Звёзды в твоих глазах (озаряют небо)

      Когда в полночь Чанбин возвращается домой, последнее, что он ожидает увидеть, это то, что на кухне до сих пор будет гореть свет, и более того, что вся квартира будет пахнуть ванилью и корицей, что может означать только одно, и это заставляет его мгновенно нахмуриться.       У Феликса снова стресс; и либо он настолько погрузился в свои мысли, что забыл о времени, либо целенаправленно игнорирует поздний час. В любом случае, эта мысль заставляет Чанбина вздохнуть, пока он быстро разувается и снимает кожаную куртку, которую явно не стоило надевать в такую холодную погоду. Он даже не пытается вести себя тихо, потому что знает, что Феликс в таком состоянии не заметит и слона на собственной кухне, не говоря уже о Чанбине.       Он замирает на мгновение, прежде чем войти на кухню, стараясь не напугать Феликса, который не ожидает, что он вернётся сегодня вечером домой. Они наконец нашли время для работы над своим новым альбомом, поэтому Чанбин должен был остаться в студии на два дня, но когда Джисон заснул, уткнувшись головой в клавиатуру, они решили закончить на этом и собраться на следующей неделе. Чан был достаточно добр, чтобы подвезти их обоих домой, несмотря на то, что сам был вымотан, но Феликс не читал сообщения, и теперь Чанбин понимает, почему.       Честно говоря, Чанбин чувствовал себя неуютно, беспокойно весь день, и это чувство не прошло даже когда Феликс заверил, что с ним всё в порядке, но Чанбин был настолько погружен в творческий процесс, что не обратил должного внимания на то, каким неискренним был голос Феликса по телефону. Вид Феликса, передвигающегося по кухне, словно на автопилоте, заставляет Чанбина сильно пожалеть об этом.       Он даже не замечает, как подходит к столу, где гордо возвышается целая куча кексов и булочек с корицей, готовых к отправке в духовку, пока Феликс буквально не врезается в него, вскрикивая от удивления. Его руки сжимают ткань розового фартука, пока он виновато улыбается Чанбину и отводит взгляд, внезапно заинтересовавшись изучением фотографий, висящих на их холодильнике, вместо того, чтобы посмотреть Чанбину в глаза.       — Эм, привет, — неловко начинает он низким и тихим голосом. — Извини, я не думал, что ты вернёшься так скоро, поэтому немного увлёкся выпечкой.       В любой другой ситуации Чанбин сказал бы, что приготовление тридцати кексов и дюжины булочек с корицей за ночь нельзя назвать «немного увлёкся», но сейчас он просто хмыкает и притягивает Феликса в объятия. Феликс так же крепко обнимает Чанбина в ответ, утыкаясь носом в изгиб шеи и вдыхая успокаивающий запах его одеколона. Они стоят так несколько минут, не обменявшись ни словом, просто наслаждаясь теплом друг друга.       — Как продвигается работа над альбомом? — Феликс пытается сохранять спокойствие, когда они отстраняются.       Чанбин принимает правила этой игры и помогает ему поставить всё в духовку, кратко рассказывая о том, над чем им удалось поработать. Он рассказывает Феликсу о невероятно высоких нотах, которых Джисон смог достичь впервые за время их работы, удивив их и себя в том числе, говорит, что они в основном работали над записью вокала и сведением того, что у них было, а затем также добавляет, что в какой-то момент Джисон внезапно ушёл из студии и вернулся через два часа с ярко-синими волосами и такой же яркой улыбкой на лице. Чанбин не уверен, что нашло на их друга, но после этого Джисон начал предлагать всё больше и больше креативных идей, поэтому он не мог жаловаться на то, что им пришлось ждать, пока тот был в парикмахерской.       — А потом Джисон заснул посреди записи вокала Чан-хёна, поэтому мы решили, что продолжать без него нет смысла, потому что нам все равно надо было записать несколько его партий. Чан-хён отвёз нас обоих, у нас даже не хватило духу разбудить Джисона, пока мы не остановились возле их дома. Я бы хотел увидеть реакцию Минхо-хёна на его новый цвет волос, но, думаю, он уже привык к импульсивным поступкам Джисона.       