В увядшей памяти нарциссов.

— Что ты думаешь на счёт этого всего? — Торрес безэмоционально осматривает бездну тёмного пространства над головой.       Силуэт молчит, пристально оглядывая нарисованным глазом на бумаге, что слегка развивалась на его лице от лёгкого ветерка, юношу на полу. — Не молчи… — он тяжело вздыхает, а после отворачивается, перекладываясь на бок. — Что это всё значит? Я мало, что вспомнил за время пребывания в этой больнице. Марк, Джона, Сара… И кто-то ещё… Кого-то я забыл. Кого-то очень важного… — Цезарь затихает на несколько секунд, но далее следует тяжёлый вздох. — Хотя… Нет. Вряд ли он был мне настолько важен, раз я забыл его. Но кто это? — парень глядит на фигуру, стоящую рядом с ним. Однако… Она всё равно молчит. — Ты меня пугаешь, — грустно трепещет Торрес, отводя взгляд в пол. Эта тишина определённо сведёт его с ума, несмотря на то, что это просто сон; гулкий и глубокий пустозвонный сон. А у фигуры нет ответов на вопросы Цезаря.

***

5/8/2015

      Борясь с жжением в глазах, юноша всё же, через силу, поднимает веки. В палате темно, за окнами, плотно закрытыми бурыми шторами, ничерта не видно. Наверное, утро ещё не спустилось на маленький город. Спину ужасно ломит, а по голове словно стучит сотня чугунных молотков, самых тяжёлых на свете. Торрес трёт лоб, приподнимаясь на вялых руках. Лёгкий ветерок из-под двери палаты неприятно щекочет почти голые ноги, только что спустившиеся на пол. — Господи… — тихо ругается тот, разлепляя влажные ресницы, с которых тотчас же скатилась проснувшаяся слеза. Ноги еле сдерживают вялое тело, которое изо всех сил пыталось сказать парню, что им, наверное, стоило бы прилечь, но Торрес благополучно игнорировал эти просьбы, стремительно прошагав к белой тумбе. На её поверхность с резким шорохом падает потрёпанная небольшим промежутком времени ладонь, согнутый локоть дрожит, сдерживая на себе вес всего туловища, что резко свалился на несчастную руку. Перед глазами плывёт вся размытая картинка. Разум тупил ещё некоторое время, отчего голос подал уставшую нотку сдавленного мычания, но вдруг Цезарь затих, стоило его ушам уловить какой-то еле разборчивый шум по ту сторону двери.       Дверь палаты всегда имела беловатый оттенок, когда Торрес только проснулся, несколько дней назад, она казалась ему белоснежно чистой и идеально гладкой, но сейчас, почему-то, она выглядела серовато-жёлтой, и во многих местах кора краски, нанесённой на неё, была содрана будто ногтями или чем-то тонким и острым, словно лезвие. Юноша затих, осматривая поверхность двери, но далее отшатнулся, когда за ней раздался ещё один шорох. Чей-то невысокий силуэт мелькнул в окошках, так быстро и медленно одновременно, а затем вильнул за раму, в очень странном темпе шумя ботинками по кафельным плитам на полу.       Цезарь хранит тишину, следя за тенью. Наверное, кто-то из врачей или медбратьев, но почему он не остановился и даже не заглянул в палату, как это обычно делают? Вроде не спешил никуда… Да какая разница? Зачем он вообще встал? — Куда ты идёшь? — вдруг доносится знакомый голос позади, заставляющий Торреса, что уже тянулся к ручке двери, остановиться. Хитклифф молчал, пристально вглядываясь мёртвым зраком в спину Цезаря, что косился на силуэт Марка из-за плеча. Между парнями повисло напряжённое молчание. Хотя, наверное, только для Цезаря оно было неловким, учитывая всё то, что он знает. — Там опасно. Давай останемся здесь, вдвоём? Ты же так этого хотел, милый, не уходи от меня снова. Не оставляй одного опять, — внезапно на его молодом лице расцветает до боли и ужаса нежная улыбка, что вызывала у Торрес только волнение и некую ярость. Его веко нервно содрогнулось от таких наглых слов, а потому он молча распахнул дверь, выйдя прочь из мерзкого помещения, слыша лишь отрывок своего имени позади. Цезарь захлопнул дверь в палату, прижавшись к ней спиной. — Это просто галлюцинация… Марка нет… Всё хорошо… — успокаивая свой рассудок, прошептал Цезарь, опуская тяжёлые веки и стараясь не сосредотачиваться на дрожи в ногах. — Это не настоящий Марк… — он опускает взгляд в пол, затихая. Эти слова были сказаны с целью утешить самого себя, но… Почему они так больно отдались где-то в груди?       Ночью пустая больница кажется очень грустной. Её белёсые стены чудятся пепельными и измученными, от непривычной тишины в душе селится очень странное чувство, словно это некое лиминальное пространство, окутанное тайнами и мраком, чем-то таким нехорошим, что влекло за собой своей неизведанностью. Полы были вымыты идеально после отбоя, уборщицы хорошо постарались, как жаль, что вышедшему Торресу вдруг придётся немножко запачкать их… А чем? Белыми носочками? Он даже не нашёл своих тапочек, разум абсолютно не улавливает ни единой волны чего-то логичного и адекватного. Что же происходит в его голове? Пустыня. Пустыня из мыслей, по которым изредка прокатывается перекати-поле в виде тревог и ощущения, что он что-то потерял и должен срочно найти. И это срочно — прямо сейчас, в два часа ночи, когда все пациенты и медсёстры на дежурстве рассматривают чудесные сны и отвратные кошмары.

