В увядшей памяти нарциссов.

Треск.

      Он молчит, пристально глядя на дрожащие руки, полные алой крови; она длинными нитями стекала по тонким пальцам, что некогда силой сжимали горящие болью крупные осколки серебряного зеркала. Давящее чувство ненависти смешивается с презрительным ощущением вины и жалости к себе, ко всему, что он когда-либо видел в этом поганом мире. Смешивается, давит, сжимает горло, перекрывая любой доступ к кислороду, комком застревает в сжатой от немого крика глотке, выталкивает жгучие слёзы, разъедающие опухшие веки, багровые щёки и влажные ресницы. А юноша молчит, не сопротивляется грязному трепету в сердце, лишь прожигая взглядом собственные ладони, ярко ощущая томительную тяжесть, что жестоко теснила дрожащую грудную клетку.       Не отвлекает даже скрип открывающейся покарябанной двери позади, откуда робко выглядывает чей-то силуэт, что кинул судорожный взгляд в сторону разбитых осколков у стены. Таких же разбитых и растоптанных, как сердце виновника их трещин. В комнате повисла мёртвая тишина.

***

20/7/2008

      Румяные пальчики ловко скользнули сквозь колючую жёлтую травку, резво хватая малюсенькую розовую ягодку, крайне мягко, дабы не раздавить ненароком пойманую «добычу». Мюррей победно улыбнулся, отрывая вкуснятину от зелёной шляпки, и тут же закидывая её в ротик. Середина лета, самые жаркие и «вкусные» деньки, особенно для молодёжи, в чьих силах в такую ясную погоду громко резвиться на улице и купаться в ласковых лучиках июльского солнца. Адам любит лето ровно так же, как и остальные четверо ребят. Никакой изматывающей учёбы, никаких надоедливых родителей, только они, улица, бессонные ночи и… — Адам! — слышится голос за спиной, и парень оборачивается к дороге, встаёт с колен и стряхивает с потёртых чёрных джинсов всю зелёную грязь и пыль, которую он успел собрать пока охотился в траве за несчастной земляникой. — Бегу, — сходит с места Мюррей, в спешке подбегая к недовольному Маршаллу, что ожидает его на широкой тропе уже минуты две.       Завидев юношу впереди, Джона складывает на груди руки и немного смыкает брови в хмурой интонации. Он чётко даёт понять Адаму, что крайне недоволен его задержкой на одном месте. Конечно, на улице такая жара, а им идти не пойми сколько, так Адам ещё и задерживается где-то! Недоволен был бы каждый, даже такой беззаботный ребёнок как Джона. — Не знал, что тут растёт земляника, — старается совершенно спокойно ответить Мюррей, сразу же грубея в лице и убирая руки в карманы серой толстовки. Ему явно неловко, и Джона видит это, он знает Адама наизусть, а все его привычки и выходки он уже выучил как дважды два. Но разве это послужит причиной не подстебать бедняжку в очередной раз? — Она везде растёт, ты плохо ищешь её. И отговорки тоже. Хитклиффы нас уже заждались, наверное, — фырчит Маршалл, хватая за локоть собеседника, тем самым ведя его за собой следом. — Я иду, не надо трогать меня, — он аккуратно вырвал собственный рукав из ладони Джоны, невольно насупив носик. Адам быстро нагнал Маршалла, оставшись на одном уровне с ним, а после он поднял взгляд на небольшие домики вдоль дороги. К ней и выходила лесная тропинка, по которой мирно шагала парочка.       Небольшой белый домик стоял где-то пятым по счёту с заворота на улицу. Здесь кругом, на самом-то деле, глуховато, магазин находится не так уж и близко, а бóльшую часть пространства занимают деревья и небольшие рощи, мелколесья. Через один такой подлесок, по широкой дорожке, и двигались Адам с Джоной, направляя шаг к заветному домику. Марк сказал, что их родители уехали до самой ночи, а значит, у них всех есть куча свободного времени, которое они, скорее всего, потратят на безделье, смех и громкую музыку, что будет изо всех сил выводить соседей из себя и мучать их несчастные уши. Впрочем, всё как они и любят. Шумиха, газировки, чипсы, фильмы, может, ещё что-то придумают. Всё, как Мюррей с Маршаллом и задумывают. Да и остальные, впрочем-то, не особо будут против, главное, не переборщить и не сделать чего-то чересчур рискового.       