Феликс слушает это всё практически без интереса, всё ещё слишком погружённый в свои мысли, но Чанбин не возражает, потому что понимает, что Феликс сейчас не в том настроении. Он медленно обнимает Феликса за талию и целует в щёку, прежде чем сказать, как сильно он скучал по своему маленькому солнышку. Это заставляет Феликса слабо улыбнуться, когда он прикусывает нижнюю губу, явно думая о чём-то, и Чанбин снова чувствует, что мысли в его голове тяжёлые и опасные.       — Эй, малыш, — мягко зовёт он, заставляя Феликса наконец взглянуть на него. — Давай закончим с выпечкой, а потом ты расскажешь мне, что произошло. Хорошо?       — Ничего не случилось, — Феликс пытается возражать, но вздыхает, увидев, как Чанбин поднимает бровь, и признаёт своё поражение. — Просто… это глупо.       — Нет, Ликси, это не так, — поправляет его Чанбин. — Если что-то огорчает тебя, это важно.       — Но…       — Перестань слишком много думать, — мягко говорит Чанбин с ещё одним поцелуем, на этот раз оставленным на лбу Феликса. — И, пожалуйста, говори со мной, солнышко. Я хочу помочь.       Феликс просто кивает на это и начинает поспешно убирать беспорядок, созданный на кухне, в процессе роняя некоторые вещи на пол и делая всё ещё хуже. Сейчас Чанбин просто оставляет его в покое, хоть ему физически и больно видеть Феликса таким напряжённым и грустным из-за чего-то, что, скорее всего, изначально и не было такой большой проблемой или, может быть, вообще не было проблемой, пока мозг Феликса не создал её. За все те годы, что они вместе, подобное случалось много раз, но Чанбин всё ещё не может найти ключ, который мог бы помочь положить конец беспокойствам Феликса, унять его боль.       Феликс сам по себе — это маленькое солнышко, которое хочет быть вовлечённым в каждую малейшую деталь жизней своих друзей, пока они ему позволяют, но именно это иногда приводит к подобным моментам — когда он чувствует выгорание и начинает подвергать сомнению каждый свой шаг, каждое сказанное слово, каждое действие и слова, сказанные ему, всё. Чан сказал, что нет способа прекратить это полностью, потому что это то, через что время от времени проходят все люди, поэтому всё, что Чанбин может сейчас сделать, это предложить Феликсу всю свою любовь и тепло, надеясь, что это поможет, пусть даже немного.       Он рад быть сейчас дома, рад, что может хоть как-то отвлечь и утешить Феликса. Духовка звенит, напоминая им о булочках и кексах, но Феликс выглядит настолько дезориентированным, что Чанбину приходится сделать всё самому, и он даже не возмущается, когда обжигает один из пальцев по неосторожности. Чанбин знает, что Феликса сейчас не волнует еда, просто ему нужен был хоть какой-то способ снять стресс, поэтому он убирает всё и берёт Феликса за руку, ведя его в спальню. Годы проведения так называемых экстренных встреч на их общей с Минхо кухне показали ему, что такие разговоры на кухне не могут быть расслабляющими, а он хочет, чтобы Феликс почувствовал себя лучше, а не разволновался ещё больше.       Он понимает, что вести этот разговор в их спальне тоже не самое умное решение, потому что это должно быть место, где они могли бы отдохнуть, но их маленькая квартира не предоставляет им много вариантов. Сейчас, когда Минхо и Джисон стали жить вместе, Чан предложил поменяться квартирами, чтобы у них было больше пространства, но Феликс всё ещё не уверен в этом предложении, а Чанбин не настаивает, поэтому этой ночью пытается использовать то, что у них уже есть.       — Ты не обязан мне ничего рассказывать, если не хочешь, — говорит Чанбин в первую очередь, потому что не хочет, чтобы Феликс чувствовал давление. — Я вернусь через минуту, хорошо?       Вернувшись на кухню, он делает какао для Феликса и чашку чая для себя, прихватывая один из кексов — он не так уж голоден, но думает, что они могут разделить его вместе. Он находит Феликса сидящим на кровати и уставившимся на свои руки с тем же потерянным выражением лица, что и полчаса назад, когда Чанбин его только увидел. Он выглядит таким крошечным и так отчаянно цепляется за Чанбина, что Чанбину немедленно хочется сразиться со всем миром за то, что тот причинил боль его драгоценному соулмейту, просто чтобы вернуть его яркую и искреннюю улыбку.       