Что-то коснулось бокового зрения. Цезарь глядит вправо, куда ранее ушла неизвестная фигура за оконным стеклом двери.

      В полумраке коридора, единственным источником света которого являлся лунный свет окна в самом его конце, остановился силуэт; неясно, куда именно глядел неизвестный, но Торрес ощутил этот пристальный зрак на своих щеках, из-за чего тело пробила лёгкая противная дрожь. — Извините?       Медбрат бы давно отругал его за гуляния по коридорам ночью или поинтересовался, куда бредёт этот безумец, но в ответ Цезарю послышалось лишь напряжённое молчание. Его тяжело было рассмотреть из-за мутности в глазах и темноты по всему зданию, но чёткую форму волнистых коротких волос Торрес разглядел. Может, это кто-то из пациентов?       Манит. Незнакомец поднимает руку в кулаке, выпрямляет пальчик и маняще сгибает его несколько раз, этот жест отчётливо видно на свету из окна. Цезарь молчит, сглатывая от растерянности. Может, это снова глюк? Может, это Марк, которого он не приметил? Нет, вряд ли. Но, пожалуй, рискнуть стоит. Особенно он это понимает, когда личность резко дёргается с места, скрываясь в одном из кабинетов. — Подожди… — юноша провожает его беглым взглядом, а затем срывается с места, пробегая носочками через весь коридор, отчего по помещению слабо слышался мягкий и очень тихий топот по кафелю. Скорее, даже не топот, а… Топоточек? Топотушка? Топушки? Неважно. — Хей… — Торрес подбегает к двери, в которую зашла личность, поскользнувшись на гладкой поверхности во время остановки, но к счастью, не упав. Фигура вот-вот скрылась за углом, это была дверь, ведущая на лестницу. Цезарь в быстром темпе начал дёргать дверь за пластиковую ручку, но та не поддавалась. И как он вышел? Ах, да, галлюцинация… Но ведь это может помочь ему. Нужно как-то выбраться отсюда, но для этого нужен ключ.

