Бриллиантовый Ястреб

Сил больше не осталось. Веснушчатое лицо было сожжено едкими потоками, отпечатавшимися красными дорожками на щеках, а на спине было два следа от долгого сидения в углу комнаты. Каждый день эти дорожки снова и снова возобновлялись, не успевая толком зажить, но потом закончились и слёзы, наконец позволив щекам снова стать слегка розоватыми, как раньше. Всё место в теле заняла пустота. Ни воспоминаний, вызывавших невыносимую боль и отвратительное чувство тошноты, ни голоса, который она, казалось, запомнит навсегда. Под толчком истощения всё это кануло в небытие, и возможность размышлять рухнула за ними, привязанная чугунными кандалами за руки и ноги. Паула больше не могла ни думать, ни осознанно говорить, ни противостоять указаниям родителей. Они же воспринимали это как обычный подростковый психоз, соответственно, за доктором никто не посылал. «Это пройдёт»—думали они. Людвиг же не смел этого сделать за них, и даже зайти в комнату, чтобы проведать сестру. Ему просто не разрешали. Телефон отслеживался, электротелеграфы и мэйлпорты–тоже. Он понимал: что-то и вправду нечисто. А иначе зачем родителям создавать в доме тотальный контроль и запрет на контакт с внешним миром. Может, это связано с предстоящей свадьбой его младшей сестры, а может, его предчувствие сбылось, и теми самыми, кто поступил нечестиво, оказались они. —Вот только что они сделали?—Вырвалось у него, когда он перечитывал ту самую газету, в которой сообщалось о смерти возлюбленной Паулы. Все вчерашние номера «Дейли Телеграф» всегда выбрасывались и сжигались прислугой на заднем дворе, если они не были нужны для, например, расследования, как почти год назад, когда Сильвана отслеживала новости о преступной активности и поэтому собирала их. С неделю назад, после того, как Паула прочла это, газета подозрительно быстро отправилась в мусорный бак, специально для них предназначенный, но Людвиг всё-таки смог договориться с горничной и забрать злосчастный номер. В его комнате, на письменном столе где он работал, горела свеча в подсвечнике, и ещё несколько штук лежали рядом. Только при свете такого маленького огонька он и мог сидеть за этим ночью, ибо могли увидеть, что он работает вовсе не над медицинскими отчётами. Он пролистал всю газету, а затем заново прочёл статью по несколько раз. Ничего не клеилось. Почему именно Фридрих? Все операции за всю историю его работы были успешными. Вольф имплантировал стальные сердца много раз, и провернуть такое ему было бы просто, как выкурить сигару. Он всегда справлялся даже с такой сложностью как эта... Несмотря на психические проблемы, он обладал очень хорошей памятью и многие его коллеги, с которыми он работал до собственной клиники считали его гением. Он попросту не мог ошибиться, разве что в чём-то мелком, и то, это было бы исключением. По крайней мере, так запомнил его Людвиг. Но если это и правда, если Сильваны больше нет, а Фридрих провёл замену неудачно, то что родители так тщательно скрывают? Они послали кого-то её убить? Подстроили несчастный случай или, может, просто подкупили «Дэйли Телеграф», чтобы написать липовую статью? Это не давало ему покоя. Он сидел до самого рассвета, так и не найдя подвоха, а с первыми лучами солнца провалился в глубокий сон, всё ещё за письменным столом. По утрам Паула выходила завтракать в, казалось бы, обычном состоянии. Кроткая, аккуратная, с полуулыбкой, как и полагалось. Роберт и Клара не выражали ни капли соболезнования, невозмутимо сидя напротив неё и других детей в обыденной гробовой тишине. Но лишь старший брат замечал изъян, менявший её лицо до неузнаваемости. В карих, карамельного цвета глазах не было ни единого блика, казалось, юная леди превратилась в куклу. Когда Людвиг видел её с Бьёрклунд, даже когда они были подругами, он видел её живой, как никогда раньше. До их встречи она жила так, как ей сказали, без мечты, цели, даже предпочтений как таковых. Но однажды вдруг