фальшфейер

в полуночную тираду жрать холодный бульон — лампа жалом жжёт глаза, а по деревянному дому летают тазы, сквозь прожжённые обои просвечивают заброшенные сады, серые новостройки, в которые кто-то обещает переехать, и слова, а вместе с ними и сам хёджин, от стенки, — календарь, глянцевые щенки, — до стенки, — яблочный кухонный гарнитур, бордовые пластиковые ложки. летают халаты вилки плошки, — привыкшие, обзаведшиеся крыльями, только хёджин не отращивает их, — получаются хитиновые, тонкие, цвета гари и осыпаются вместе с первой вспышкой гнева, — кто-то слишком часто спрашивает вопит плачет. у хёджина младшие близняшки, фланелевые пижамки и пожухлая старость кошмарит их в спальне, нет никакого насилия, не думай о стариках плохо, хёджин, — тогда они сделают плохо тебе: задвинут дверь чердака на засов, пьяный угар почти пожирает дверь, рыжий огонь глотает все, кроме железной ручки, но вовремя останавливается, — одна забирает у другого спички, — и ешь пыль, блюй на отвратительный зелёный палас, он суживает рыжие и коричневые щёлки глаз. двойняшки у хёджина, несмотря на схожие лица, совсем не похожи, — должны представлять няшество-милашество и ни капли запретного блуда, одна точит когти в ослепительно черном платье, другая нос и рукава три четверти — ни грамма вверх, ни грамма вниз, ведь отцветшие подсолнухи считают, что это самая приемлемая для девушки длина. одна тянет лисью улыбку, скрывает ключицы под пуговицей, ходит на вечеринки с дешёвой газировкой и прикрывает бёдра фатином, — они там есть, дотронься, мальчик, — грубые автомобильные перчатки и коляска мопеда, посади, увези в закат в маленький дворик четыре пекинеса белый забор и ухоженный газон. или ты, девочка, — голые плечи мелкая такса тянется хвостом к запястью, — знаешь, я обожаю тату, разрисовываю себя хной каждый вторник, — никогда не получается красиво. забери в карамельное авто, — и в многоквартирный ад где кирпич держит только духоту перекрашенные автобусные остановки, — лишь бы подальше от надоевшего двора. другая считает заборные перекладины, — но не смеет, ни волосы в хну, ни ножки в колготки с ромбовидной сеточкой. одна рвёт и метает небо на молнии, — может раскрошить вазу, измять цветы, набрать в шприц сок борщевика и вколоть в дешёвый жёлто-жирный крем, — а вторая смотрит, и думает, — сдать или не сдать, сдать или не сдать, — в конце концов разрывается, и обе бегут к хёджину. одна курить, дергать спички на себя и отворачиваться от шипящего пламени, другая «ныть», — ни словечка, только слёзы, слёзы, они не кончаются и не стекают в ямку под губами солят скатерть — там яркие подсолнухи — за стеной ворочаются иссохшие, порыжевшие, увидят, что ревёшь, — сожрут, — сестрица хватает хёджина за рукав, — прозрачная пуговица, рабочая рубашка, — за завязки фартука за стрелки брюк за голосовые связки и «не уходи, не уходи, не уходи!», — каждая запятая — прерванный всхлип, вторая тушит бычок, протягивает ладонь за ещё одной, требовательно шевелит пальчиками. и хёджин вскакивает, — красной тенью прочь отсюда, от дырявых простыней, когда целые припрятаны, от сгнившего ора — засохшие рыбные скелеты умеют только орать бить пить. какие у них реальности, — вывернутые наружу собачьи зубы клыки в крови и нет ничего кроме крика — совсем ничего: мы — выкорчёванные пни, о сестрах-невестках говорим только гнилое, только срамное, криком ломаем стекло в дереве рам, мы можем только ворошить гнойные раны и решать, кто недостаточно худ, кто недостаточно толст, — хёджин разобьёт губы апельсиновым мороженым, только бы выковырнуть себя из «мы» — хочется сунуть им в рот тюбик зубной пасты, — пусть грызут зубодробящий ментол, — а не чужие гнойники, — хёджин не зовёт их предками. предки — это шаманы с лицами как кора, зрачки как дёготь, а барабаны поют и кричат мембранами из выделанной кожи, шаманы пьют анисовое вино и варят смолистую настойку