думать о том, чтобы поколебать его престиж. Его образ. За актом бунта всегда следует месть.       Удар. Ещё один.       Упругая плоть ягодиц покраснела, и Лена чувствовала, как по позвоночнику вверх взмывают острые стрелы болевых ощущений, разбрасываясь, подобно искоркам салюта, по плечам, по всему телу — дальше, за пределы кожи. Боль раскрывалась, как прекраснейший из цветков, и Лена не просто узрела — она стала блаженством — бланжеством бессмертия, оргиастической вечности: всё было страданием и радостью, горем и счастьем, смертью и жизнью; всё было сексом, снова смертью, и снова — безудержной еблей. Грань, что отделяла нервную систему от внешнего мира, становилась всё тоньше, и с каждым ударом Лена предвосхищала наступление того катастрофического момента, когда рецепторы её окончательно оголятся, и её душа испытает на себе полное разрушение границы, что предохраняет меру человеческого переживания от каких-либо перегрузок.       НАКАЖИ МЕНЯ НАКАЖИ ПАПОЧКА УДАРЬ МЕНЯ ЕЩЁ И ЕЩЁ ТЕБЕ ВЕДЬ НРАВИТСЯ МОЯ ЗАДНИЦА МОЯ МИЛАЯ ПОДДЁРНУТАЯ СЛАДКАЯ ПОПКА       Никто из бывших никогда и близко не доводил Лену до такой степени сексуального инсайта. Даже когда она переспала с девушкой, это не произвело в ней того же эффекта, который она претерпевела сейчас.       Лена считала, что её необходимо наказать. Она достойна лишь бичевания, потому именно она виновата в разводе родителей, пусть Лену и убеждали, что её вины тут нет, и Лена, как ни странно, понимала это, но сердцем чуяла, что не кто иной, как она, находится у истоков этого расставания. «Это я виновата! Моя вина! Я заслужила наказания!»       Влад наносил удары точно и методично; её жопа стойко выносила весь процесс экзекуции — до тех пор, пока Лена не кончила; её пизда разразилась фонтаном прозрачной жидкости, и почти всё тело скрутили спазмы. Бессмертие не даётся просто так. Словно пребывая в религиозном экстазе, Лена начала рыдать. Тем временем, не проявляя ни капли сочувствия, Влад резко развернул девушку к себе и принялся активно вздрачивать её киску, из которой ещё несколькими струями брызнула жидкость. В теле образовалась пустота, и Лена подумала, что вот-вот воспарит над полом. Из пелены вдруг возникла чья-то ладонь, и мгновение спустя Лена обсасывала пальцы Влада, которые он предварительно омыл в её выделениях. Вкус кожи и вкус пизды, вкупе с горьким послевкусием скотча сложились в единый перцептивный узор абсолютного срама. Влад вынул пальцы и поцеловал Лену. В отличие от прошлых, властных и жгучих, этот поцелуй заключал в себе яркую любовь и беспечную нежность, приправленную вкусом слёз и лёгкой горечи, и ладонь, что гладила её грудь, согревала сердце, вселяла в Лену надежду, что что-то сокровенное в этом мире осталось, впрочем, не исключено, что и Влад является чьей-то игрушкой, и кто-то наблюдает за тем, как они трахаются — не праздный зевака, а истинный режиссёр, направляющий действие, корретирующий поведение героев. Всё же и над богами восседает фатум.       Влад вновь начал сосать грудь. Как ребёнок, он приник к соску и осторожно обсасывал его, целовал кожу вокруг него, потом, разинув рот, вжался в грудь, принявшись играть с соском язычком. Глядя на то, с каким тщанием он обходится с её грудью, Лена искренне захотела одарить Влада порцией свежего молока… Нежный и грубый одновременно, он упивался её грудью — не большой и не маленькой — такой, которая помещается в ладони, будто стараешься зачерпнуть воды; которая деликатно подчёркивает фигуру, выдаваясь даже в одежде без выреза, а в декольте Лена и вовсе становилась предметом нескончаемого мужского обожания. Хорошая грудь, можно сказать, удобная.       Глотнув ещё скотча, Влад сел на стол и сказал Лене взобраться на него. Тоже отпив спиртного и порядком захмелев, Лена забралась на Влада (стол, кстати, оказался весьма устойчивым) и нависла над ним. Вновь он позволял ей перехватить инициативу, вновь потворствовал её желанию выгородить, показать себя в лучшем свете; или нет — вдруг он попросту хочет в очередной раз убедить Лену в своём превосходстве, заставив скакать на его члене… Так или иначе, именно этого она и хотела, она бы сделала это или по своей воле, или будь она его рабыней, его куклой, его игрушкой. Хуй глубоко вошёл внутрь, и Лена начала водить бёдрами в бок, по кругу, исполняя своеобразный танец. Она выпрямила спину, выставив грудь вперёд, и теперь восседала над Владом как своенравная жрица. Она ощущала каждый миллиметр его плоти; член словно бы прошивал её насквозь, стремясь от матки вдоль хребта в самую высь, пробиваясь через макушку наружу. Лена как бы пыталась распробовать, как можно полнее ощутить, прочувствовать орган внутри себя; наряду со зрением, слухом, осязанием, обонянием вагина тоже стала своего рода способом восприятия — до этого момента, когда Влад бурно сношал её киску, Лена почти не ощущала непосредственно сам член. Минет не в счёт, оральный секс — это альтернатива, суррогат совокупления. Настоящий контакт происходит там, между ног, в горячей и влажной области, чья романтизированная таинственность для таких, как Влад, наверняка ничего, кроме насмешки, не вызывает. Это просто секс, обыкновенное времяпрепровождение, очередная инвестиция, а Лена — очередной актив… Идея прибыли, как родовое проклятье, нависает над ними, диктует их действия, мысли; она создаёт их жизни, пишет сценарий их судьбы. Какой-то особый, поэтический ореол здесь могут усмотреть только люди незрелые и наивные, которые не видят истину, воротят от неё нос, боятся.       