Раздаются три стука в деревянную дверь, прежде чем её откроет Хитклифф старший с широкой улыбкой на лице. Парень мягко растягивает пухлые губки при виде долгожданных друзей и отходит в сторону, подальше от входной двери, позволяя новоприбывшим зайти внутрь небольшого, но вполне уютного домика. В ушки ударяет негромкая музыка с кухни. Наверное, помимо Марка и его сестры, в помещении есть кто-то ещё. Адам с Джоной, кажется, припозднились чуток. — Мы вовремя? — Мюррей прошёл за Маршаллом в узкий коридорчик, остановился у тумбы, хватаясь за неё пальцами, и прижался к ней поясницей, позволяя Хитклиффу протянуться к ручке двери и защёлкнуть замок на пару оборотов. — Вполне, — ответил Марк, отходя от двери. — Но Цезарь вас опередил, — фырчит в лёгкой усмешке Хитклифф, правя шаг в сторону звонкой кухни. — Опять, — разочарованно тянет Джона, явно наигрывая тоску, и спешит за ребятами, что вот-вот скрылись за поворотом коридора. — Цезарь прямо скорострел. К Сарочке так спешит? — Конечно, — вдруг подаёт тихий отклик бархатистый голосок Цезаря. Это был чёткий сарказм, который Хитклифф, сидящая напротив Торреса за столом, явно не оценила. А может, Сара так сурова не из-за его слов вовсе?       Стоило парням прошагать вглубь кухни и наткнуться взглядом на парочку за столом, как их зрак привлекли разбросанные по столу игральные карты. Торрес молчал, прикладывая единственные две карты в руке к своим тонким губам и пристально лицезрел пассивную бурю на душе Сары напротив. Девушка угрюмо разглядывала небольшую пачку из пяти-шести карт в своих ладонях. Её светлые длинные волосы сейчас были особенно потрёпаны, наверное, она слишком много нервничала сегодня. Впрочем, причина её нервов более чем ясна; Хитклифф сдаётся, перестаёт гадать над тем, как бы подловить Торреса и кладёт на стол одну из карт. Но не проходит и секунды, Цезарь тотчас же накрывает её картой на двое больше, отчего Сара по-лисьи щурит очи, зло кидая остервенелый взор в сторону парня, который совершенно спокойно окинул карты на столе умиротворенным и скучающим взглядом.       Торрес лишь досадно вздыхает, разглядывая последнюю карту в своей ладони. И снова он выигрывает, лениво откидывая козырь на стол, поближе к Саре. Та вымалчивает недолгий момент, гневно прожигая взглядом кинутую ей карту. Виснет тишина даже со стороны парней, наблюдающих за этой драматической сценой, но молчание прерывает вскочившая Хитклифф и откинувшая от себя на стол последние личные карты. — Да что ж такое! — вскрикивает та и нервно поглядывает на совершенно невинного Торреса напротив неё. — Ты жульничал! — Нет? — неуверенно отвечает ей юноша, протирая ладони друг о друга и поднимаясь с места. — Я просто люблю эту игру и умею в неё играть. — Я тоже умею. Но ты всё равно выигрываешь! — Все умеют следовать правилам, Сара. Но не все умеют играть, — Цезарь слегка клонится через стол к девчушке и сочувственно ерошит её задёрганые волосы. Та лишь жмурится, обиженно надувая покрасневшие щеки. — Не переживай, я научу и тебя. Позже. — И победу в этом матче, как все и думали, одерживает Цезарь Торре-ес! — наигранно-грубым голосом кличет Маршалл, подражая комментатору спортивных игр. — Джона, — Адам недовольно покосился в его сторону, наконец отходя от двери и присаживаясь за небольшой стол, с которого Хитклифф молчаливо начала убирать карты. — Что? За ними прикольно наблюдать, — хихикает Маршалл, потрепав волосы безразлично жующего печенье Цезаря, с которым пришлось присесть рядом. — Хей, не расстраивайся, — поддерживает сестру Марк, хлопая её по плечу и параллельно ставя на стол глубокую тарелку. — Я в порядке, — она перестаёт хмуриться, и её черты лица немного смягчаются в дружелюбной лёгкой ухмылке. — Цез молодец, но однажды я смогу его