увидела мир, где нет традиций, строгих правил и постоянного контроля. В нём разрешено носить одежду, не соответствующую полу, как делала Сильвана, громко смеяться и страдать различной весёлой ерундой, как Рик и Алекс, быть друг с другом не по-расчёту, а исходя из чувств, несмотря ни на что, как Бадди и Манивальд. С того момента онп изо всех сил желала не принадлежать ни к какому клану аристократов, не придерживаться безумных правил... Но выбраться было невозможно. Людвиг почти отделился от родителей, и вопреки их наставлению, стал работать тем, кем мечтал. Спустя годы они смирились с его тягой к медицине и точным наукам, однако жениться он до сих пор оставался обязан на выбранной ими невесте. Он думал о том, чтобы забрать сестру с собой и жить где-нибудь в Лондоне, вдали от них, и знал что так ей было бы лучше. Однако с другой стороны также знал, что с девочками в семье обращаются строже, что тогда их обоих обязательно найдут и вернут обратно, подключив к поискам полицию. В конце концов дни Паулы перестали отличаться. Утро, завтрак, дом пустеет, обед в одиночку, комната, больше не обозначавшаяся мозгом как безопасное убежище, ужин и сон. Пустота вместо мыслей. Вместо слов–тоже. Выхода, кажется, нет. *** Сильвана с трудом открыла глаза. Подняться с кушетки не имелось возможности, а при резких движениях грудь пронизывала боль. Единственное, что оставалось–крутить головой. Почти весь торс был забинтован, а под ним слышалось тиканье и странные звуки, похожие на те, что издавало сердце Людвига, когда он рассказывал про него в поезде до Швейцарии. Откинув голову назад, девушка увидела Фридриха, курившего сигару на высоком стуле, и выпускавшего дым в открытую форточку. В его руке был бокал, наполовину наполненный дорогим, пахучим виски, а сам мужчина обмотал вокруг шеи толстый, длинный шарф. —Ой, а вы перевёрнутый.—Решила пошутить она на немецком. Вольф чуть не раздавил стеклянный сосуд, совсем забыв про пациентку, и поэтому слегка испугавшись. —Это только с твоей точки зрения.—Улыбнулся он, встал со стула и подошёл к кушетке.—Купфер! А ну сюда! Миниатюрный медный робот выкатился из под стола и мигая зелёными глазками-лампочками, подъехал к хозяину. —Что вам угодно?—проговорил его электрический голос. Полоса на прямоугольном экранчике, заменявшем рот, колебалась, то отращивая длинные шипы с обеих сторон, то возвращаясь в исходное положение. —Записывай.—Доктор достал несколько приборов из стеллажа и его робот-помощник, через несколько минут довольного скрежета и измерений наконец выплюнул из прорези под своеобразным «ртом» лист с напечатанными показателями давления, пульса, уровня гемоглобина и сахара в крови. Внизу, в пустом поле Фридрих поставил зелёную печать, после того, как прочитал содержимое несколько раз. —Как самочувствие?—Спросил он. —Ну... Дышать легче стало. —Эмоции появляются? Сильвана саркастично ухмыльнулась. —Не все мехарты такие бездушные ледышки как я.—Подметила она.—У меня это больше по части психики и вряд-ли когда-нибудь изменится. —Понимаю. У меня вот обсессивно-компульсивное расстройство.—Он решил не говорить про второй диагноз, не желая настораживать пациентку. —Ого... Наверное при проверках комар носа не подточит. —Как тебе обновка? Бьёрклунд взяла со стола рядом с кушеткой зеркало и через отражение рассмотрела имплант. Через щель между бинтами интригующе блестела тонкая стрелка. —Не вижу пока. Но чёрт... Наконец-то я это сделала. Я заменила его!—Ранее безэмоциональное лицо в считанные секунды становилось радостнее.  Сильвана потихоньку осознавала, что с ней произошло. —Круто же? —Ещё как!—Почувствовав, что боль утихла, она аккуратно приподнялась с кушетки и внезапно обняла его.—Спасибо, доктор Вольф, вы спасли меня! Фридрих, не ожидав этого, впал в небольшой ступор, секунд пять хлопая круглыми глазами. —Х-хотел сказать...—Начал он.