Упершись руками в рельефный торс Влада, Лена начала прыгать на его члене, приходя в неописуемый восторг, когда хуй на всю длину проникал в матку. Ещё… ещё… Лена могла бы так скакать на члене до самой смерти. В сексе она больше всего предпочитала позу наездницы — из-за глубины проникновения. И потому, что так Лена чувствовала своеобразный контроль над партнёром. В постели, как и в жизни, она страдала от стремления держать всё в своих руках, контролировать. Лена и подумать не могла, что в её жизни может что-то пойти не плану, вопреки её стратегии. Она не представляла, что может оказаться игрушкой в руках не зависящих от неё обстоятельств. Лена так считала до сих пор, пока, прыгая на Владе, не поняла, что её усилия почти ничего не стоят. Что она просто секс-кукла.       Утомлённая, Лена легла на Влада, ожидая, что дальше он возьмётся за дело. Так и вышло. Вцепившись в задницу, Влад принялся долбить её пизду. Утомлённость мигом улетучилась. Лена закричала от счастья.       Она приподнялась и посмотрела Владу в глаза. В этих глазах, глазах молодого человека, лишённых уже того наивного романтизма и мечтательности, которые свойственны всем молодым, грустых даже, но неумолимо резких и решительных глазах Лена видела — Влад всё понимает; ничто не ускользнёт от него, любое его слово — правда, и если Влад сказал, что город станет его, то он не прикидывал некое гипотетическое будущее, а поистине пророчествовал, видел его, таким, каким оно будет, и никаким другим. Был ли Влад всегда таким? Любил ли он кого-нибудь?       — Кончи в меня, — сказала Лена. — Кончай!       Она не знала, зачем попросила об этом. Она не знала, залетит или нет. В этот миг она желала только, чтобы его семя вскормило её лоно, хотела почувствовать внутри его нектар; она хотела отнять хотя бы частицу того могущества, которым наделён Влад. Только так возможно сравняться с ними, хранителями ключей.       — Да, выеби меня, выеби, милый, — приговаривала Лена между приступами экзальтации.       Сделав ещё несколько толчков, Влад резко засадил хуй в самую глубь, и Лена почувствовала, как в кипящую магму её распалёного чрева выстрелили большие и плотные сгустки спермы. Её киску буквально затапливало семенем.       — О боже, да… — произнесла Лена. — Ты не представляешь, каково это…       Влад никак не отреагировал на это. Он не менялся в лице практически всё время, что они трахались, и когда кончал, тоже сохранял невозмутимое выражение.       Лена слезла с Влада. Из вагины по капле сочились остатки семени.       Не прошло и минуты, как Влад уже оделся, а Лена так и лежала на столе, потерянная среди пространства и времени, переживая эхо лучшего траха во всей её несносной жизни.       — Мне надо идти, — сказал Влад.       Лена села на стол и напоследок поцеловала Влада.       Она была счастлива.       Чего ещё может желать девушка? По меньшей мере, чтобы в её рутинных, скучных днях появился отменный ебарь, который возьмёт её и отымеет от всей души, буквально вколачивая эту душу ей в матку, забивая её стремление к соитию в её же чрево.       — Ты ведь идёшь сегодня в клуб? — спросил Влад.       — Хочу отметить получение визы.       — Хорошо. Возможно, я присоединюсь к тебе. Не надевай трусики.       Лена кокетливо улыбнулась, и они поцеловались ещё раз. Она уже начала томиться в ожидании часа, когда её киску вновь отъебёт этот королевский член.       Влад ушёл.       Лена всё ещё лежала голая на столе, на котором пару часов назад позировала, и её совсем не заботило, что в студию может кто-то войти и застать её в таком виде. Плевать. Ей было хорошо. Лучше некуда. Она гладила живот, опускаясь вдоль лобка к ещё горячей и мокрой пизде, и думала, что, возможно, зря она так сделала, напрасно позволила Владу оставить в ней семя, и всё же то тепло, что теперь маленьким, трепетным клубком ютилось в матке, проникало своим мягким излучением каждую частицу тела, и само тело одновременно растворялось и собиралось воедино среди той пустоты, что порождает и уничтожает миры. И вот уже пальчики начинают тереть клитор и погружаться в вязкую материю; другая рука массирует грудь, и лёгкий стон срывается с губ. Лена не могла остановиться — она ублажала себя, пока её киска вновь не разразилась фонтаном брызг.       — Да, да… обожаю тебя… я твоя девочка, твоя девочка, — повторяла Лена, будто обращаясь к кому-то.       Студия была пуста.       Светило солнце, и башни замершими во времени волнами вздымались к голубому небу.       Счастливы и блаженны покорённые и покорившиеся. Склонившие голову — да будут благословенны.       Я твоя девочка.