обыграть! — Обязательно, — подхватывает Торрес без единой мысли или желания обидеть их маленькую подругу. По крайней мере, для Цезаря она точно маленькая. — Конечно. Но давайте пока не будем об этом, — Мюррей отвлекает их от диалога, доставая из рюкзака Джоны пару пачек чипсов с крабовым вкусом. Он быстро, с громким шуршанием, открывает их и тут же высыпает содержимое в миску, принесенную Марком. — Опять краб? — Хитклифф слегка хмурит брови и скрещивает руки на груди, присаживаясь между Адамом и сестрой за столик. — Чем тебя краб не устроил, эй! — взбушевался Джона, уже вот-вот собираясь начать глупый ребяческий скандал, но Мюррей плавно успокаивает разрастающуюся грозу лёгкой хваткой тёплых пальцев за румянную щеку Маршалла. — Тише, — кротко и небойко утешает того Адам, вскоре пуская багровую щёчку парня. Джона же, в свою очередь, молчал, в ступоре глядя на любимую ладонь.       Для него подобные действия со стороны Мюррея всегда будут чем-то невообразимо восхитительным, чем-то столь недосягаемым, но таким близким и родным, это словно наилучшее успокоительное, действующее на него моментально, будто доза валерьяны. И Адам знает это. Знает, насколько Маршалл его любит и тает при любом нежном касании с его стороны. Почему бы и не побаловаться? В конце концов, для остальных их отношения уже подавно не остаются в тайне, они открыто признались ещё полгода назад. А значит, ждать осуждений не нужно. Они уже не маленькие. — Вы закончили? — Марк отлил немного шипящей газировки в свой стакан. — Джона-а… — Мюррей безнадёжно выдохнул, помахав ладонью перед глазами Маршалла. Только спустя пару секунд он наконец-то проморгался, и его взгляд прояснился. Джона беспокойно посмотрел на Адама, но тут же погрубел в лице, хмуро сдвигая брови к переносице. — Не делай так! Больно. — Как скажешь, — Мюррей лишь непринуждённо пожал плечами, выкрав из миски пару солёных чипсов.       И так пролетит весь день, они даже этого не заметят. Соседи свыклись с постоянной шумихой каждые выходные в небольшом беленьком доме, из окон которого будут видны резвые силуэты веселящихся подростков. Их крики будет хорошо слышно даже на соседней улице, и плевать, что на утро мамочка-соседка будет кричать на родителей Хитклиффов, мол, те плохо следят за детьми. Прольётся очередной стакан какого-то напитка, в кого-то кинут чипсами, Адам прокатит Сару или Цезаря на спине, споткнувшись пару раз о ногу ехидного Маршалла. Разрисуют рубашку Марка, за что тот получит от матери, будут глупо кривляться на камеру старенького фотоаппарата, а потом звонко смеяться с получившихся фотографий, тыкая пальцами на забавные лица друг друга. Им просто будет весело, им будет плевать на недовольных соседей, Торрес обещал отдуваться за них, как самый старший, аргументируя их несносное поведение тем, что до одиннадцати вечера можно шуметь, сколько они захотят. Они же дети, они хотят веселья. Хотят почувствовать себя свободными, освобождёнными от повседневной утомительной рутины, полной криков и ругательств со стороны не менее скучных родителей. Обыденность, заполненная супружескими скандалами Хитклиффов или вечной занятостью Маршаллов, что, кажется, вовсе забыли, что у них есть сын. Обычаи, похожие на простое рабское следование заведенному шаблону. Дети так ненавидят подчиняться, их хрупкая психика не выдержит жестокости взрослых проблем, а их свободные души требуют невинной и такой чистой любви. Они жаждут эмоций; ярких и незабываемых эмоций, которые можно получить от шуточной драки с лучшим другом, глотка приторно-сладкой газировки и плесканий в ледяной воде, которой только что облили шокированного Марка. Правда, Джона не знал, что ему прилетит взаимно, и это перерастёт в очередную безделушную забаву, вследствие которой мокрыми окажутся все. Нужно не забыть ещё после этого обсыпать всех какими-то крошками или перьями из-под подушки! Вот, что им нужно для счастливой и насыщенной юности.