—Ты восстановишься буквально за неделю. У тебя нет аномалий? Или ты просто их не указала? —Не знаю. Все врачи говорят что у меня безумно быстрая регенерация. Я очень живучая, вот так вот!—Огрызнулась она.—Чёрт подери. Поверить не могу. Я буду жить как нормальный человек и мне не придётся заводить сердце каждое чёртово воскресенье в полночь. Твою мать, как же классно!—Бьёрклунд медленно, всё ещё с непривычной улыбкой откинулась на кушетку, благо поверхность была мягкой. —Завтра Нонна приготовит и выдаст тебе нужные микстуры вместе с рецептом. А ты пока отдыхай, да и я тоже пожалуй пойду. Всё-таки семь часов просидел над этой красотой.—Вольф увидел, что Сильвана потянулась к бинтам и остановил её.—Нет-нет-нет! Завтра снимешь, когда механизм расходится.—С этими словами он удалился в коридор, намурлыкивая себе под нос известную лишь ему песню и раскачивая дымящейся сигарой в железных пальцах. В двух кварталах от клиники находился отель. Там Эллен и решила остановиться вместе с дочерью, чтобы наблюдать за заживлением в течении недели. На следующий день Сильвана чуть было не приняла произошедшее за сон. Сначала испугавшись отсутствия громкого тиканья, но секундой после синхронизировав воспоминания с реальностью, она подошла к зеркалу. Вздохнув, принялась медленно разматывать бинт. Он змеёй падал на ковёр, свиваясь в причудливые завитки. В конце концов в руках остались только маленькие металлические крепления, на которых он держался, а в зеркале отражался совсем непохожий на неё человек. Седые волосы отросли и были пострижены каскадом, где чёлка задевала скулы и тянулась к затылку, становясь чем дальше, тем длиннее. Задние пряди ложились на плечи, напоминая трамплин из свежевыпавшего снега. Такой причёской её греческий нос и угловатое лицо подчёркивались ещё лучше, чем когда у неё был короткий маллет. Такая же алебастровая шея, выступающие ключицы и мускулистые руки с тонкой кожей, такое же мужественное, крепкое, и при том одновременно гибкое и изящное тело, но новое сердце, что меняло девушку до неузнаваемости. По белому циферблату мягко и тихо шли тонкие стрелки, а серебряная круглая рамка совсем не ощущалась. Серебро является одним из очищающих металлов, поэтому Фридрих выбрал ей имплант именно из него. Под циферблатом качало кровь множество шлангов и крохотных поршней, издавая нечто вроде естественного стука сердца, но больше напоминающее работу парового двигателя. Бьёрклунд окутало приятное ощущение, будто её тело резко обновилось. Где та мертвенно-бледная девочка с пошатанными нервами и грузом прошлого на плечах? Неужели ушла в прошлое? Надев футболку, юная леди вышла из спальни, застав маму, сидевшую в кресле посреди светлой, красиво обставленной гостиной. —Доброе утро, Сева.—Эллен сделала медленный, небольшой глоток вина из дутого янтарного бокала, невзначай оставив на краешке отпечаток бордовой помады.—Всё хорошо? —Теперь да. Фред просто супер-док! —Согласна с тобой. Да и сам он хорош... Надо бы заскочить к нему... Так, поболтать. —Э-э...—Только и смогла ответить полусонная Сильвана. —А тебе он как? Красавец, правда?—Эллен с улыбкой посмотрела на дочь. Та закатила глаза. —Ма-ам! Ты знаешь, мужчины не в моём вкусе.—Рассмеялась она.—К тому же он женат. —Да я шучу с тобой! Пошутить что ли даже нельзя?—Усмехнулась Эллен, разведя руками.—Я знаю. Про оба пункта. Можешь быть спокойна. Я давно поняла, что джентльмены моего возраста–почти все поголовно скучные зануды. Сильвана опустила глаза на свою руку. Чуть ниже запястья чернела надпись. «Нонна. Лекарства.»—гласила она. Эту надпись подросток оставила перед сном, после прихода домой, при помощи перьевой ручки, лежавшей рядом с блокнотом и настольным телефоном, чтобы не забыть. —Блин.—Младший детектив тряхнула головой.—Мне ж сегодня к Нонне! —Ты помнишь дорогу. Сверни налево у лавки цирюльника и пройди до магазина цветов, там направо. Дальше увидишь вывеску. —Мам, может ты со мной пойдёшь? —И так тоже можно.—Эллен мечтательно взглянула в настежь открытое окно, в которое влетел маленький кленовый листик.