Бриллиантовый Ястреб

Миновавшее лето оставило за собой приятное послевкусие воспоминаний. Оно пронеслось быстро, как воздушная гимнастка под потолком циркового шатра, над поражёнными его грацией зрителями, наполненное тайными встречами Сильваны и Паулы, безудержными, сумасшедшими, но совершенно несерьёзными проделками Рика и Алекса, и бумажной волокитой Людвига, иногда прерывавшегося на поход в кафе или куда-то с подопечными за компанию. Кто-то заявлялся к нему с тепловым ударом, а кто-то чуть не утонувший в реке или общественном бассейне. Диапазон травм был небольшой, потому его работа казалась лёгкой рутиной. «Зимой кто на льду поскользнётся, кто замёрзнет почти насмерть, кого ёлкой на ёлочном базаре придавит... Пациентов не оберёшься.»—говорил он. Сильвана и Паула старались держаться подальше от глаз клокворков, когда намеревались устроить свидание. Потерявший работу портье всё-таки проговорился пытливому журналисту, желавшему узнать побольше о семье Лихтенштайнов ради очередной премии или во избежание увольнения. Нужно ли говорить, что это подняло чету почётного немецкого клана на уши. Первый, после всего случившегося, визит Бьёрклунд в их поместье обернулся для неё, ещё не знавшей о статье в газете, скандалом, закончившимся гонением за ворота и словами Клары о том, что если бы девушка по настоящему любила её дочь, она бы не портила той жизнь. Сильвану никак это не задело, да и Пауле не помешало. Её старший брат пытался переубедить родителей, но традиции и ценности, надёжно закреплённые в их головах и передававшиеся из поколения в поколение, с места так просто не сдвинешь. Вскоре солнце затянули плотные тучи, листья желтели и краснели, дожди участились, хотя, что характерно для Лондона, они часто шли даже летом, а платья и лёгкие костюмы сменялись на пёстрые свитера со всевозможными рисунками, точно отражавшими характер каждого носящего. Сильвана, сидя на подоконнике со старым эрху, замечала всё это и с каждой новой деталью её наполняла радость. Ещё два месяца назад Фридрих предложил ей обсудить, когда она заменит механическое сердце. Осенью всё заживает быстрее, поэтому он назначил операцию на начало октября, через неделю после её дня рождения. Детектив взглянула на календарь–первое число. Вокруг большой красной цифры красовалось несколько наклеек с тортами, конфетти и милыми обезьянками в разноцветных колпаках, подаренные её друзьями, а по всей комнате висели воздушные шары. Бадди и Манивальд пришли чуть ли не с сотней таких, еле протиснувшись в двери. Несколько были сдуты–они вдыхали из них гелий и соревновались по правилу: «Кто засмеётся - тот проиграл». Паула не пришла, но через мэйлпорт Людвига отправила ей открытку, поскольку тот использовал его лишь для рабочих бумаг и родители такую почту не проверяли. «Любовь всегда выигрывает»–значилось на лицевой стороне, украшенной картинкой в розовых и оранжевых тонах – поле, усеянное диковинной формы цветами, то ли орхидеями, то ли сложёнными пополам кувшинками. Неделя тянулась долго, как и всегда, если чего-то ожидаешь. Да и она ушла в прошлое, как только в сумке Эллен оказались цветные билеты, а она сама стояла вместе с дочерью на вокзале Ватерлоо. Оттуда отходил поезд в Берлин. Дорога была проложена по океану огромным мостом, и поэтому железнодорожный путь до Европы был открыт ещё лет тридцать назад. Под ногами содрогалась от многочисленных грохочущих колёс, несущих вагоны, платформа с длинной белой линией в футе от края. Мягкие, невесомые облака в небе контрастировали с обилием металла и кирпичей. Из здания вокзала к ним вышли двое высоких, крепких мужчин, охранявших юную леди, одетую в пышное платьице с передником, туфельки и шляпку. Встретившись взглядами с Сильваной, она сохраняла королевское спокойствие: —Здравствуй, я пришла тебя проводить.—Начала Паула. Её голос был безразличен, а на лице не дрогнул ни единый мускул. —Как тебя отпустили?—Удивилась та. —Теперь я могу появляться на улице только с телохранителями. И не могу ни обниматься, ни говорить слишком много. —Прихоть родителей?    Немка еле заметно кивнула: —Мне дано только пять минут на разговор с тобой.     