Целитель Вэй

      — Прежде, чем начнется суд, я расскажу вам одну легенду.              Дедушка Лю, прежде чем поселиться на Сокрытой горе, точнее, тогда — самой обычной, скрывал ее уже он сам, — обошел едва ли не всю цзянху, изучая диалекты, историю, легенды, расспрашивая о том, какая нечисть водится в местных лесах, реках, горах и небесах. Да и после, устроив свое отшельничье логово, еще лет сто долго в нем не засиживался, путешествуя, истребляя чудовищ, пользуя травами больных. Был он свидетелем образования первых заклинательских школ, еще не называвшихся тогда орденами, а кланов как таковых не было и в помине — идею объединения по кровному родству предложил как раз таки Вэнь Мао, его ученик, после чего кланы заклинателей начали возникать, как ростки бамбука после дождя. Но не о нем сейчас собирался рассказать Баошу, совсем не о нем.              — Триста лет назад в долине реки Ихэ уже стоял маленький городок, носивший имя Ланьлин. И жил в нем один человек, звали его Гуанжун, а народ дал ему хао Цзинь, считая, что каждое слово его драгоценно, как золото, ведь не было среди жителей Ланьлина человека честнее и неподкупнее. Кроме всего прочего, был он одарен богами и неустанно совершенствовался, защищая людей от порождений тьмы. Однажды во время Ночной охоты он встретил легендарного Зверя — Золотого Цилиня, раненого демоном, и помог ему. Весть о том, что Цзинь Гуанжуну отныне покровительствует сам Небесный Зверь, очень скоро разнеслась по цзянху, в Ланьлин потянулись те, кто хотел учиться у этого человека. По примеру Вэнь Мао Цзинь Гуанжун основал сперва клан, а затем и орден. Легенда гласит, что во дни его главенства в Цзиньлин Тай обитал еще один чудесный зверь — сечжи, являвший собой зримое воплощение справедливости.              Помолчав, Баошу обвел взглядом умолкших глав и приподнял уголки губ в улыбке, которая, судя по выражениям лиц тех, кто ее увидел, меньше всего походила именно на улыбку.              — Так пусть же дух справедливости, что должен осенять Цзиньлин Тай, восторжествует. Теперь этот глава и Цзучишоу готовы ответить на все ваши вопросы и притязания.              Нет, он знал, что надолго этого странного полутранса, в который заклинателей загнала его история, не хватит — он и рассказывал древнюю легенду о благосклонности Небесных Зверей к основателю Ланьлин Цзинь вовсе не за этим. В том состоянии, в котором он был сейчас, не вышло насладиться всеми этими задеревеневшими рожами, но Баошу запоминал — потом посмеется, вместе с Вэнь — а может и Вэй уже — Цин.              Первым опомнился, озлился, полыхнул почти зримо дымными лучами гнева глава Цзинь. Чего злился, спрашивается? Ему, да и всем присутствующим, буквально на пальцах сейчас разложили давно забытую историю благоденствия ордена. Ордена, который уже на четвертое от основателя поколение благополучно позабыл о благородном Гуанжуне, чье слово было на вес золота, пустившись в торговлю искусством заклинателей, словно это был ходовой товар на рынке — баоцзы с утятиной, к примеру. Или боярышниковая танхулу. И, что характерно, преуспел — и торговал до сих пор, разменивая честь и совесть на золото, сажая своих адептов на золотые поводки, что порой покрепче иной стали. Не верил Баошу, ну не верил, что в Ланьлин приходили учиться сплошь мерзавцы. Не бывают дети в пять, шесть, семь лет законченными сволочами, даже уличные — последние зачастую блюдут свой, уличный кодекс чести крепче иных клановых. Не все, конечно, не всегда — на своем пути от Илина в Цзычань видел он много всякого: и беспризорников, что бросались на слабых, как озлобленные бродячие псы, и тех, кто даже не пытался оправдаться голодом и минувшими ужасами войны, наслаждаясь творимым беспределом, и тех, кто «мстил», но все больше слабым и беспомощным, а вовсе не настоящим обидчикам. «Люди», — говорил он себе, вмешиваясь, только если видел в том прок.       