Им, но не всем.

      Музыка стучит в голове, отшатываясь ритмичным битом в пульсирующем сердце. Говорят, наше сердце бьётся в ритм музыке, которую мы слушаем. Правда ли это? Чёрт его знает. Цезарю сейчас явно не до этого. Он еле как приводит себя в порядок, отряхивая влажные волосы, небрежно ероша непослушные кудри, спадающие на лицо чёрными змейками. — Ну и ну… — шепчет сам себе юноша, открывая дверь на балкон и заходя в прохладное тесное помещение. Сразу становится тихо. Громозвучная попса уже не избивает перепонки, она становится приглушенной. На балконе спокойно. Но стоило Торресу обернуться к окнам, как он остолбенел, когда наткнулся взглядом на стоящего у края Адама, что мирно рассматривал темнеющий кровавый закат, широко распахнув белые окна. Цезарь молчит некоторое время, явно не ожидав, что тут будет ещё кто-то. Как он вообще его не заметил? Ладно, неважно. — Ты чего тут? — подаёт он первым голос, подходя к Мюррею ближе.       Адам повернул голову в сторону звука, а заметив парня, он вежливо отошёл в сторону, позволяя тому встать рядом. — Тут спокойно. Я уже набесился. А ты? — Идентично, — фырчит Торрес, останавливаясь рядом с Мюрреем и облокачиваясь на своеобразный подоконник. — Голова уже трещит. — У меня таблетка есть. — Не нужно. — Как хочешь, — Адам пожал плечами, устремив взгляд вдаль, на такие же небольшие домики, над которыми горел яркий огонь. Огромный и красный шар, приятно ласкающий глаз на фоне вишнёвой небесной пелены. — Сегодня закат красивый. — Только сегодня? — Цезарь окинул взглядом краснеющий закат, но, не найдя в нём ничего цепляющего, вскоре он опустил зрак вниз, на небольшие клумбы на участке Хитклиффов. — Вчера он не был таким красивым. А может, я просто не обращал внимания на него вчера, потому что думал о проблемах? Видишь, как много мы упускаем, когда думаем не о том, что действительно важно, — Адам переводит взгляд на старшего, но заметив, как тот пристально рассматривает что-то внизу, он попытался взглянуть на то же, что и он. — На что ты смотришь? — Гляди, — Цезарь лег на подоконник грудью, спуская руку в воздух и указывая пальцем на небольшой круг, внутри которого росли белые невысокие цветы. — Красивые. — Нарциссы? — У меня аллергия на них. Но мне они нравятся. — Невзаимная любовь? — парни тихо посмеялись. — Типа того… — Торрес выпрямился, отводя взгляд в сторону прячущегося солнца. Всё такое же скучное. И что Адам нашёл в нём такого? Хотя, наверное, Мюррей думает то же самое про Цезаря и цветы. Они смотрят в разные стороны, но сути это не меняет; что один глядит вверх и видит прекрасное, что второй глядит вниз и тоже видит прекрасное. Разность только в том, насколько это «прекрасное» существенно; Адам не сможет никогда дотянуться до солнца, но ему просто нравится смотреть на него. Цезарю его не понять. Как можно любить то, что нельзя достать? Другое дело — цветочки. Он просто не хочет признавать, что такую же недосягаемую любовь ему никогда, в отличии от Мюррея, не