Сильвана поняла, что всё, сказанное ею и её возлюбленной немедленно дойдёт до ушей четы Лихтенштайнов через телохранителей, поэтому решила быстрее оборвать диалог: —Что-ж. Мой поезд сейчас подойдёт. Я должна идти, да и тебя тоже не смею задерживать. Паула протянула ей руку и обменялась сдержанным рукопожатием. Эллен знала об их отношениях и спокойно их принимала, но осознавала, что такое не всеми принимается в обществе, особенно в столь консервативном, как у аристократов. Поезд подошёл к платформе с оглушительным гудком, сопровождавшимся выбежавшей к вагонам облачной змеёй, окутавшей девушек, всё ещё державшихся за руки. Женщина зашла в вагон и найдя места, указанные на билетах, села в купе и поставила сумку рядом с собой. Сильвана, всё ещё стоя на вокзале, почувствовала, что Паула вложила в её руку помятый листок бумаги, после чего вскочив на лестницу и зацепившись за поручень, помахала ей. Затем запрыгнула внутрь, за секунду до того, как поезд тронулся. Паула в ответ слабо качнула изящной кистью и развернувшись, удалилась вместе с охраной обратно в город, теперь опустевший для неё, но чуть присыпанный надеждой. Надеждой, что младший детектив вернётся к ней и они смогут добиться принятия. В это время паровоз на полной скорости увлекал состав прочь. Сильвана поджала ноги, освобождённые от обуви, под себя, и развернула листок. Прости. По другому никак. Мне нужно делать вид что мне плевать на тебя, чтобы, не приведи господь, эти амбалы на меня не донесли. Как они меня достали за всё это время! Чёрт, просто знай, что я по-прежнему люблю тебя, и хочу чтобы мы с тобой были вместе, как обычные люди. Удачной операции. Пола. Это было написано аккуратно, изумрудно-зелёными чернилами, кое-где просочившимися сквозь бумагу, обнажившими мечтательную задумчивость леди, написавшей коротенький текст. Пола. Впервые она назвалась английской версией своего имени, как называла её Сильвана. Оно звучало проще, хоть и писалось теми же буквами. Пола–что-то в этом было. Нечто простое и мягкое, не напыщенное, его можно произнести без запинки, с нежностью, всего лишь на мгновение плотно сомкнув губы и коснувшись нёба языком. До самого прибытия эти мысли согревали душу Сильваны до самого конца поездки. Пола, Пола, Пола...     Берлин встретил их ярким солнцем и бирюзовыми высокими зданиями. Когда Сильвана попала туда полгода назад, за несколько часов до Ночи Суда, она и не заметила, насколько город красив. Башни, выглядевшие как громадные винты, перевёрнутые вверх ногами, будто собирались вкрутиться в небо, а вокруг них летали дирижабли, так близко, что становилось страшно - вдруг они порвутся об острые, закрученные полосы из меди, служившие рамками для стёкол. Сейчас город казался мирным, воплощавшим будто идеальную утопию. На улицах непривычно чисто, деревья аккуратно посажены и покрыты известью, а листья лежат кучками рядом, прикрывая корни. Когда они пришли на место, только найдя высокую фигуру Фридриха вдалеке, похоже, возвращавшегося откуда-то, Сильвана заметила на домах много красочных, почти психоделических пейзажей. Мужчина ускорив шаг подошёл к ней и поднял железную руку: —Эй, приве-ет!—Воскликнул он, улыбнувшись во все острые как ножи, почти зеркальные зубы из титана, отчего стал похож на дружелюбную акулу.—Рад что выбралась! —Жду не дождусь суперсилы!—Ответила девушка, дав «пять» в ответ. —Не волнуйся, ты её получишь. Оу... Я должен был предвидеть, что ты с мамой приедешь, но не знал что она настолько...—Он запнулся, посмотрев на Эллен, в свою очередь оглядывавшую его.—Здравствуйте, Frau, я очень, очень рад вас видеть. От его белого халата еле слышный запах сигар. Мужчина взял её руку, и с видом подданного, пришедшего к королеве на приём, поцеловал.—Пройдёмте.      Фридрих успел переоборудовать свою клинику, и теперь она выглядела лучше и чище, чем тогда, в качестве убежища от бури и безумных вооружённых людей, опьянённых жаждой крови, что в свою очередь усиливалась из-за воющей сирены. Нонна хлопотала в своём кабинете, и он, решив её не беспокоить, приступил к делу. Собрал нужные бланки со стеллажа–их было всего пять, после чего зашёл к жене в кабинет, и устроившись за столом, подозвал Сильвану вместе с её мамой. —Тут нужно соглашение.—Сказал Вольф, кончиками пальцев поправляя листы в стопке до идеала. —Надеюсь, всё легально?