—Давно хотела погулять по Берлину... Улицы кипели жизнью. Люди входили и выходили из многочисленных дверей, кто-то на резком гавкающем языке звал кого-то ещё, сложив ладони у рта и задрав голову наверх, а дети прыгали по лужам, образовавшимся после затяжного ночного дождя. —Эй, осторожнее!—Возмутилась по-немецки Сильвана, когда в неё полетели реденькие брызги от удара маленьких башмаков о мостовую. Мальчик обернулся, коротко извинился и продолжил свой путь, теперь шагая чуть медленнее. Ещё раз девушка убедилась, что город имеет свойство резко меняться, становясь диким и безумным в Ночи Суда, а затем возвращаться к миру и покою с минимальными негативными факторами: безработицей, преступностью и бедностью. Спустившись в полуподвал, её мама постучала в железную дверь. —Герр Вольф! Это Бьёрклунд!—Окликнула его она. За её словами последовала тишина. Женщина ещё раз постучала. Никого. Только гул на тёмной лестничной клетке. —Странно, он назначил встречу в первой половине дня.—Сильвана задумалась.—Но ведь Нонна-то должна быть дома. Фрау Вольф! Вы здесь? Фрау Вольф! Через минуту усердного стука костяшкой по толстому металлу щёлкнул замок и дверь открылась. Леди, стоявшая на пороге, выглядела слегка устало. Младший детектив прищурилась, увидев что-то определённо новое во внешности фармацевта и заподозрив неладное. —Вас задержали. Что случилось?—Сухо спросила она. —К-как ты...—И так продолговатое лицо Нонны вытянулось в недоумении. —На запястьях кровоподтёки, тонкие, скорее всего от наручников. Потом, полагаю, их сняли и ушли. Глаза красные, вы наверное уснули, ну или потеряли сознание. На плаще пыль от штукатурки, а правый рукав блузки испачкан в вине. Кто-то приковал вас, вероятно, к трубе на кухне, и пытался подстроить, будто вы напились до беспамятства.—Сильвана, зайдя внутрь и пройдясь туда-сюда по коридорам, индуктировала, точно раскладывая доводы по полкам, на свои места, делая общую картину понятной даже самому отпетому глупцу.—Липовость выдали, опять же, кровоподтёки, которые я приметила в начале.—Она наконец зашла в лабораторию с еле заметным беспорядком.—А ещё то что вы левша, впрочем, как и я. —Я пользуюсь обеими руками.—Возразила Нонна, слабым, истощённым, всё ещё взволнованным голосом.—В школе переучили. —Яс-сно.—По-змеиному прошипела та и продолжила.—Но всё-таки дома вы чаще пользовались левой. Все пинцеты и принадлежности по левую руку от микроскопа и стойки с пробирками. Чайник на плите обращён ручкой влево... Всё перечислять не буду. Вашу особенность не учли, тупо со стороны подставных полицейских. —Они арестовали Фридриха.—За неё закончила леди.—Меня и вправду прицепили наручниками к стулу и под дулом пистолета заставили напиться каким-то паршивым вином. Ещё и пустые бутылки вокруг разбросали... —Вижу этот бардак. —Зачем они так поступили? —Я и говорю, подставные полицейские. Ваш муж не знал об этом и добровольно им сдался. Если бы на их месте был кто-то другой, он бы прогнал или просто испепелил их. Вы что-то поняли, поэтому они не дали вам вызвать настоящую полицию, и поэтому хотели выдать за жену-алкоголичку. Людям в таком состоянии может многое померещиться... —У немцев строгая форма. И я не видела у здешних полисменов таких странных сапогов.—Включилась Эллен и вынув из кармана позолоченную лупу, наклонившись, изучала мокрые следы на полу.—Нос  у них квадратный. А полагаются остроносые! —Да!—Подхватила Нонна.—С их обувью было что-то определённо не так. Сапоги мне очень запомнились, и я теперь поняла, почему! —Они сказали, куда его повели? —Нет. Прошлый раз его задержали тогда, на вручении. Неделю держали в следственном изоляторе, он там чуть с ума не сошёл. Бедный! Его же там лишат препаратов, как и тогда!—Она засуетилась, начав искать что-то в шкафчиках. —Газету утреннюю читали?—Сильвана попыталась её приостановить. Та вынула коробку и протянула пациентке. —Вот твои лекарства.