Некоторое время они просто сидят в тишине. Чанбин понимает, что Феликс просто восстанавливает энергию и готовится к предстоящему разговору, поэтому тоже молчит. Чанбин массирует его плечи и нежно поглаживает спину, иногда замедляя движения, чтобы ещё раз ободряюще поцеловать Феликса в лоб.       — Ты был таким напряженным, солнышко, — шепчет Чанбин, когда наконец чувствует, что Феликс расслабляется под его прикосновениями. — Могу я что-то для тебя сделать?       — Я не хотел беспокоить тебя своими мыслями, — признаётся Феликс, его голос слегка приглушён тканью рубашки Чанбина. — Не тогда, когда ты так вдохновлён и взволнован работой.       — Ликси…       — Но это первый раз, когда вы собрались за последние несколько недель! — Феликс почти скулит.       Чанбин вздыхает: он понимает, откуда у Феликса такие добрые намерения, но также понимает, что он просто надумывает, причиняя себе боль этими мыслями.       — Феликс, послушай, ты помнишь, что всякий раз, когда у тебя трудности, даже самые маленькие, я это чувствую? Сегодня днём я позвонил, чтобы проведать тебя, потому что беспокоился и не мог понять, что могло бы послужить этому причиной, а потом вспомнил, каким усталым и грустным ты был в последние несколько дней, хоть и пытался этого не показывать. Дело в том, что, когда ты причиняешь себе боль, ты непреднамеренно причиняешь её и мне, но не потому, что это раздражает меня или что-то в этом роде, нет. Мне просто больно видеть, что иногда ты думаешь о себе так плохо, и что я ничего не могу сделать, чтобы помочь тебе, потому что ты не хочешь открываться. Ты знаешь, я не собираюсь осуждать или смеяться над твоими чувствами, я бы никогда так не поступил, поэтому, пожалуйста, позволь мне быть рядом.       Феликсу требуется несколько мгновений, чтобы ответить, но затем он говорит то, о чём Чанбин думал, но так боялся услышать от своего соулмейта.       — Я просто… Наверное, я думаю, что я недостаточно хорош, — медленно признаётся он, вздыхая, — как на работе, так и в наших отношениях. И я беспокоюсь. Я беспокоюсь о Хёнджине, беспокоюсь о Минхо-хёне, и о нас тоже.       Феликс заползает к нему на колени и утыкается носом в плечо Чанбина, явно не желая встречаться с ним лицом к лицу прямо сейчас. Чанбин может только догадываться, что его щёки, вероятно, горят от смущения, потому что Феликс ненавидит обсуждать свои волнения, всегда отмахиваясь от них как от несуществующих. Он снова обнимает Феликса за талию, возобновляя свои успокаивающие движения, чтобы помочь ему сохранить спокойствие.       — Ты приступил к этой работе только в прошлом месяце, — тихо говорит он. — Нервничать — это нормально, но я, честно говоря, думаю, что ты потрясающе справляешься. Несомненно, со временем ты станешь лучше, но это не значит, что ты недостаточно квалифицирован сейчас. Ликси, я понимаю, что такая страсть к тому, чем ты занимаешься, заставляет тебя хотеть быть совершенным, но это так не работает. В жизни так не бывает, совершенства не существует. Желание продолжать работу над собой — вот, что важно, и я вижу это в тебе.       — Возможно ты прав, — нерешительно соглашается Феликс, но Чанбин понимает, что это не то, что беспокоит его больше всего.       — И тебе не стоит слишком волноваться о Минхо-хёне, — продолжает он, оставляя самую важную часть на потом. — Джисон делает всё возможное, чтобы убедиться, что он не переутомляется.       В принципе, это не ложь, потому что Джисон действительно пытается это делать, но большую часть времени терпит неудачу, потому что он безумно занят в университете и работает с ними над музыкой, в результате чего они с Минхо почти не видятся в будние дни, поэтому Джисон редко ругает Минхо за то, что тот проводит слишком много времени в больнице. Чан с нежностью называет их «никогда не спящей» парой, но пока они остаются здоровыми (о чём заботится Минхо), нет необходимости нарушать их устоявшуюся систему. Это работает для них, только укрепляя их отношения, так что это определённо не то, о чём Феликс должен так сильно переживать.       — С Хёнджином тоже всё будет хорошо, — продолжает Чанбин, потому что единственным ответом Феликса было тихое мычание. — Я знаю, как сильно ты хочешь, чтобы он был счастлив, но сейчас он намного ближе к этому, чем несколько лет назад. У него есть мы, и у него есть Сынмин, и он прекрасно знает, что мы всегда будем с ним рядом, что бы ни случилось, поэтому сейчас нам нужно быть позитивными, нам нужно показать ему, что мы верим в то, что это лучшее решение.       В прошлом месяце Хёнджин наконец признался себе, что ему нужна терапия, что было огромным шагом вперёд с его стороны. Он несколько недель колебался, прежде чем поделиться этим со всеми, не уверенный, хочет ли он сохранить это в тайне или рассказать друзьям, но Чанбин помнит, как Феликс заплакал, услышав это, и понимает, почему он до сих пор не может перестать об этом думать. Однако это путь Хёнджина и всё, что они могут сделать, это поддерживать каждый его шаг, не переусердствуя, и это именно то, что Чанбин сейчас пытается объяснить.       — Да, я понимаю это… — бормочет Феликс ему в плечо. — Я просто надеюсь, что они смогут помочь ему, потому что он заслуживает быть счастливым и чувствовать себя свободным, а не запертым в клетке собственного разума.       — Время покажет, — со вздохом отвечает Чанбин, нежно ероша растрёпанные волосы Феликса. — Знаешь, ты тоже этого заслуживаешь. Ты не то, что говорит твой разум, ты всегда будешь моим прекрасным солнцем, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты сказал мне, что заставило тебя подумать, что ты… недостаточно хорош?       — Я не знаю.       Слышать это для Чанбина уже не ново: Феликсу часто бывает трудно дать название тому, что его беспокоит, поэтому он начинает задавать вопросы, чтобы помочь им обоим разобраться в сути проблемы. Этому он научился у Чана, который, вероятно, знает Феликса лучше, чем кто-либо другой в этом мире, и до сих пор это отлично работало.       — Это что-то, что я сделал? — осторожно спрашивает он, на что Феликс тут же качает головой. — Хорошо, тогда это что-то, что я сказал?       — Нет, не ты, — бормочет Феликс в ответ, — ты невероятен.       От этих слов щёки Чанбина розовеют, потому что сколько бы лет они ни провели вместе, такие комплименты всё равно заставляют его сердце трепетать. Осознание того, что это не он заставил Феликса чувствовать себя так, ощущается как гора с плеч: он бы никогда не простил себя, если бы причинил Ликсу такую боль.       — Давай попробуем понять, что заставило тебя так думать, хорошо? Это было чувство, мысль или действие? Или, может быть, всё сразу?       — Это были какие-то мысли, — Феликс перестаёт прятать лицо и наконец находит в себе смелость посмотреть на Чанбина, когда его глаза загораются осознанием. — Я понял! Это началось на прошлой неделе, когда мы с Хёнджином пошли в кафе, и он сказал мне, что чувствует себя виноватым из-за того, что Сынмину снятся кошмары каждый раз, когда ему тяжело.       Чанбин знает, что именно так проявляется их связь соулмейтов: в то время как Хёнджин постоянно чувствует тепло, которое никак не может объяснить, пока он рядом с Сынмином, тому начинают сниться кошмары, когда Хёнджин чувствует непреодолимую эмоциональную боль. У каждой пары соулмейтов связь разная, и некоторым требуются годы, чтобы понять, на что похожа именно их связь.       Сам Чанбин начинает беспокоиться всякий раз, когда Феликсу грозит малейшая опасность, и иногда ему кажется несправедливым то, что это срабатывает как в серьёзных ситуациях, так и в незначительных, таких как ночные кошмары или неудачное приземление во время репетиции новой хореографии, потому что это заставляет его нервничать одинаково, поскольку он не может сказать наверняка, пока не свяжется с Феликсом и не спросит у него лично об этом.       Тем не менее, он уже привык к этому, но Феликсу ещё предстоит выяснить, как это работает для него, и Чанбин догадывается, что это должно быть причиной того, что он настолько сильно нервничал, что начал печь в столь неподходящий час. Это, наряду со всеми остальными вещами, которые он упомянул несколько минут назад, должно быть, сыграло с ним злую шутку.       — Но я всё ещё не могу понять, в чём проявляется наша связь! — подтверждает его мысли Феликс, надув губы. — Мы вместе уже так много лет, столько всего произошло, но я никогда не замечал никаких связей, как бы ни старался! Что если со мной что-то не так?       