—С подозрением спросила Эллен. —Легально. Недавно мне вернули лицензию. Раньше только взрослым протезы ставил. Детей-пациентов никогда не было. Ну... Рик был первым. —А-а, я заметила. Это вы заменили ему глаз? —Именно. На очень хорошую модель, между прочим. Она на всю жизнь, и максимально близка к настоящему. —На сердце дашь посмотреть? Мне очень важно знать, что мне поставят, перед тем, как мы всё подпишем.—Поинтересовалась Сильвана. —А ты девчонка не промах.—Фридрих жестом позвал её в свой кабинет и вынул из контейнера с сухим льдом и множеством лампочек странную железную конструкцию, на плоской стороне которой был прозрачный круг, обрамлённый серебристым ободком. Через него просматривались часы с лаконичными римскими цифрами, выведенными золотой краской и тонкими изящными стрелками. —Функционирует без сбоев?—Спросила девушка, пытаясь рассмотреть имплант поближе. —Людвигу похожее поставил. Работает идеально.—Вольф несильно стукнул кулаком в грудь с еле слышным звоном–так соприкоснулось железное запястье с заклёпками на халате. Когда все документы были подписаны, он начал подготавливать место. Открыв ажурный шкафчик, он достал одну из стоявших там в идеальном порядке и сортировке склянку, тёмную, превосходившую размером все остальные. Он вылил немного содержимого на спрессованную из хлопка салфетку, понюхав, убедился в том, что оно не выдохлось, и принялся обрабатывать инструменты. Скальпели, щипцы, отвёртки разных размеров, крохотные щупы и пинцеты–всё тщательно полировалось под мягкой тканью и дезинфицировалось. Фридрих шёпотом считал, сколько раз протёр предмет и, насчитывая пятьдесят раз, переходил к следующему, а если сбивался, начинал заново. Стоит ли говорить что всё в его кабинете было начищено до блеска, и ни одна клиника так тщательно не следила за чистотой операционных. Всё-таки его обсессивно-компульсивное расстройство чаще шло на пользу, чем во вред, в основном, его клиентам. Во вред же это было лишь для санитарных проверок, приходивших к Вольфам чуть ли не каждую неделю–им попросту было не к чему придраться. Тут Фридрих заметил, что кто-то еле слышно шепчет ему на ухо. Почти неразборчиво, вразнобой, с хаотичным интервалом, будто дети кидают камни в озеро. «Сгинь. Сгинь. Сгинь...»–услышал он. Длинный скальпель в его руке начал кровоточить, и чёрная кровь капала на остальные инструменты, пачкая их. Вот и шизофрения дала о себе знать. По стеллажу заскакали костлявые, бесшёрстные крысы с красными глазами, ведя за собой больших сороконожек, и заставив мужчину отпрянуть назад. Фридрих понимал, что они-лишь его галлюцинации, но всё же поспешил к полке с таблетками, поскольку они могли усилиться и это могло закончиться потерей самообладания и обмороком. Одним шагом он приблизился к ней, нашёл нужную баночку, достал пилюлю и проглотил. Как он мог забыть принять их, он же всегда и всё расписывает по часам? Это являлось для него вещью из ряда вон выходящей–что-то забыть или пропустить. Странно. Очень странно. Жар в затылке начал угасать, крови на инструментах как и не бывало, когда он опустил чёрно-красные глаза на поднос, а жуткие крысы и сороконожки стали постепенно растворяться в воздухе. Наконец ему удалось вздохнуть с облегчением. Небольшая слабость всё же осталась, но её он мог убрать обыкновенным крепким кофе. Теперь нужно подготовить имплант. Он снова вынул его из контейнера и проверил исправность, затем так же, считая, протёр спиртом и закончив с обработкой всего, что только можно было обработать, занявшей целых два часа, включил большую кварцевую лампу и удалился из кабинета. После того, как она выключилась, он позвал Сильвану готовиться к операции. —Как будешь вводить наркоз?—Спросила она, сев за небольшой столик, на котором лежало ещё несколько бланков. Как тогда, она снова почувствовала запах от кварцевания, уже создавший плотную ассоциацию с чистотой. —Маску или внутривенно.—Фридрих повертел в пальцах ручку.—Как хочешь. Действует одинаково. —Ой, не-е.—Та поморщила нос.—В вену я уже натыкалась адреналина за все года. —Ладно. Так и запишем. Задав ещё несколько вопросов, на этот раз о группе крови и резус факторе, как и Паула заметив, что такая кровь–большая редкость, Фридрих провёл короткий медосмотр–посветил фонариком в глаза и прослушал часы стетоскопом. Попросил лечь на операционный стол. Занавесив маленькое окно, за которым, нехарактерно для осени, палило солнце, принялся подготавливать маску, подключая её к баллону и настраивая подачу. —Долго ты конечно тянула. Так отставать от современности ну никак нельзя. Что-ж, сегодня мы это наконец исправим. —Пробормотал он, надевая маску на лицо Сильваны и регулируя ремни вокруг её головы.