—Выпалила она.—Ускорят заживление. Фред ещё тебе что-то туда вложил. Младший детектив взяла её и положила в рюкзак, который во время путешествий носила с собой вместо почтовой сумки. —Так что с газетой?—С укором повторила она. —Я думала, это какая-то шутка, что журналисты написали это, а потом по ошибке передали развозить... Т-там было написано что ты умерла из-за него. Сильвана тотчас поняла, чьих это рук дело. —Когда суд?—Леденящим душу тоном спросила она. —Завтра. С убийцами тут не миндальничают. —Кто-то их явно поторопил. И я даже знаю, кто.—С восторженной улыбкой она надела на плечо вторую лямку рюкзака и вместе с мамой и Нонной поднялась по лестнице. —Какая же всё-таки сумасшедшая у меня дочь... Энергия теперь так и прёт.—Эллен перебрала в другую руку ридикюль и открыв дверь, вышла на улицу. Они доплатили за новую гостью в отеле. Нонна испытала довольно сильный стресс - и за себя, и за мужа, который без препаратов ни минуты не проведёт в здравом уме. Его будут преследовать голоса, галлюцинации и паника, вплоть до следующей дозы. Она это прекрасно знала, чего нельзя было сказать о надзирателях, присматривающих за ним, запертым в клетке как измученный тигр из цирка, пока она сидит в кресле вместе с миссис Бьёрклунд, попивая крепкий кофе. Это волновало её, казалось, больше всего на свете. *** Присяжные устроились на своих местах. Их было немного, что характерно для такого очевидного дела. Когда Эллен и Нонна зашли в зал суда, последняя ужаснулась: У скамьи подсудимых, рядом с прутьями, свернулся калачиком Фридрих. Глаза быстро скакали по сторонам, железные руки обхватывали собственные плечи, волосы были взъерошены, а халат порван донельзя–он выпускал лезвия и крошечные инструменты из пальцев, как когти. Их специально затупили, чтобы он не причинил себе вреда. Каменные лица присяжных, адвоката, прокурора и судьи только усиливали иллюзию того, что все они бездушные роботы, выполняющие свою монотонную работу. Эллен попросила дочь остаться дома, не желая, чтобы та увидела столь страшное зрелище, несмотря на возражения. Через несколько человек от неё и её спутницы, на одном из мест присяжных, полицейская увидела длинноносую, напудренную леди в накидке, платке, обмотанном подобно хиджабу и широкополой шляпе с вуалью поверх него. Длинными белыми пальцами она держала кожаный мешочек, как Эллен предположила, с мелочью, а ридикюля при ней не находилось.   Судья попросил всех встать. Леди в платке оказалась довольно высокой, она превосходила ростом всех женщин-присяжных и даже некоторых мужчин. Пока вершилась судьба мужа, Нонна сидела на стуле, нервно стуча ногтями по лакированному подлокотнику. Адвокат почти ничего не говорил, зато прокурор тараторил точно попугай, пополнивший свой словарный запас, подслушав разговор хозяев. Всё ставилось под сомнение, даже его официально выданную лицензию судья признал хитрой, кропотливой подделкой. Только два человека знали что все слова прокурора, сочившиеся с изворотливого языка через пышное жабо, напоминавшее хризантему– ложь. В конце концов Фридрих перестал различать, что реально, а что является плодом его воображения. К нему посадили двух охранников, закрывших нижнюю половину его лица маской с медным замком сбоку, а руки–сковавших чугунными наручниками, применявшимися для модифицированных и поэтому нечеловечески сильных заключённых. Когда он хотел сказать что-либо в своё оправдание, они опускали затвор у рта, но порой закрывали раньше времени, не давая договорить. В Германии закон был неоправданно суров, и смертная казнь применялась во многих случаях. К ней и хотели приговорить сего джентльмена. Женщина в шляпе ни разу не пошевельнулась за всё время, пока его судили. «Может, это она всё подстроила, и арестовать нужно её? Поэтому она, наверное, так спокойно сидит.»