Но, возвращаясь к ордену Ланьлин Цзинь, разве сяодицзы, начинающие обучение, были изначально заражены гнилью мздоимства и спеси? Нет, такими их сделало окружение, на такой кривой наковальне их выковали.              Долго ждать не пришлось: глава Цзинь, со щелчком сложив свой веер, начал задавать вопросы, все еще удерживая на лице благость. Вот только глаза — глаза выдавали. Спрашивал банальности: что брат и сестра Вэнь делали до, во время и после войны, злился с каждым ответом все больше, потому что Вэнь Цин отвечала не так, как ему бы хотелось. Коротко, честно — и не то. Потому что лекарская ветвь клана Вэнь в самом деле была зависима от милости Владыки. Потому что в Цзычани, вернее, в Цяньцао был расквартирован отряд вэньских солдат с приказом перебить всех стариков и детей, если целители не подчинятся. Баошу еще раз услышал то, что уже знал от бабули Вэнь Нюйлин и Цюнлиня: Вэнь Жохань плевал на принесенные целителями обеты и хотел, чтобы те проводили эксперименты на пленных, ему нужны были яды и способы перекачки ци от заклинателя к заклинателю без доброй воли донора, это было еще до войны, задолго до войны. Тогдашний глава, ее внук и отец Цин и Цюнлиня, категорически отказал старшему родичу, за что и поплатился: однажды его увезли в Цишань вместе с женой, откуда они вернулись уже в виде горстки пепла в простенькой урне. Вэнь Цин — ей было тогда всего пятнадцать, матушка как раз успела воткнуть в ее прическу украшенную нефритовой розой шпильку — пришлось стать главой клана. Наречь одиннадцатилетнего брата этим титулом и тем подставить его, бросить в тяжкие жернова воли Верховного Владыки, она не смогла. Пришлось забыть обо всем, с трудом совмещая управление кланом, учебу, собственную практику целителя — и лавирование в болоте политики, интриг и желаний Вэнь Жоханя. Пришлось учиться лгать и изворачиваться, выставляя своих соклановцев неумехами и слабосилками, годными латать шкуры крестьянам и городской бедноте, но не заклинателям Владыки. Вэнь Цин методично рушила репутацию Цзычань Вэнь, но... не досмотрела, не заметила, как ее собственная становится все ярче. Ей приходилось поступаться чем-то, и этим «чем-то» стала ее собственная работа во благо Владыки. Она лечила и ставила на ноги его приближенных, вытаскивала из-за врат Диюя старейшин, военачальников, жену Вэнь Сюя, разродившуюся мертвым младенцем...              Баошу услышал, как тихо дрогнула ее ци на последних словах, сложил все, что знал, и понял: А-Юань. Вот почему он не чувствовал близкого родства малыша с кем-либо из клана, списывая это на сиротство мальчика. Все было проще: Вэнь Юань не был из цзычаньских Вэнь. Он был последней живой кровью главной ветви. Последним, кто имел право носить белое с алыми солнцами и пламенем... Вернее, теперь, принятый им, Баошу, как Вэй — уже не имел. Вот когда он внутри, подо льдом лэншань, порадовался, что согласился с уговорами Цюнлиня и кровно принял мальчишку своим сыном, успел наречь его своей фамилией. Еще и недоумевал крепко тогда: да зачем такие сложности с маленьким сиротой? А теперь понял и радовался. Потому что не будет лжи, когда он скажет, что крови старшей ветви больше нет. Есть кровь Вэй, и на этом все.              — Значит, все-таки помогала вэньским псам! — громыхнул, перекрывая все звуки и оставляя ощущение, как после горного обвала, голос Не Минцзюэ. — Этого уже достаточно, чтобы казнить вэньскую суку!              Баошу развернулся к нему, глянул в глаза — бешеные, почти безумные, выдающие сваливающегося в искажение ци заклинателя.              — Должно быть, казнить тогда стоило бы и того, чьими силами армия Низвержения Солнца дошла до Безночного Города и взяла его штурмом?              В зале повисла звенящая тишина, но ненадолго. Разом с мест вскочили глава Лань, глава какого-то ордена в цветах и одеждах, на Лань похожих, и сам глава Не. Позади сердито фыркнул Шапочка.              — Господин Вэй, это другое!              О, глава Лань голос подал. Баошу снова растянул губы в улыбке:              — Отчего же, глава Лань? Или народная молва лжет, и герой Низвержения не был палачом в Огненном дворце Вэнь Жоханя, не пытал и не казнил ваших соратников? Нет? А если не лжет, то чем же он лучше той, что никого не убила? Тем, что сейчас носит фамилию Цзинь? Тем, что побратался с вами? Так и Цзучишоу, как только преклонила колени передо мной и назвала своим главой, стала Вэй, а не Вэнь. Так какое право имеете вы судить ее? Какое право вы имеете судить члена моего клана? Я в вашей войне не участвовал, мои руки чисты от крови что одной, что второй стороны.              — Как ты смеешь!              О, снова глава Цзян.              — Главе Цзян вовсе не стоило бы вмешиваться. В Илине в те дни был только один бессмертный мастер — Лю-шэнсянь.              Раскрасневшееся от гнева лицо главы Цзян разом помертвело, губы свело судорогой — то ли от этого гнева, то ли от осознания. Баошу не был уверен, что Цзян Ваньинь так уж быстро все понял, но надежда на это была. Тем более она укрепилась, когда рука, окутанная искрами от кольца, вжалась в грудь, словно пытаясь защитить Золотое ядро.              — Вижу, глава Цзян понял, что на весах его долга прибавилось на одну очень увесистую гирьку.              — Что имеет в виду глава Вэй? — снова подал голос глава Лань.              — Это не имеет отношения к предмету суда, — отрезал Баошу. — Итак, я не услышал ответа на мои вопросы. Стоит ли равнять шпиона и предателя с заложницей и целителем? И судить тогда уж всех скопом?              — Да стоило бы, — внезапно буркнул глава Не и с шумом уселся обратно.              — Дагэ! — тут же возмущенно всплеснул рукавами глава Лань.              Баошу обернулся к Шапочке, встречая его укоризненный взгляд, но гнева в нем не увидел. Скорее, легкую обиду, мол, что же вы так жестоки, Жэнь Чжэньли, то из желания вылечить уморить меня хотите, то старые грехи поминаете и под суд подставить норовите. Пожал плечами: такова жизнь, ничего личного, третий молодой господин Цзинь.       Спину жег чей-то взгляд, и он, наигравшись в гляделки с Шапочкой, неторопливо развернулся, отыскивая настырного смотрящего. Пересекся глазами с тем самым юношей, что так старательно прятался за широкой спиной старшего брата, приподнял бровь, приглашая высказаться, хлопнул в ладони, прерывая затягивающийся спор между двумя побратимами. Ответом стала тишина и короткий благодарный кивок юноши. Зашуршали шелка, тихо щелкнул сложившийся веер. Зазвучал тихий, делано-неуверенный голос, словно бы дрожащий от перебарываемого страха и смущения:              — Глава Вэй говорил в самом начале, что некогда в Цзиньлин Тай жил легендарный сечжи. Все мы знаем, что этот зверь чует правду и ложь и является самым неподкупным и честным судьей в подлунном мире. А еще — что живет он тысячу лет и никогда не уходит из облюбованных угодий, если мера неправедности людей на его территории не превышает меры его терпения. Но Цзиньлин Тай — орден праведных заклинателей, значит, сечжи все еще обитает где-то рядом.              Баошу восхитился тому, как филигранно юноша окунул весь пионовый орден в предполагаемую лужу нечистот. Ведь если легендарного зверя в Ланьлине больше нет... А его нет — Баошу не чувствовал характерной ци, что должна была оставаться в сердце ордена, если бы сечжи хотя бы изредка появлялся на его территории. Но если бы это было так, то и орден бы не превратился в то, чем стал ныне.       