—Готова? —Готова. *** Утром девятого октября в Лондоне было солнечно, но донельзя холодная погода перебивала ощущение тепла. Особняк Лихтенштайнов не издавал ни звука. Только еле слышный гул за окнами, занавешенными тёмными гардинами нарушал абсолютную тишину. В комнатах для прислуги в унисон зазвенели будильники, выждав несколько минут после первого–находившегося у нового дворецкого. В этот день он должен был как обычно встретить почтальона, в первую очередь приезжавшего именно к ним, забрать утреннюю газету и все адресованные от многочисленных родственников, пахнущие одеколонами письма в дорогих конвертах и с разнообразными гербами, отпечатанными на сургучах. Ранее механизмами поместья и горничными управлял джентльмен с хорошим опытом, не терпевший компромиссов и даже иногда оказывавший младшим домочадцам, в основном Пауле, моральную поддержку и помогавший справляться с тревожностью и паническими атаками, возникавшими по разным причинам: Давление родителей, издевательства Ханса и неуспеваемость в школе. Последнее было наичастейшей, ведь даже минус в оценке «Отлично», мог стать причиной наказания. Но теперь на смену ему пришёл молодой белобрысый юноша, всё-таки устоявший на своём месте после многих и многих его коллег из агентства, не подходивших по строжайшим критериям, и поэтому уволенных. Кто-то держался меньше, кто-то дольше. Даниэль–так его звали, по мнению главы семейства был сущим ангелом во плоти, или, как он говорил, «Драгоценный камень без единой трещинки». Безразличный, совершенно непоколебимый и неестественный, будто статуя, он соответствовал Лихтенштайнам как никто другой, сливался с их образом в единое целое. Дворецкий спустился в довольно просторный чулан с таблицей рычажков, которых с добавленными дому новейшими модификациями стало ещё больше, чем при Винсенте–его предшественнике, погибшем от пули немногим меньше года назад. С двумя щелчками подряд раздвинулись занавески в комнатах Клары и Роберта, спустя минуту прозвучало ещё три, и комнаты Людвига, Паулы и Ханса постепенно налились светом. Старший кое-как нащупал очки на прикроватном столике и чуть не попав дужкой в глаз, надел их. Глубоко внутри жгло плохое предчувствие. Не давая покоя, оно тяжёлым комом, словно клубок, росло прямо в том месте, где его ударили ножом, хоть рана давно зажила, оставив длинный яркий шрам под механическим сердцем. Людвиг встал перед зеркалом, оглядывая себя с макушки, на которой топорщилась прядь цвета вороньего крыла, до узких, аккуратных ступней. Он по привычке поставил одну на большой палец. Нет времени, чтобы снова надеть пуанты и повторить что-нибудь из выученного. Увлечение балетом в подростковом возрасте дало ему достичь немалых успехов, но спустя несколько лет мгновенно закончилось с первым в его жизни переломом. В голове застыли странные мысли. —Грядёт нечестивый поступок. Я это чувствую.—Озвучил он их вслух сам себе, удивившись, что такое пришло на ум. Никто не услышал этих слов, и мужчина про себя поблагодарил удачу, ведь если кто-то узнает о том, что он разговаривает сам с собой, могли появиться подозрения о ментальном нездоровье, даже несмотря на нормальность таких действий с медицинской точки зрения, поскольку они помогают выстроить мысли ровнее и сосредоточиться. Одевшись, он принялся собирать нужные бумаги в сумку. Теперь ему приходилось выходить из дома раньше, чем уходили в школу младшие. Его повысили до заместителя главного врача, соответственно, и обязанностей стало больше, но приличное жалованье с лихвой компенсировало такой объём работы. Вдруг Людвиг слегка замечтался. Он подумал, как же было бы здорово уехать из особняка и сделать предложение Милли, медсестре из Ирландии, с которой он до сих пор тайно встречался. Они могли бы вместе печь пряники на Рождество, танцевать, кататься на санях, разрезая полозьями толстый слой снега, гулять и целоваться в осеннем парке. Никто им не посмел бы запретить... А ещё завести собаку. Да, собаку! Милли с детства