Звёзды в твоих глазах (озаряют небо)

      Люди всегда говорят, что момент, когда ты встречаешь своего соулмейта, является самым счастливым и важным в твоей жизни. Есть множество песен, фильмов, книг — всё о том, что ты испытываешь при встрече со своим человеком. Это для всех ощущается по-разному: кто-то говорит, что это как пробегающее по телу электричество, другие сравнивают это чувство с возвращением домой, и всё же есть кое-что, с чем согласны все — это незабываемый момент чистой радости и блаженства.       Даже в детстве Минхо любил слушать такие истории, смотрел трогательные романтические фильмы и упрашивал своих родителей снова рассказать их историю, по крайней мере, два раза в месяц. Он всегда представлял, каким этот момент будет для него, кем окажется его родственная душа, что они скажут друг другу, когда поймут, что им суждено быть вместе. Каждый вечер перед сном, вместо того чтобы просить маму прочитать ему новую сказку, Минхо придумывал свою собственную историю: всегда о своём соулмейте, всегда счастливую, где они проживали долгую жизнь вместе и умирали в один день.       Ему пришлось немного подождать, прежде чем имя его соулмейта появилось на левом запястье, что означало, что он немного моложе Минхо. Ему было четыре года, всего за месяц до пятого дня рождения, когда мальчик внезапно почувствовал острую боль в запястье, но, в отличие от других детей, которые сразу же начинали плакать, он просто уронил книгу, которую читал, на пол и продолжил там стоять, как загипнотизированный, наблюдая, как имя его соулмейта выжигается на коже.       «Хан Джисон» было написано красивым синим курсивом, с того момента имя навсегда отпечаталось на его запястье и в памяти. Взглянув на дату рождения под именем, Минхо понял, что его соулмейт на пять лет младше него, и это заставило его улыбнуться. Он всегда хотел иметь младшего брата или сестру: будучи единственным ребёнком в семье, ему всегда хотелось иметь кого-то, о ком можно заботиться, кого можно научить важным вещам и с кем можно поделиться самыми сокровенными секретами. Он подумал, что вселенная, должно быть, неправильно расслышала его просьбу, но это только ему на руку — когда они вырастут и встретятся, Минхо, наконец, сможет кого-то защищать, быть хорошим хёном.       В тот вечер, когда его родители вернулись домой с работы, Минхо встретил их с самой гордой улыбкой, подняв руку, чтобы они увидели, что он наконец обрёл своего соулмейта. Хоть его родители и обменялись быстрыми взглядами, полными беспокойства, они ничего не сказали: отец просто взъерошил его волосы и сказал, что это замечательно.       С тех пор Минхо ни разу не ложился спать, не пожелав своему соулмейту спокойной ночи и сладких снов. Теперь у главного героя каждой его истории было имя, невероятно красивое имя, которое казалось таким подходящим для его соулмейта. С того момента все мысли Минхо постоянно были заняты Джисоном. Хорошо ли он поел? Его имя написано таким же цветом? Думает ли он о Минхо так же часто, как Минхо думает о нём? Хорошо ли он отпраздновал день рождения? Когда они наконец встретятся?       Не то чтобы Минхо был нетерпелив, нет. Он, вероятно, был самым терпеливым ребёнком в мире, но, когда дело касалось Джисона, он просто не мог ждать — он чувствовал, нет, он знал, что Джисон идеально подойдёт для его спокойствия и собранности, и он хотел встретиться с мальчиком как можно скорее.       Когда ему исполнилось девять, он начал ненавидеть тот факт, что Джисон был намного младше: пять лет не имеют абсолютно никакого значения, когда вы оба взрослые, но знание того, что Джисон ещё даже не ходил в школу, всё усложняло. У них нет возможности встретиться, пока они оба не вырастут, и от одной этой мысли Минхо хотелось плакать.       Никто не понимал его, даже родители, которым пришлось ждать, пока им не исполнится двадцать четыре, прежде чем они встретились, но всё, чего хотел Минхо в тот момент, это любить кого-нибудь, даже если он ещё не совсем понимал, что такое любовь. Он знал, что любит своих родителей, любит своего друга Хёнджина, которого однажды спас от школьных хулиганов, он, конечно, любит своего второго друга Чанбина (у которого на запястье было имя на английском, и теперь он отчаянно изучал языки), но он также знал, что его любовь к Хан Джисону совсем другая.       Возможно, в тот момент он не понимал, что такое настоящая любовь, но, если он знал о ней хоть что-то, он любил Джисона.       Были люди, которые называли Минхо глупым, и даже одержимым, но всё, что он делал, это вежливо улыбался и шёл в свою комнату, где он писал письма Джисону. Он начал заниматься этим потому, что Чанбин сказал ему, что он так практикует свой английский — пишет письма своему соулмейту, Феликсу; хоть это и не особо помогло, но Минхо нашёл в этом успокоение. Это было удивительно успокаивающе, будто Джисон действительно был рядом, чтобы слушать его и его глупые истории о кошках его бабушки или скучных уроках в школе.       