—Подумала Эллен, но вспомнила о том, что Сильвана ни разу не упомянула, кто это, но было очевидно, что она знала его. Или же их, если несколько людей работали сообща, ведь для такого хитроумного преступления, как обман судей, нужен обширный план. Повисла тишина. Судья был готов вынести приговор. —Фридрих Вольф, доктор медицинских наук,—Начал он, подняв молоток.—по причине халатности которого была допущена необратимая врачебная ошибка, в результате которой скончалась  Сильвана Бьёрклунд, младший детектив Скотленд-Ярда, объявляется... —Ваша честь.—Подняв изящную руку в сетчатой перчатке, с британским акцентом окликнула его та самая леди в шляпе. Тот кивнул, разрешив ей продолжить.—А есть ли доказательства? —О смерти писали в газетах. Вы ставите под сомнение немецкую прессу? —Нет. Но границы власти и вашу неподкупность–да. —Какое дерзкое высказывание.—Судья поправил парик.—Можете ли вы его обосновать? —Труп вы видели? —Нет. Нам сказали что он кремирован по желанию её отца. —Вот оно как...—Она подняла прямые брови с издевательской ухмылкой.—А вдруг она жива? —Она мертва. В этом нет сомнений. Если вы закончили, позвольте я вынесу приговор. —Не позволю.—С этими словами она сняла шляпу, а затем снова посмотрела на судью, теперь уже нервничавшего до мозга костей.—Я предъявлю вам неопровержимое доказательство. Она медленно размотала платок, открывая абсолютно седые волосы, переливавшиеся на солнце, палившем в окна теперь, казалось, столь беззащитного перед ней зала суда. Улыбка обнажила зубы с щербинкой, а повисшая тишина–почти неслышное тиканье часов под лёгкой накидкой. Голос её изменился, и настоящим тембром вызвал мурашки по коже, точно от холода. —Отца у неё не было. Он погиб когда ей было три. Вот и ваша ложь. Вы не посадите этого человека, потому что я и есть Сильвана, мать вашу, Бьёрклунд.—Отчеканила она. *** Паула проснулась, не поспав и часу. Она встала с кровати, подошла к комоду и выдвинув ящик, достала золотые часы на цепочке. Один час, тридцать две минуты. Снова рухнув в постель она ощутила что не может уснуть. Неизвестно, организм ли не хотел, или мозг не видел смысла. Через десять дней после страшной вести пришла последняя стадия горя–смирение, а за ней и принятие. Прошлого вкуса к жизни не было, да и никакого больше, лишь апатия плотно наполняла диафрагму, заставляя задумываться о смысле каждого её колебания от глотка воздуха. Точнее, о его отсутствии. Ни радости, ни печали, ни гнева, ни страха. Когда Паула вышла из комнаты, перед ней открылось пустое фойе и бальный зал. Сквозь кромешную темноту, ступая босыми ногами по холодным, мраморным ступенькам, она, будто отточенными за много лет движениями, как делал после рассвета и будильника Винсент, их ныне покойный дворецкий, раздвинула шторы на всех длинных окнах, выходивших на бальный зал. Крошки-ангелы, застывшие в танце на коротких колоннах у подножья лестницы залились мягким лунным светом. Золотая виноградная лоза на перилах отбросила несколько бликов на стены. Зрелище было прекрасно, но и оно не трогало омертвевшее, плотно скованное тонкими цепочками родительских наставлений сердце юной леди. Пройдя к двери она с трудом открыла её и вышла в сад. Розовые кусты всё ещё цвели. Ни исключения не было в сплошных алых пышных розах, становившихся почти чёрными в ночи. Фонари слабо светили на растрёпанные каштановые волосы и кружевную ночную рубашку. В ней одной Пауле было холоднее, чем когда-либо. Босые ноги ступали по кропотливо постриженной Даниэлем траве, а карие глаза были устремлены на луну. Она манила её, подобно маяку, где девушка могла бы найти хоть капельку надежды. Надежды что её возлюбленная сейчас жива, и всё это–лишь дурной сон. Вдалеке загорелись два белых, переливавшихся огонька, больше напоминавших шаровые молнии. Они обратили на себя внимание Паулы. За фары принять их она не могла, так что подумала, что какой-то бродячий кот просто сверкнул глазами в переулке. Но когда огоньки стали больше, юная леди увидела, что они принадлежат силуэту, идущему по улице. Если это мехарт, то точно не Людвиг, ведь его глаза светятся ярко голубым. Этот человек от чего-то бежал. Или к чему-то. Вдруг он обернулся к ней и слегка помедлив, бросился к воротам. Лунный свет пролился на длинные седые волосы до плеч и бордовый свитер, разоблачив незваного гостя. —Паула!