Баошу попытался сделать улыбку хоть немного теплее, адресуя ее юноше. Видя, как горестно сдвинулись тонкие брови, понял: не вышло. Ну, не мог он сейчас выразить свои чувства, ведь их не было — все спрятано под толстой коркой льда. И все же он был благодарен юному Не и практически восхищен им.              — Сечжи приходит на призыв хозяина благословленных им земель, — кивнул он. — На его кровь и искреннее желание справедливого суда. Но кроме того, его можно приманить мелодией, сыгранной на духовном инструменте. Мой наставник научил меня ей. Сколь мне известно, глава Лань владеет подобными навыками и мог бы попробовать свои силы в призыве, если у главы Цзинь не получится.              Если бы гнев был кипящим золотом, оно сейчас бы выплеснулось из глаз хозяина приема, заливая всех, кто не успеет увернуться. Но — увы! — он не был, и Баошу представил, как нереализованные желания убийств проедают Цзинь Гуаншаню желудок. Вот уж кого ему было не жаль ничуть.       Меж тем, не желая терять лицо перед высоким собранием, глава Цзинь, скрипя зубами, сошел со своего возвышения и обнажил собственный меч. Он, должно быть, с куда большим удовольствием загнал бы его в сердце возмутителя спокойствия и разрушителя планов, нежели порезал свою ладонь, но пришлось делать последнее, а о первом только мечтать.              — Услышь мой призыв, хранитель устоев и ревнитель справедливости! Именем Цзинь Гуанжуна я, Цзинь Гуаншань, призываю тебя!              И вновь весь павильон «Сияющей Безмятежности» объяла напряженная тишина, с каждой проходящей мяо становившаяся все более звенящей, пока с дальних рядов не зазвучали тихие шепотки. Багровые пятна на бледном лице не красили главу Цзинь, а его ци пришла в неистовство, корежа меридианы — пока некритично, но заметно для взгляда целителя. Баошу даже подумал, что было бы неплохим исходом, если бы того разбило искажением ци — уж себя и Цин он сумел бы защитить от невменяемого заклинателя. Но увы, не случилось.              С места поднялся глава Лань, вынимая из-за поясных креплений белоснежную нефритовую флейту-сяо. Судя по тому, что он не попросил у Баошу наиграть «Зов», он и так его знал. Это было логично: не зря же клан Лань так славился и своими музыкантами, и своей библиотекой.       «Зов» пролился в снова воцарившуюся тишину, словно серебряная река, ци в него было вложено изрядно, но... Баошу только чуть покачал головой: то ли глава Лань не желал справедливости, то ли боялся, что призванный сечжи учинит среди высокого собрания кровавую резню, но его усилия пропали втуне. И кэ спустя благословенный зверь не явился.              — Что ж... Позвольте попробовать мне, — сказал Баошу, вынимая из рукава свою Чанфэн.              Вскинул к губам и выдул первые ноты, наполняя их чистым, полностью рациональным желанием справедливости, не окрашенным ни единой лишней эмоцией. И только после понял: нет, не сработает. Его «Зов» будет услышан, но не будет принят, ведь в нем в самом деле нет того, на что действительно должен прийти божественный зверь.       Он знал, что поплатится, очень серьезно поплатится за насильное прерывание техники лэншань в столь короткие сроки. Но иного выхода не было.       Сковавший его эмоции лед треснул, рассыпался острыми осколками, раня и заставляя в муке зажмуриться. Холодно-хрустальная мелодия дрогнула и наполнилась болью, яростью, жаждой справедливости, неприятием равнодушия и двуличия тех, кто посмел его судить, не имея на то никаких прав!       И дрогнул вместе с ней мир, отзываясь.