из кедровых шишек, называют солнце солью, для них конец всего, — грозовых облаков и полуденного яркого неба, — это не иссушающая жара, а полная темнота, и луна — мани, — не пудрит жёлтое лицо в волчьем брюхе. предки после смерти рассыпаются и превращаются в звёзды, а эти, пленённые телевизионными экранами, — в хмельной солод, невкусный осадок, вылей в канаву за забегаловкой и принеси нормального пива, чёрт тебя дери, красноволосый! он работает в забегаловке несколько веков — пару секунд — три недели от того как шива вытряхивает из мировых закромов ещё одну пачку рук и сотворяет это место — внизу смолистые струйки стекают в бокалы с кокосовым мартини, не местные девочки зажимают в губках оливку, — ну когда мы пойдём наверх? забегаловка душится едким одеколоном и лоснящиеся отглаженные рубашки лопаются на животах, местные красотки-кошечки стягивают гольфы на красные софы, мужечки втискивают между губ вяленую рыбку и лениво месят, — через отрывочные минуты пористую пивную пену замесят красоток, или они помесят их, выгнут спинку, — «до чего же хороши кошечки!» — хёджин не заходит, стоит у черного хода, над навесными листами жести плавают звёзды, — плывут к поросшему лесом пригорку, — и среди надоедливого-коралового, засохшей еды на столах и мерзкими ругательствами у хёджина есть кое-что ещё — лес. в лесу дикие коты загоняют в тупик полёвок и перекусывают им шею, — быстро просто без сожалений, лес живёт по законам, — они пишутся хрустом перекушенных костей кровью выпавших птенцов и неловких зайцев, — иногда в лесу проезжают машины. в лесу шумит голова и тяжелеет затылок, здесь шерстяные бабочки в газолиновых разводах и откормленные пышными цветами шмели, лепят входы и выходы в серых гнездах осы. лес прорастает сквозь рёбра шипами богами боками, — пахучие розовые кусты, рядом протягивает гроздь ядовитая ягода — нездорово-голубая, неспелая, хёджин думает попробовать, — и боится забродивших мозгов дрожащих рук несобранных слов, — что если память распадётся на фотокарточки, — хотя лес не так жесток, как прозрачное пойло, — торговка у его границы кутает позвонки в шаль и считает мелочь, проверяет монеты зубами, — они сливаются. в лесу есть заболоченные озера с мальчиками-стражами, тина закрашивает их веснушки, в лесу живут крылатые девочки, — белые воротнички и расцарапанные глаза, они плачут, — так появляются реки, — показывают жертве водянистые зрачки и говорят: «целуй». лес кишит громогласными оводами лупоглазыми мухами летучими мышами с розовыми суставами крыльев, и в лесу есть ёнбок. ёнбок лесной зверь, у него нет домашнего деревянного настила, резиновых тапочек голубых наволочек, есть дикие танцы луны, венки кровавых роз, впивающихся во лбы, — розы переливаются окровавленной фольгой, девушка, — девочка, широкие лодыжки бирюзовые шорты и синяками подведены глаза, — поднимает расслабленное лицо, в нём тонна усталости и центнер чего-то нового, поросшего поверх бессилия школьных дневников тупиковых дворов, — так ёнбок коронует девушек с острыми плечами, их тошнит от городка и пыльных дорог, девушки красят пряди волос под цвет лилий, — нежно-рыжие, бесцветно-лимонные, и томно-красные. девушки никому не показываются, в отличие от ёнбока. они гадают по старым, цвета кофе, картам, — шут или смерть шут или смерть, — живут в покосившихся пристройках сруб чёрный от метелей и частых дождей, девушки шьют рубашки по колено, — грубые видные переплетения холщевой ткани, в стройных шеренгах на узких скамьях, девушки не любят друг друга, — но для ненависти слишком большие, слишком собраны, знают, к чему она ведёт, — окровавленный снег ржавое лопатное рыло и слёзно хлюпающие носы, — зашивают раны на рогатых кроликах и гадают на зубах заблудших грибников, от ствола к стволу перебрасывается шёпот — не ходи, мальчик, в лес, не ходи, мальчик, в лес. девушки связаны только полынью в волосах, ёнбок с