Вместо того, чтобы сразу ответить, Чанбин осторожно поднимает его подбородок и наклоняется ближе, чтобы запечатлеть целомудренный поцелуй на губах Феликса, снова называя его своим солнышком, когда отстраняется. Они уже обсуждали это раньше, но Чанбин не был настолько глуп, чтобы поверить, что этого будет достаточно, чтобы положить конец всем беспокойствам Феликса. В прошлый раз, когда они говорили об этом, кто-то назвал их отношения прекрасным примером того, какой должна быть пара родственных душ (и, как бы они ни ненавидели эти глупые стандарты, всё, что они смогли тогда сделать, это улыбнуться и принять комплимент), а позже тем же вечером Феликс признался, что чувствовал себя неполноценным не будучи в состоянии осознать, как проявляется их связь.       Это даже ничего не меняет, только даёт вам лучшее понимание некоторых чувств, которые вы испытываете из-за своего соулмейта, но Феликс сильно зациклен на этом, для него это важно. Чанбин понимает, что Феликс не думает об этом целыми днями, но в такие моменты, как этот, когда он всем слишком перегружен, это только усиливает стресс.       — Посмотри на меня, Ликс, — тихо просит Чанбин. — С тобой всё в порядке, и я уверен, рано или поздно это придёт к тебе. Как ты сказал, мы вместе уже столько лет, и, как бы глупо это сейчас ни звучало, каждый день, проведённый с тобой, заставляет меня влюбляться в тебя ещё больше. Возможно, для некоторых людей это мало что значит, но для меня тот факт, что мы женаты, что мы семья, означает очень много, и ничего не сможет этого изменить, ты меня слышишь?       — Спасибо, — Феликс почти начинает мурлыкать, когда Чанбин с нежной улыбкой гладит его по голове. — Я должен был рассказать тебе раньше, но я… Я действительно не хотел взваливать это всё на тебя, пока ты так занят.       — Всё в порядке, малыш, — уверяет его Чанбин. — Но в следующий раз обязательно иди ко мне, хорошо? Я не хочу, чтобы ты грустил из-за того, что мы можем пройти вместе, я готов помочь тебе так же, как ты всегда помогаешь мне и другим. Даже если ты думаешь, что это глупо и не достойно обсуждения, рассказывай мне об этом, не скрывай своих чувств.       — Я постараюсь.       — Я люблю тебя, — шепчет Чанбин, наклоняясь, чтобы украсть ещё один быстрый поцелуй. — И я хочу, чтобы ты знал, что мне не нужны для этого никакие причины, моё сердце принадлежит тебе просто потому, что ты тот, кто ты есть. Знать, что ты доверяешь мне настолько, чтобы поделиться со мной своими волнениями, очень много значит, потому что я действительно хочу, чтобы ты был счастлив и чувствовал себя любимым.       Феликс краснеет от этого, заставляя Чанбина умилиться тому, как очаровательно он выглядит в этот момент, прежде чем наброситься на него с поцелуями и объятьями. Чанбин может сказать, просто взглянув на него, что Феликс чувствует себя намного легче теперь, когда он снял весь груз с плеч, и он так, так благодарен, что они отменили изначальные планы, и что он смог помочь Феликсу.       — У меня есть идея! — Феликс внезапно хлопает в ладоши. — Если Чанни-хён завтра свободен, как насчёт того, чтобы мы все собрались у него дома и выпили чаю с теми кексами, что я приготовил? Я уверен, что мы не съедим их все сами, но, может быть, Джисон нам поможет. Мы уже так давно не собирались.       Чанбин искренне смеётся, услышав это: конечно, Джисон известен тем, что очень любит сладкое.       — Это замечательный план, — соглашается он, награждая Феликса поцелуем в нос. — Я напишу в чат, а тебе следует выпить какао, пока оно ещё теплое, умыться и хорошенько выспаться.       — А ты? — слегка надув губы спрашивает Феликс.       — А я буду рядом с тобой, как и всегда.       — Хён! — он скулит, заставляя Чанбина смеяться.       — Что, это было лишнее?       — Я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю, солнышко, — Чанбин думает, что ему никогда не надоест это повторять.       И, когда он сцеловывает какао с губ Феликса, прежде чем отправить его в ванную, Чанбин точно знает, какую песню он напишет следующей.