Когда Минхо было девять лет, ему было не о чем писать, поэтому эти письма были короткими и полными бессмысленных предложений. Но в то же время они были полны любви, любви, которую никто не понимал. Минхо знал, что Джисон поймёт, он надеялся, что Джисон поймёт.       Но затем наступил десятый день рождения Минхо, и всё, о чём он когда-либо мечтал, разрушилось прямо в середине праздника. Он как раз собирался задуть свечи на огромном клубничном торте, который они вместе с матерью испекли накануне вечером, под восторженные крики его семьи и друзей, когда почувствовал давно забытую боль в запястье. Но сейчас было хуже, намного хуже, чем боль, которую он испытал, когда имя Джисона появилось пять лет назад.       На этот раз он не смог сдержать слёз, даже не смог открыть глаза, острая боль, казалось, была повсюду, но в основном сосредоточилась где-то глубоко в сердце, как будто кто-то воткнул ему в сердце иглу, с каждой секундой вгоняя её всё глубже и глубже.       — Ты в порядке? — спросил Чанбин, бросив на него обеспокоенный взгляд, которого Минхо не мог увидеть в тот момент.       Минхо покачал головой, пытаясь сделать глубокий вдох, но безуспешно, снова заливаясь слезами и почти задыхаясь от невыносимой боли. Он почувствовал руку на своём плече: способ его отца заставить Минхо не чувствовать себя таким одиноким в этот момент.       Через пять минут боль ушла, исчезла, будто ничего и не было. Когда Минхо наконец открыл глаза, он сначала посмотрел на своё запястье и ахнул, когда понял, что именно только что произошло.       Имя Хан Джисона, ранее написанное самым красивым синим цветом, теперь стало чёрным как смоль.       Ему не нужны были объяснения родителей, которые последовали позже, когда все поняли, что праздника уже не будет, потому что он уже знал, что это значит. Он потерял Джисона, единственного человека, которого он когда-либо любил, своего соулмейта.       Он потерял Джисона задолго до того, как смог взглянуть на его лицо, взять его за руки, показать Джисону все свои письма и сказать, как сильно он его любил.       Сердце Джисона остановилось, и вместе с этим исчезли все воспоминания о счастливом Минхо. Минхо, которого все знали раньше, больше не было, его заменил раздражительный подросток, который проводил половину времени лёжа лицом вниз на кровати, а вторую половину — за чтением бесчисленных книг по биологии, анатомии и физиологии.       Со смертью Джисона жизнь Минхо потеряла все краски, и поэтому он решил посвятить свою жизнь единственному цвету, который с того дня казался ему важным — он был полон решимости стать врачом, носить белый халат и спасать жизни. Раз он не смог спасти Джисона, он, по крайней мере, сможет помочь кому-то другому, спасти чью-то семью или пару от того, через что пришлось пройти ему.       Это решение далось ему нелегко, на это ушли дни, недели и месяцы.       Дни, когда он без остановки писал письма, уставившись в потолок с пустой головой и крича на стены своей небольшой комнаты.       Недели бессонных ночей, слёз в подушку и вопрошания вселенной о том, почему из всех людей она выбрала именно его, чтобы так сильно страдать.       Месяцы пропусков приёмов пищи, выживания на крепком кофе, избегания друзей и родителей, пропуска занятий, побегов из дома и бесчисленных драк на улице.       Минхо понял, что вернуть Джисона невозможно, когда ему было пятнадцать, но и забыть его он не мог, поэтому, в память о своём соулмейте, Минхо вернулся к усердной учёбе и наконец перестал бегать от своих друзей, которых избегал как чумы, когда они пытались поговорить.       Когда он сказал им, что в будущем собирается стать врачом, они оба промолчали, Хёнджин крепко обнял Минхо, а Чанбин похлопал по плечу, глядя на него со смесью глубокого уважения и сочувствия. Они приняли его возвращение, как будто тех лет, когда он разговаривал с ними только раз в месяц, не было, как будто он не был худшим другом в мире, и Минхо невероятно благодарен за то, что у него хоть что-то осталось от прошлой, счастливой жизни.       Минхо перестал писать письма Джисону, когда ему исполнилось шестнадцать, празднования дня рождения для него больше не было, и всё же каким-то образом этот день продолжал оставаться особенным, в отличие от других, потому что только в этот день он позволял себе быть слабым и написать ещё одно длинное письмо никому и в никуда. Однако в шестнадцать он решил, что пришло время отпустить и оставить Джисона только в своей памяти, в своём сердце, а вместо этого сосредоточиться на достижении своей мечты стать хорошим врачом.       