хёджином, — рвущим и метающим, тянущим, зовущим, хёджин изрывает запястья в кровь железным штифтом, вылезая с чердака в полночь, — ёнбок зализывает ему раны, приговаривая: «я кот, у меня слюна обеззараживает», — и натянутая леска слюны от клыка к резцу, от клыка к резцу, — и сразу в мясо, ёнбок рассекает, а хёджин выбирает из его ногтей кровь и частички других — «зачем ты дерёшься?» — «хочу. или хочет он, — бурой каёмкой в тугую листву, ёнбок скалится, — наверное, второе», у фальшь-предков слова липкие, как сахарно-ватное отродье из летних парков, а у ёнбока голос хрусткий, особенно смех — как засушенное пустынное плато. в лесу почти беззвучно, — только свист комаров и орехово стучит клюв дятла, ёнбок собирает земляничные листочки для целебного отвара, — и ему, и девушкам, заботится о подопечных. они редко говорят, особенно с ним, — только при приближении чужаков или новеньких поднимают верхнюю губу, обнажая зубы, — не подходи, человек с красными волосами, мы не те, кого ты ищешь, — хёджин сбегает по знакомой тропинке, ёнбок ворчит: «не отставай», заправляет прядки за ухо, — прикосновение, как роса, — хёджин звенит и улыбается. для отвара нужно совсем немного, — смоченная росой трава, пару цветов, белые соцветия растут вровень и похожи на свежую плесень, — как в закусочной, если сделать поярче свет, — хёджин об этом не говорит, — в поясную сумку отправляются рыжие цветы, ёнбок заканчивает, — остальное только после восхода, когда распустятся бутоны и высохнет утренняя роса. чем ёнбок станет после смерти? — гроздьями рябых ягод, невесомой ночной бабочкой или девушкой с кружевными глазами, она будет горько петь на заскорузлой остановке и оставлять ромашковые венки, — хёджин обнимет и девушку, и ночную бабочку, пройдется пальцами по насупленным ягодам, ёнбок ведь дух, демон, африт, — испепелит лес до зольного снега и пожар заплачет винной кровью, ёнбок об этом не говорит, — но намекает, кивая на светящиеся холодным ладони в тёпло-рыжем вечере, до берега идти не долго, но ухабисто, и под каждым шатким валуном есть змеи, — студенистые спинки и жёлтые шарфы, они появляются под ногами внезапно, так же внезапно исчезают, хёджин обрастает страхом, — куриная скорлупа, — ёнбок прищелкивает клыками, — скорлупка расходится трещинками. в лесу пробегает множество рек, и все глотают солнце, — водные позвонки играют с закатными лучами, ёнбок играет с хёджином, — легонько стукает нос, дёргает пальцы, шуршит волосами, — хёджин превращается в карамель, капает с облепленного песком бревна-подушки, — почти та же смола, как в закусочной, только кокосового спирта нет, — есть дурманяще-опьяняющий запах, витающий между тяжёлыми кронами и ёнбоком. в лесу строгие законы, — реки в брод не переходить, по глухим тропам ходить на свой страх и риск, — засмеётся улыбчивая гиена, вывалится кривоногий медвежонок, выбежит бешеная лиса — и ты труп. выбежит бешеный ёнбок, — он сотворит из тебя ангела, обложит голубикой и перстнями из грецких орехов, — только если ты ему очень сильно понравишься, — единственное правило леса, допускающее исключение. ёнбок доводит до черничника, — расчищенного в горку поля, рядом поросшие дикой малиной автомобильные колеи, здесь не мчатся машины, — только полупрозрачные, из начала прошлого века, с раскладным брезентом от дождя, но кто в них мчится, — хёджин боится спрашивать, ёнбок боится отвечать. хёджин опускает смешок, тот щекочет шрам, — правая ладонь, как искуссный поцелуй ядовитый змеи, но это аккуратный волк, — почти волчонок, почти пёс, — тогда в лес не попадает полуденное солнце и жара, фальш-предки его не любят. любят засахаренное варенье, выскребать ложкой со дна банки, ягода убивает всю одежду разом, пластиковые ведёрки привязаны к поясу, тканевыми верёвочками цепляются за бока, а хёджин насторожен — не засвистит ли опасная птица, не покажет мелкой головы дятел, не тявкнет лисица, — или