—Воскликнул низкий, хрипловатый голос. —Сильвана!—только и успела выдохнуть Паула, увидев её через забор. Прильнув к железным прутьям, она потянулась руками сквозь них.  Изящные пальцы переплелись с длинными пальцами возлюбленной, когда Лихтенштайн собрала все взорвавшиеся ярким фейерверком чувства к ней в одном лишь поцелуе. Босые ноги подтянулись на цыпочки, чтобы она могла поравняться с Бьёрклунд. Обе девушки, на секунду прерываясь, выпускали густой,тёплый пар изо рта, всё не в силах оторваться друг от друга. Ни одна из них более не считала это сном, обе убедились что это реальность, и она для них расцвела, как никогда раньше. —Я думала, тебя больше нет.—Шептала Паула, пока горячие слёзы слегка увлажняли щёки.—Что больше никогда не увижу... Сильвана попросила её отойти. Зацепившись руками за край, детектив подтянулась и быстро перебирая берцами по позолоченной решётке, перемахнула через забор и спрыгнула на землю. —Вот я и здесь.—Усмехнулась она—Как видишь, жива. Но если ты сейчас не сделаешь что нибудь, то сама от холода умрешь. Надевай.—С этими словами она сняла свою кожаную куртку, похожую на те, что носят пилоты и накинула на плечи девушки. —Но тогда же ты замёрзнешь! —Когда сердце горячее и сильно бьётся, замёрзнуть невозможно. Астрид Линдгрен.—Процитировала Бьёрклунд.—Я попросила маму поехать домой без меня, а сама побежала к тебе. —А к-как Фридрих? —Я под прикрытием пошла в суд. Надела на себя платок, который наспех купила на блошином рынке, шляпу и накидку купила там же. Один присяжный не хотел идти, вот я его и подменила. Мама и Нонна меня даже не узнали. Присяжные вместе с судьёй были в полнейшем шоке, чёрт, ты бы их видела! А доктора Вольфа отпустили, сейчас восстанавливается. С ним всё хорошо. —Я очень тебе благодарна.—Сказала Паула, прижавшись щекой к её груди.—И ему тоже. Он большой молодец. Шума почти не слышно...   Спустя минуту обьятий она взяла её за руку и кивнула в сторону левого крыла, игриво улыбнувшись. Сильвана охотно пошла за ней, сминая ботинками короткую траву. Пройдя через главный вход они оказались в фойе, где луна всё также освещала лестницу. Там, встав в центре зала, Бьёрклунд поклонилась своей возлюбленной: —Миледи, позвольте пригласить вас на короткий вальс.—Прошептала она, протянув ладонь. Они кружились по пустому бальному залу, на всю ночь принадлежавшему только им одним. Бьёрклунд сняла берцы, дабы не оставить следов и теперь, тоже босиком, ступала по леденящему мрамору, согревавшемуся под её стопами. Паула схватила её за край свитера, и после ещё одного короткого поцелуя поманила за собой наверх. Та в свою очередь поднялась следом, бесшумно ступая по широкой лестнице. Теперь ангелочки на колоннах загадочно улыбались, будто пересмеиваясь между собой и уже догадавшись об их намерениях. —Свет в комнате включать не разрешается, но о свечах речи не было.—Паула улыбнулась ещё более игриво, теребя пальцами край длинной ночной рубашки, при этом открывая ноги чуть выше колен. Бьёрклунд совершенно очаровалась этим зрелищем, точно самурай, засмотревшийся на не скрытое рукавом кимоно запястье красивой гейши. —Забыла, что мои глаза теперь могут светиться? Ну и свечи тоже можно. Так, для романтики.—Она испустила смешок и тихо закрыв дверь, бросила взгляд на кровать.  