После окончания школы Минхо с успехом сдал все экзамены и был принят в университет своей мечты; вместе с Чанбином они переехали в Сеул, оставив Хёнджина с обещанием посещать их родной город как можно чаще.       Когда выяснилось, что у них нет времени ни на что, кроме учёбы, Хёнджин просто отправил им огромную коробку, полную их любимых закусок, и этот небольшой момент доказал Минхо, что у него самые лучшие друзья в мире. Он не мог перестать чувствовать вину за то, что чуть не потерял их так же, как потерял Джисона, и поэтому он дорожил каждым моментом, проведённым с ними, но университет усложнял эту ситуацию всё больше и больше.       Минхо не жаловался, потому что вся его тяжёлая учёба казалась важной, и он знал, что в конечном итоге это всё окупится, и, будучи так занятым учёбой, у него больше не было времени думать о Джисоне. Было бы ложью сказать, что он не скучал по Джисону или больше не любил его, и всё же Минхо был благодарен за возможность занять свою голову чем-то другим, помимо постоянных мыслей о своём соулмейте, с которым он никогда не встретится.       Были времена, когда он игнорировал все вопросы Чанбина и просто шёл в свою комнату в их общей небольшой квартире, запирая дверь и часами пялясь в стену. Это были отчаянные времена, когда университет был для него слишком тяжёлым испытанием, и в те времена Минхо возвращался к написанию писем. Он знал, что это бессмысленно, потому что он писал тому, кого он даже не знал, кого он никогда не узнает, и всё же это было его собственной терапией, чем-то, что помогло ему выжить и не сдаваться.       Когда их первый год обучения наконец закончился, Чанбин решил бросить университет и начать заниматься музыкой, как он всегда и хотел, в то время как Хёнджин продолжил следовать за своей мечтой стать хореографом, так что теперь у них у всех были свои пути, но вместо того, чтобы отдаляться из-за этого, они стали только ближе. Трио снова было вместе, и, как только Минхо наконец признал, что его счастье не должно полностью зависеть от его соулмейта, он понял, что действительно может называть себя счастливым. Невезучий, да, но определённо не несчастный, не тогда, когда ему удалось привыкнуть к своей новой жизни и даже притвориться, что он движется дальше.       В какой-то момент Хёнджин познакомил их со своим однокурсником, парнем, который приехал в Корею из Австралии, Ли Феликсом. Каким-то образом Минхо понял всё, просто взглянув на озорную ухмылку Хёнджина, когда он предложил собраться вечером в их любимом кафе, но решил не делиться своей теорией с Чанбином.       Реакция Чанбина была неожиданной для всех, потому что он заплакал в тот момент, когда увидел веснушки Феликса и его яркую улыбку, адресованную обычно ворчливому Чанбину. Затем Феликс попытался представиться на ломаном корейском, но Чанбин снова удивил его, ответив на безупречном английском — все те годы изучения языка не прошли даром. Излишне говорить, что Феликс смотрел на него глазами-сердечками весь остаток вечера, не обращая внимания ни на что вокруг.       Минхо наблюдал за ними с гордой улыбкой, обмениваясь нежными взглядами с Хёнджином, который тоже не переставал улыбаться; трудно было сказать, кто был счастливее в этот момент. Минхо чувствовал себя гордым родителем, потому что впервые видел, как кто-то встретил своего соулмейта, но как только он вернулся в их квартиру, совсем один, поскольку Чанбин настоял на том, чтобы проводить Феликса домой, все невысказанные, непрошенные чувства вернулись к нему. «Ты ничто для этого мира», — говорил ему его разум. «Ты абсолютно бессмысленный, сломленный, и ты никогда не будешь счастлив», — продолжал и продолжал его разум.       Не было никакого способа остановить это, и Минхо не был достаточно силён, чтобы сопротивляться этим мыслям, потому что они проникли так глубоко в его сердце, что оно не выдержало давления и разбилось на миллион кусочков.       Он плакал и кричал на стены, на окно в своей комнате, на себя и на вселенную, ни на кого и на всех одновременно. Минхо яростно замотал головой, решив помыть посуду, слёзы всё ещё текли по его щекам, а затем он уронил любимую кружку Чанбина на пол, так что она присоединилась к куче осколков его сердца. Ему было всё равно, когда он опустился на колени, чтобы поднять осколки и выбросить их в мусорное ведро, он даже не удивился, когда заметил свою собственную кровь по всему полу.       Всё, что он делал, это смеялся. Он смеялся над всем и ни над чем одновременно: над тем, каким жалким он был, над тем, как счастлив он был за лучшего друга, над тем, как сильно он устал в университете, и как далеко уже продвинулся, даже не понимая, куда идет, над тем, как сильно он любил кого-то, кто умер давным давно и над тем, что не мог двигаться дальше, как бы он ни старался.       