девушки взмахнут красными плетёным платками, — они боятся доставать их из-под лавок, не то что носить. красный — значит огонь, значит треск граната в вековых деревьях, значит, спасайтесь безрогие оленихи и рогатые кролики, — зарывайтесь в болотную тину, может быть, спасётесь. но ни девушек, ни рыжих хвостов, ни птиц, — всё слишком ровно и гладко, пока не хрустят беличьи косточки в широких пастях, — хёджин еле успевает обернуться. в лесу пропадают запахи, — по неслышному щелчку, мысленному хлопку, — только чувствуется кровь под нижней губой, хёджин разбивает сам или его бьёт косяк двери лесной сучок, сухая кожа на верхней стягивается во вторую улыбку, ёнбок съедает её, — кровь исчезает, диковинные цветы горько пахнут, ёнбок ссаживает хёджина, — довольно грубо и резко, зато интересно, — как у главного духа дрожат пальцы и подрагивают слоги, как он на миг развязывается, — и все равно на говорливых птиц, глядящих сверху вниз, — «ты такой красивый, яркий броский, ты ослепительный, — как рассвет, — светишься во всём зелёном мясе, прошу — светись дальше». ёнбок запускает когти под полосатый свитер, не оставляя зацепок, хёджин отмечает: «почти кот». лесная подстилка — мягкий матрас, легкосочная перина, — вгрызается в шею колючками шиповника, — а ёнбок треплет за уши, выгрызает серёжки-гвоздики, — он всегда начинает сверху, с самого рассвета, с самых еловых верхушек, — недоспелые шишки для отвара только оттуда, никакого лёгкого сбора с земли, — хёджин щелчком сбивает с плеча во льну муравья, «брюшко рыжее, укусит», — от «укусит» ёнбок звереет, — он величайший охотник, оставляет вожаков волчьих стай с растерзанным горлом и не трогает рёбра, — посмотрите, мне совсем не нужны трофеи, мой трофей, — страх в чёрных зрачках, перестук лапок, ой-ой, волчонок пугается и пачкает шерсть под хвостом. ёнбок старается ладить с лесными слугами, — выходит только с совами, они крутят венчики глаз, ни в чём не отказывают и ни с чем не соглашаются. ладит с волками, пока хёджину не прокусывают ладонь, — у волков серебрятся клыки и серебрятся спинки, — кто же стравливает в их лапы неземную прыть, — волки больше воют и клацают пастями, чем стараются что-то отгрызть, — пока его сухари не бегут в страхе, пока сёстры не выходят абсолютно невредимыми. одна подтягивает клетчатую юбку, другая — объемные брюки в завитушках. жилистому изюму, — хёджин затопляется мокрым смехом, когда ёнбок называет их так, — в лес нельзя, сёстрам можно, а хёджину нежелательно, — но он все равно он бьется-рвётся раздербаненная земляная кожица, тянется к лесному, — как бес, как шут, сдирает краповой макушкой кожу с сосны, — о таком фальш-предки и не думают, у них на уме только иглы и тонкое бельё, в узких тесёмочках, обязательно женское, язык сквозь нёбо трогает мысли — ёнбок ворчит «не припоминай такую чушь, у меня от неё несварение». у ёнбока, кажется, нет лица, — восемь паучьих глаз и огромный клык, — хотя нет, хёджин пририсовывает к нему губы, — фиолетово-синюшный черничный сок, — кусать и трахать кусать и трахать кусать и трахать; жевать воротник сорвать фартук — ёнбок называет его слюнявчиком для джинс — разгрызть ремень и трогать трогать белые бёдра до горчичного кровяного сока, у хёджина колени похожи на замурованных в щебне детей, — ёнбок превращает их в спелые ягоды. хёджин умоляет — вытрахай меня, выстони меня, так устаю, так устаю, разорви, расцарапай разбей. и миловидный мальчик-паж — рождён для услужений в услужении и помрёшь — превращается в падшего, грязного, семь перьев чернеют на огненно-красных крыльях, — «волосы я тебе никогда не прощу!» — выжигаются паяльником сопли жидкого припоя и грязный поролон, — одна твоя младшая считает, что ты взлетаешь и взлетает вместе с тобой потирая щекой заплеванный кафель и ритмично двигая рукой, а вторая, — что падаешь, как глубоко ты падаешь, хёджин, мама с папой не простят — некрасиво, неэтично, она думает о «запретном» в сладостной полудрёме, и чуть сильнее стискивает бёдра. хёджин не думает о младших, концентрируется где-то между, — в дико-порваной оболочке ёнбока, там только земляной чад, громовой шёпот, хлопнешь по пружинистой туче и загрохочет заорёт брызнет огнем коралловая кровь, в ёнбоке лес, в лесу — ёнбок, — там ворочается пухлыми зелёными боками кедр, сухо, тепло и темно, — как в земляной берлоге. и в себе, пыльно-пустом, протертым мокрыми тряпками, давящими фартуками стеклянными бокалами надоедливыми табелями цветными волосами, — чем ярче тем скучнее, — стёртыми красками длинных фильмов, хёджину в себе пусто, — а в ёнбоке жарко томно желанно, и хёджин в нем всё больше всё больше, ёнбок уступает, — ему в оболочке не тесно, он сгусток серного дыма, кобальтовых мыслящих крупиц и костлявых пальцев, — забирает у подожжённой ведьмы в шестнадцатом веке. колдун-скиталец, или колдунья, — мастерски прячется в рваной парче и толстой замше, коньяком сверкают самодельные башмаки, — скрывается от церкви в дождливых барах, зажигает синюю горелку, крутит в пальцах проволочку, — скоро родится лампочка накаливания, — и предупреждает тощего мальчика, моющего бокалы в прохудившихся лоханях: «и главное, помни, что в любом лесном духе есть электричество» — хёджин взрывается. как фальшфейер, — хлопок, дым, огонь — в руке на черной ручке огонь маленькой детской ладони, огненная мякоть проходит сквозь рёбра между ребер сквозь кости терновник и хвощ, огонь взмывает до неба — поджигает костры ушедших и не вернувшихся, хёджин мнёт фартук со скрипом закручивается в джинсы, — мерзотно-прилипаюшая ткань, ёнбоку везёт, — никакой безвоздушной синтетики, только дыхание лёна или хлопка, — рубашка липнет к вспотевшей спине, хёджин проводит по позвоночнику, ёнбок выгибается — улыбчево-удивлённый. это почти не видно, это чувствуется, в лесу темно, темнее, чем в паровом дурмане от жарящихся яиц и подгоревшей ветчины, — хёджин решает: уйти или остаться, уйти или остаться — кладёт ладонь на колено ёнбока и удивляется, почему оно не вывернуто назад, как у ланей и белых олених, почему округлое, — слишком человечье, на нем точно есть синяки и ажурные бледные шрамы. кто-то начинает петь, девушки, — это лесной плавный йодль, это тихие переливы вместе с пением сверчков, ёнбок указывает вверх. черничное небо славится звёздами, растопыривает их, как колючки, — девушки смотрят на хёджина не зло, скорее отчужденно, — поздравляем, красноволосый, ты теперь леса, теперь с нами, теперь наш, даже выше, — улетишь, растаешь, — и точно знаешь эту песню. в хёджине загораются слова, которых нет, — он тоже поёт, и светлячки взмывают с тонких розмариновых девичьих рубашек. покачивается, — пришвартованный плот, ржавый катамаран на синей ледяной воде, в нём трудно крутить педали, — ёнбок целует матово, — плюшевый динозавр, или пластиковый, но без острых краев и сколов, — бархатистый дикий чай, растущий в подлесках, где есть сирень, — и хёджин превращается в ангела. ангелы светлы, наводят по утрам марафет, взбивают волосы, как охлаждённые яичные белки, с пузырящимся затылком, обнимают — простите, нежные сёстры, грешное тельце, тяжёлое дельце, — нести на красном затылке песочные замки, старики лепят новые башенки ежедневно; не желаю вам зла, желаю любви, кому побольше велосипедов, кому — больших свитеров, вы вольны прятаться, — от своего тела или от чужих глаз, — и кричать срывать уроки встречи стирать номера растворятся, — в людях, предметах, книжных страницах и снах, с последним аккуратнее, вам может присниться красноволосый ангел, — курить пока не захотите бросить, танцевать голыми на пляже встречая рассвет без автомобильных фар зарывать пятки в босоножках в холодный песок, одна причмокивает, целуя бойфренда, а другая насвистывает в самодельную флейту, — мокрая фанера, — пусть у вас не будет смерти, белые псы