Её возлюбленная смотрела из под одеяла в предвкушении, кокетливо играя стройными плечами, а её ночная рубашка уже висела на зеркале туалетного столика. Недолго думая, Сильвана нырнула к ней, под мягкое, белоснежное полотно, набитое лебяжьим пухом. *** Солнце безуспешно пыталось пробиться через облака. Паула протёрла сонные глаза рукой и повернулась к Сильване, спавшей рядом с ней. Она долго рассматривала её мускулистые руки, спокойное лицо и рельефный торс. Тревога и апатия ушли ещё тогда, увидев за забором воскресшую из мёртвых девушку. На её острых скулах наконец появился небольшой румянец, которого Лихтенштайн не видела у неё почти никогда. Мощи того сердца не хватало даже на половину от настоящего, в то время как новое идеально восполняло недостаток. Цвет кожи стал живее а губы - ярче, что придало ей более женственный вид. Паула провела пальцем по блестящему ободку импланта, а затем приобняла Сильвану за талию. Та сквозь сон положила руку на макушку и обхватила другой в ответ. Белые ресницы приоткрылись, рассоединившись на два более редких ряда и обнажив светло-серую, в тон дождевых облаков за окном, радужку. —Доброе утро.—Поприветствовала она свою девушку. Паула вмиг нависла над ней, упёршись ладонями в её подушку. Волосы юной леди спадали прямо на них, обрамляя сердцевидное лицо, отчего она стала похожа на хищную русалку, загнавшую добычу в угол. От неё веяло лёгким запахом парфюма, и его абсолютная, точнейшая и тончайшая гармоничность сразу же наводила мысль о немалой стоимости. —Доброе утро.—Ответила она, поцеловав её. Щёки той стали ещё розовее, и теперь совпадали с её.—Может, расскажешь, кто так глупо подстроил всё это, что ты так быстро его раскрыла? —Не хочу тебя расстраивать.—Сильвана посмотрела на часы.—Скажу потом. А пока давай просто насладимся утром. Сейчас только пять утра. Когда дворецкий всех будит? —В шесть. —Ну вот, у нас ещё час. Чёрт, никогда не жила в такой роскоши... Ну, до встречи с тобой, хотя моя берлога и в разы лучше, чем у ровесников... —Как никак ты дочь детектива Скотленд-Ярда. Уж поверь, у моей богатой жизни есть обратная сторона.—Паула встала с постели и подошла к окну. С раздвинутыми шторами в комнате стало в разы светлее. —А ты не в курсе, что через окно всё видно?—Бьёрклунд усмехнулась, подпирая голову рукой и заново накрываясь одеялом. —Ой!—Та быстро шагнула в сторону к одной из них, выдернув из под неё тонкую, полупрозрачную шторку, а затем повторила то же самое и с другой. —Теперь садовники ничего не узнают. Я привезла яблочный сидр, хочешь?—Сильвана достала из рюкзака, восседавшего на кучке её вещей, две бутылки с пузырящимся содержимым и достав из кармашка складной швейцарский ножик, открыла обе. Потом положила его обратно и протянула юной леди одну из сверкающих склянок. —Конечно. Кстати, я только сейчас поняла, но тебе этого пока не говорила. —И что же? —Уго был полным фуфлом.—Паула тихо рассмеялась, увидев, что ввела свою возлюбленную в смущение, от которого та резко покраснела и приложила тыльную сторону ладони к носу, тоже стараясь не засмеяться. —С-спасибо.—Она сделала большой глоток, почувствовав, что газ ударил в нос и негромко чихнув.—Интересно, слуги нас не слышали? —Думаю, они все спали как убитые. Мама заставила их убирать сад перед вечерним приходом гостей. —Стоп. Тут кто-то ещё ночует!? —Нет, они ушли за час перед тем, как ты пришла. Бьёрклунд, увидев время на часах, принялась одеваться. —Твою мать, скоро все проснутся!—Посетовала она.—Как тут выйти без палева, а? —Охрана дежурит только у ворот. У них есть свободные окошки. Лазать умеешь? —Умею.—Сильвана приоткрыла окно и высунула голову наружу.—Ага. Тут водосточная труба есть. Крепкая? —Тебя выдержит. —А пожарных лестниц нет? —Они все в доме. —Чё-ёрт! А тут ещё и розовый куст, нехило так ободраться можно...—Она поставила рюкзак на подоконник, сама села рядом и принялась надевать берцы. Завязав шнурки и надев куртку поверх свитера, она накинула на себя рюкзак и убедившись, что под окном есть карниз вылезла наружу.—Пока-а!    Заскользив по водосточной трубе, Бьёрклунд спустилась вниз и, пробежав к забору по траве, перелезла через него, оставив Паулу с улыбкой созерцать блестящие под появившимся солнцем крыши домов и сизые клубы дыма, выходившие из многочисленных труб уже растопленных ароматными дровами каминов.