Чанбин его так и нашёл, сидящим на полу и улыбающимся ничему конкретному, с до сих пор кровоточащей рукой. Он не задавал никаких вопросов, и это было тем, за что Минхо всегда восхищался своим лучшим другом. Он посмотрел на порез и помог Минхо его обработать, подмёл пол и включил чайник.       Когда он заварил зелёный чай для них обоих (Чанбину теперь пришлось использовать кружку поменьше, но он не возражал), он потянул Минхо за рукав и помог ему лечь в постель, передав кружку только тогда, когда был уверен, что руки Минхо уже не дрожат так сильно.       Чанбин выглядел таким спокойным, как будто не встретил любовь всей своей жизни несколько часов назад, но Минхо был благодарен за это, и ещё больше он был благодарен, когда Чанбин каким-то образом услышал его невысказанную просьбу и позволил Минхо положить голову ему на грудь, тихо плача, но всё ещё не желая говорить об этом. Ни Минхо, ни Чанбин не любили объятия, и всё же это было необходимо Минхо в ту ночь.       Несколько дней спустя, благодаря постоянному присутствию Феликса в их жизнях, они неизбежно познакомились с Чаном, его старшим братом. У Чана была улыбка, которая с лёгкостью могла соперничать с солнцем, он был так сладок, как мёд, и выглядел невероятно мягким в своей большой толстовке с капюшоном; он работал психологом, но также занимался музыкой в свободное время и сыграл огромную роль в жизни Феликса. Они с Чанбином сразу поладили, что никого не удивило, но Хёнджин несмотря на то, что он преданный танцор, тоже заинтересовался, и Минхо… что ж, Минхо каким-то образом удалось улучить момент наедине с Чаном, и он собрал всё мужество, чтобы попросить о сеансе с ним.       Чан смотрел на него так, будто уже знал, о чём собирался говорить Минхо, и, так или иначе, Минхо чувствовал себя комфортно, он чувствовал, что может доверять старшему. Чан был первым человеком за пределами его семьи и круга лучших друзей, кто услышал историю Минхо, первым, кто увидел имя Джисона, потому что Минхо хотел показать ему, а не потому, что он недостаточно хорошо его скрыл. Он никогда не стыдился своего соулмейта, нет, но он по горло был сыт этой бесконечной чередой вопросов: «Когда он умер? Что ты чувствовал? Как ты сейчас? Ты всё ещё скучаешь по нему? Ты пробовал встречаться с другими людьми?».       К его удивлению, Чан только понимающе улыбнулся, ему и показал в ответ своё запястье — которое было… чистым. На нём не было написано никакого имени, и Чан даже не пытался этого скрыть, но, всё же, Минхо этого не заметил, пока рука Чана не оказалась прямо перед его глазами.       Вселенная действительно сломила Чана, и всё же, как Минхо узнал в тот день, он, вероятно, был самым сильным человеком во всём мире: растил своего младшего брата в чужой стране, помогал людям решать их проблемы, выслушивал всех с мягкой улыбкой на губах, бесплатно обнимал людей, если им было это нужно, создавал невероятную музыку о любви, но так и не узнал, какой была его идеальная любовь, но никогда не жаловался и не сдавался. То, что сломило Чана, одновременно сделало его сильнее: то, к чему Минхо стремился и в своей собственной жизни.       Чан стал другом, почти таким же близким Минхо, как Хёнджин и Чанбин, и со временем Минхо почти перестал скрывать имя Джисона на своём запястье, он почти принял свою судьбу и почти, почти отпустил Джисона. Он наконец свыкся с мыслью, что у него всё ещё может быть счастливая, значимая жизнь, наполненная приятными воспоминаниями и любовью — даже если это не та любовь, о которой Минхо мечтал всю свою жизнь. Теперь у него перед глазами был пример, который всегда улыбался, изо всех сил стараясь понять всех и быть понятым, живя полной жизнью несмотря на то, что он не был «полноценным» по общественным стандартам.       Минхо наконец понял, что ему не нужно соответствовать стандартам, чтобы иметь хорошую жизнь, и всё же… он всё ещё любил Джисона, мальчика, которого он так и не встретил, мальчика, которого навсегда запомнили ребёнком, у которого никогда не было шанса вырасти и иметь то, что было у Минхо.       Если бы Минхо знал что-нибудь о любви, то он любил Джисона — своей, особой и уникальной любовью, которую никто никогда бы не смог понять. Он любил Джисона так же сильно, как и своих друзей, а может быть, даже больше, но в возрасте двадцати двух лет он наконец смог признаться самому себе: он больше не мог позволять Джисону быть его якорем. Джисон, вероятно, тоже не хотел бы этого, и, почему-то, эта мысль никогда раньше не приходила в голову Минхо.       Но теперь это произошло.