с мокрыми носами станут вечными, — а будет только ветер — не слабый не сильный просто ветер, жвачка в зубах и чистые окна. девушки традиционно заканчивают, три гортанных вздоха, два хлопка, — но хёджин уже не подпевает, не разгибает колено, пальцы остаются слегка приподнятыми, — по форме костей ёнбока. и уходят, вежливо шаркая ножкой о мох, не подросшие спотыкаются, растягивают подолы, — а подросшие глядят в чернеющие кусты, — кто выпрыгнет, кто выбежит, студенистая ядовитая жаба или зубастый лис, срывают цветы в росе, — для ночного чая. если заражённая слюна, — то долго, с зеленоватой каёмкой вокруг губ секущимися выпавшими колтунами и слюнной дорожкой по футболке, если ёнбок, — то мягко, нежно, с тонким послевкусием секса на губах и жеваной ключицей, но обязательно, — это его проклятие, его величайшая слабость: даже демоны иногда подставляют живот и ластятся, — потом получают вилкой в пузо желудок печень сердце, ёнбок опускает красную голову и смотрит вверх, — там, в переплетениях еловых лап парит белобрысый фантом, фантому свежо и не ярко, — там приятно-тусклее, — ёнбок целует ещё, ромашково-пыльцово, в лоб. по шее хёджина стелится розочный лепесток, совсем неглянцевая кровь, а матовые волосы, — теперь можно заплести косы, как у девушек, — перестук по спине удар по локтю, девушки отмахиваются от волос, некоторые отрезают — по лезвию скользит ржавчина ножницы длинные, резные, девушки сверкают обожжёнными вихрами перебегая ручьи. коса одна — значит маленькая, низкая, нарву ранеток сделаю густое повидло, — пегое, спелое, сочно-сладкое, — не помогу забить зайца или удить леща. косы две, — подросшая сильная выполоскаю простыни свяжу пояс, только не лезь, не надоедай, — у всех подросших в глазах свой бес, свой бог, они серые, морозные, у них стёртые ледяной водой руки и острые щёки, цепкие взгляды, — до сюда тебе нельзя, не ходи, — колкие окрики, они хватают младших за косы и тянут в тёмные избы, — хёджин их боится. раньше, когда сер и слаб, а сейчас ничего, приоткрывает рот — ангел пьёт хмельной мед из бамбуковой чаши насыщается солнечной энергией сквозь крылья видна радуга — перемешанный синтепон, накрученные проволочки, сахарно-фаномное, — по ангелу растекается улыбка, он парит над солнечным огнём, пока что два крыла — перьевое ворошит городок, соскабливает неприятный нагар, — скоро будет четыре, а затем шесть, — ёнбок сжимает нос, как злящаяся лайка, но ни капельки не злится — думает, что хёджин достоин всех двенадцати, хотя с ними и неудобно. ещё неудобно сыреть в узких кухонных завалах, пугаться звона посуды и разлетевшегося стекла, — битый кафель чавкает под ногами, — телевизор впихнутый в угол вещает о погонях с пистолетами о контрабандных пакетиках сладостных таблетках, — проверяйте карманы курток дочерей! — хёджина тошнит. это глянцевая лицевая, — ящики с экранами припудривают мозги сковывают тельца и крадут реплики, раз — и ты уже в пористой плесени, в спорах ядовитых грибов и нет вечерней прохлады золотых звёзд — два, хёджина занимает изнанка, тканево-пространственное месиво, там ты и ангел и смерть, сиди в чащобах, пряди шерсть в доме где идёт дождь, — доски цвета угля и рассыпаются — он хочет вверх завязать пальцы ёнбока на плечах раскидистым бантом и ни о чём, нигде, всё равно — полное забытие или театральный задник: слепой дождь, чистый бассейн, свист мелких пискунов — бурундуки или суслики, — дразнящийся велосипедный звонок, чердачные окна, — отодвинь раму с сеткой, перегнись и сорви абрикос, — ангел протягивает руку. «ты дома?», — спрашивает что-то внутри, — на нос хёджина приземляется ленивая капля, — «дома» — ангел оправляет крылья, поглаживая ежевичный куст. и ровный вырытый в вымокшей от дождя земле прямоугольник, — стопы в кедах слегка приподняты, — увивают розово-рыжие лепестки — как засахарённо-кислая меренга — увядшие хризантемы и творожно-изумрудная трава.