достать. Он не чувствует любви ни к кому, и никто не испытывает любви к нему, но Цезарь искренне хотел бы ощутить это чувство. Он завидует Адаму и Джоне. — А знаешь, — снова отвлекает от мыслей Адам. — Нарциссы — это цветы весны. А ещё они означают гордыню и смерть в юности. — Смерть в юности? — Торрес перевёл взгляд на младшего. — Ага. Не помню, где вычитал. Но, вроде, так говорят из-за того, что они очень быстро вянут. Прикольно, да? — Глупо… Но прикольно, — Цезарь тихо хмыкнул и слегка припустил веки, рассматривая заветную небольшую клумбу нарциссов. — Бро, ты выглядишь подавленно… — юноша сочувственно сдвинул брови к переносице. — Я? — сразу оживился Торрес и покосился в сторону Адама. — Нет. Я всегда так выгляжу. — Нет, сегодня ты особенно грустный. — Я устал просто. Они так шумят. — Будь ты уставшим, ты бы ушёл, но ты ещё здесь. Сегодня ты был особенно громким. — Ну и что? Это же хорошо, мне весело. — Люди с тоской на душе — самые яркие люди в компании. — Неправда, что за стереотип? И вообще, почему ты стал говорить так, будто учишь меня жизни? — насупился Цезарь. Кажется, он начинает немножко злиться. — Ничего такого, — Адам тихо фыркнул, слегка отвернувшись. — Может, Марка позвать? Он явно знает тебя лучше всех. — Нет, — резко отрезал Торрес, и оба замолкли. Повисла недолгая тишина. — В смысле… — Всё ясно, — догадался Мюррей, отстранившись от подоконника. — Вы в ссоре? Нет, вы хорошо общались сегодня… Ты влюбился. — Что? — Цезарь обернулся к Адаму полностью, грозно поставив кулачки на бока. — Не неси бред, Адам. Раздражаешь. — Нет? — Мюррей непонимающе похлопал глазками и задумчиво отвёл взгляд. — Хм… Врёшь, — он кинул спокойный зрак на юношу. — Когда ты врёшь, у тебя бровь левая дёргается. — Что… — Цезарь положил ладонь на свой лоб. Адам тихо посмеялся. — Да прекрати ты. — Ладно, ладно, — Мюррей закрыл окна балкона. — Извини, что затронул эту тему.       Торрес молчаливо рассматривал Адама, ничего не говоря, пока тот не закрыл окна полностью. Отвлекшись на хлопок оконных рам, Цезарь тихо пробубнил что-то себе под нос и отвернулся к двери, за которой всё ещё шумела музыка, но уже не такая громкая, она не давила на уши так, как давила некоторое время назад. Наверное, ребята сами уже выдохлись. Торрес поднял взор на стекло в двери, попытавшись рассмотреть комнату внутри, но увидев лишь своё отражение и яркий свет захода позади, он бросил попытки и дернул ручку двери, открывая её вовнутрь зала. — Хей, Цез.       Торрес остановился в пороге, услышав голос Адама позади. Юноша обернулся обратно к балкону, встретившись взглядом с несколько обеспокоенным Мюрреем, что нервно убрал руки в карманы, отводя мягкий и неловкий взгляд в сторону. — Ты это… Обращайся, если что, ладно? Мы всегда поможем.       Вновь наступила нежданная тишина со стороны обоих парней, но стоило Цезарю слегка улыбнуться, как всё напряжение в воздухе плавно испарилось. — Конечно. Спасибо, Адам.

***

Белые стены палаты так давят на мозг.