хотела эрдельтерьера, такого милого и доброго громилу со свалянной, мягкой шерстью, всё время спадающей на глаза. Она часто рассказывала об этом, когда они оба пересекались после работы и болтали, болтали, болтали... Ради неё Людвиг готов был терпеть все выговоры от родителей, говоривших что он должен жениться на выбранной ими невесте, тем самым продолжая идеально чистокровный род и объединяя две почётные семьи. Хильда же считала иначе. Ей было всё равно, лишь бы её племянник был счастлив, с чем в корне не соглашалась её сестра. Тут одёрнув себя и осознав, что с минуту он просто стоял и думал в центре пустого бального зала, Людвиг взглянул на карманные часы и поместив их обратно в карман, откуда цепочка красивой дугой шла к зажиму на коричневой жилетке в тон костюма и пальто. Он быстро выбежал из особняка, поймав кэб, сел в салон и щедро заплатив водителю, направился прямиком в больницу Святого Варфоломея, где и работал. В это время Паула всё ещё лежала в постели, не желая идти вниз. За время, проведённое с Сильваной, она постепенно начала смотреть на мир иначе, чем навязанным родителями взглядом. Она поняла, что он вовсе не такой. Чёрного и белого почти не существует, жизнь не такая уж и идеальная, а приятная внешность может быть обманчива и скрывать внутреннюю гниль. Девушка села на кровать, и взяв узорчатую расчёску, причесала и без того почти не путавшиеся волосы. Она вспомнила, как Бьёрклунд заботливо завязала ей хвост, тогда, на торговом перевозчике, когда её в первый раз в жизни обуяло похмелье. Ловкие, точные руки, коротко подстриженные ногти, еле скрываемое частое дыхание, даже это обнажало на тот момент ещё скрытую от неё влюблённость. Скорее это была любовь. Влюблённость–это так, мимолётно, как синяк поболит и перестанет. Обычно это испытывают мальчишки, видя изящную походку одноклассницы, а затем забывают, возвращаются к своим делам. Но то, что происходило между двумя девушками, точно было любовью–это понятно сразу. Бывает, взглянешь человеку в глаза и сразу увидишь его душу, и всё что в ней происходит. Но для этого ты должен быть очень чуток, иначе можно пропустить много важных деталей, без которых, как обычно говорила Сильвана, «пазл не складывается». Надев школьную форму и спустившись вниз, Паула зашла в столовую и села за завтрак. Вдруг родители попросили Ханса выйти и продолжить трапезу после того, как разговор закончится. Первым начал отец. Он держал в руках газету, свёрнутую в трубочку, а мать, потупив взгляд, смиренно ожидала, когда скажет своё. —Паула. Мне нужно сказать тебе, что ты больше не будешь ходить в школу.—Сказал он. —Почему?—Изумлённо спросила юная леди. —Ты сама понимаешь. Мы говорили тебе это с детства. Ты должна будешь выйти замуж. —Что!?—Паула уронила вилку на скатерть, слегка испачкав её.—Сейчас? Мне всего семнадцать! —Это не обсуждается. Мы выбрали тебе жениха. Иоахим Фон Цигельманн, сын герцога Клауса Фон Цигельманна. Наши семьи должны объединиться, иначе быть бойкоту от них. Они очень влиятельны, и мы не должны потерять такой союз. «Я вам что, собака что ли!?» мысленно вскричала Паула, однако задатки родительского воспитания все же не дали ей возразить им. —Хорошо.—Скрепя сердце кивнула она.—Я согласна. А вторая новость? Отец молча развернул газету, положил её на стол и указал на статью. —Прочти, пожалуйста, вслух.—Сказала за него Клара. На её лице встала скорбь, мешавшаяся с каким-то другим чувством, похожим на торжество. Но Паула знала точно: одна из эмоций - ложная. С волнением она подвинула лист к себе. —«Сильвана Бьёрклунд, младший детектив Скотленд-Ярда, скончалась в Берлине во время операции по замене механического сердца. Причиной, предположительно стала халатность доктора Фридриха Вольфа, несколько лет работавшего в подпольной клинике без наличия лицензии на ведение медицинской деятельности. Доктор Вольф с поставленными диагнозами: «Шизофрения» и «Обсессивно-компульсивное расстройство» был лишён её несколько лет назад, однако смог переубедить министерство здравоохранения Германии и вернул себе медицинскую лицензию. Он снова будет лишён права на сей род занятий и доставлен в следственный изолятор, ожидая дальнейшего решения суда.»—Упавшим голосом закончила она, и резким движением перевернув газету, хлопнула ей по столу.