***

      Глубокий сон отталкивал Маршалла уже пятый час. На часах ровно два часа и восемь минут, отбой во всей больнице, но он опять засиживается в своём кабинете, думая о нём.       Парень тяжело вздыхает, откладывая очки на стол, всё равно они не помогают его ослабшему за эти года зрению. Они не дают ему разглядеть чёткую картинку, не дают увидеть самого главного. Нет… Джона сам увидел это «главное». Но в нужный ли момент? Лишь после того, как он ушёл Маршаллу удалось открыть глаза, прозреть, увидеть этот мир. Но это было временно. Затем его глаза насильно закрыла тяжесть прошлого, грубо ударила в затылок, заставив потерять равновесие и впасть в грязь лицом, запачкать себе глаза тоской по былым дням, когда… Когда они вдвоём были счастливы. В памяти сохранился момент его ухода. Его мёртвый взгляд, так пристально прожигающий душу Джоны, ослабшие веки и уставшая мимика бледного лица. Он ушёл так медленно и болезненно, оставляя на сердце Маршалла огромный порез, который зашить он уже больше никогда не сможет. — Я не виню тебя, — в пустоту шепчет он, закрывая лицо руками и начиная протирать его вспотевшими от работы ладонями. Его мальчик… Его так сильно обидели. Его душу терзали черти, унижали, втаптывали в землю, а он продолжал держать Маршалла за руку и улыбаться этим идиотам в лицо, так нагло и хитро, словно язва отвечая им своей ухмылкой: «Да, он всё ещё мой, завидуйте», а что делал Джона? А ничего. Он мог лишь подарить ему слова, а затем насильно запереть в квартире. Нагло врать ему о том, что всё хорошо и их не тронут. А Адам верил поначалу, как идиот, но потом ему надоело, само собой. Он вольная птица, ему хотелось узнать, что же происходит, но наплевал на страх Маршалла, ушёл. Так медленно и болезненно ушёл…       Джона нервно кряхтит, зажмуривая глаза и слегка сжимая переносицу между пальцами. Воспоминания бьют в самую душу. Это из-за них он не пошёл домой. Воспоминания о том, как им было тепло в самые морозные дни, как они грели друг друга смехом и уютными словами, как его солнышко Мюррей в пуховой куртке прижимался к тёплому пальто Маршалла, смеясь от неловкости ситуации в которую они попали; пропавший без вести автобус, холодная метель и отсутствие хоть единого источника тепла, их грела только их любовь. Джона давал щелбаны дрожащему Адаму и кричал на него за его ироничность, хотя обычно у них было наоборот, но в тот день Маршалл был очень зол, однако смех Адама, такой судорожный и волнительный, перебивающийся постукиванием зубов друг о друга от холода, очень успокаивал и даже доставлял в некой степени удовольствие.

Как жаль, что в один день это всё рухнуло. Разбилось вдребезги.

      Маршалл немного вздрагивает, оборачиваясь к двери, за которой только что послышался шум.

***

      Выкрасть ключи с поста было не так уж и тяжело. Торрес тихо ходит, он так и не нашёл тапочки, что одиноко валялись в его палате, под кроватью. Не привлекая к себе лишнего внимания, он тихонечко прошагал через сестринскую и быстренько проскользнул к дверям на выход. Ключ легко протиснулся внутрь. Раз щелчок, второй… Юноша старался действовать максимально тихо, и у него получалось. Раздался третий щелчок, и парниша потянул на себя дверь, что с лёгкостью поддалась ему навстречу, открыв вид на тёмную лестницу.       Торрес аккуратно вышел на лестничную площадку, тихо закрывая за собой дверцу. Он обернулся к лестнице, ведущей вниз, приметив взглядом краешек человеческих очертаний. Цезарь даже немного дрогнул от жуткости данного зрелища, ну само собой, тень во мраке лестницы… Бр-р-р, не каждый захочет видеть такое. Но… Он ждал? Он серьёзно всё это время дожидался Цезаря здесь, на лестнице? — И как ты прошёл? — словно не выжидая ответа, знает же, что не получит его, Торрес подходит к лестнице чуть ближе в попытке рассмотреть хоть единое цветное и светлое отражение загадочной личности, что при виде Цезаря отвернулась от него, направляясь вниз, на нижний этаж. Цезарь глупый и доверчивый, каким бы взрослым не было его тело, он всё ещё ребёнок, ничего не понимающий о том, что происходит вокруг. — Куда мы идём? — шепчет тот, нервно осматриваясь по сторонам. Синеватые стены вокруг не вызывают доверия, особенно их царапины. Точно такие же, как на двери в палате Торреса. — Это ты их оставил? — но ответа не последовало. Ожидаемо. Цезарь отрывает взгляд от раненных стен, устремляя взор вперёд, на темноту лестницы, ведущей вниз.       Пусто. Впереди него лишь пустота и мрак бесконечной лестницы. Торрес останавливается на одной из холодных ступеней, внимательно и потерянно выглядывая хоть что-то впереди. Темно. Лестница идёт вниз уже слишком долго. — Эй? — немного повышает голос тот в надежде, что эта загадочная личность отзовётся или покажется ему, но в ответ тишина. В этот раз тишина не кажется напряжённой; она жуткая и давящая. В грудь врезается лёгкая дрожь от накатившей паники. Цезарь взялся за перила, поспешно двигаясь дальше, вниз, а лестница всё шла и шла… Шла и шла… И шла… И шла… И шла… И шла… И шла… И шла… И шла… Ниже… Ниже… И ниже… И всё темнее… Темнее… Темнее… И тем…       Цезарь глухо взвизгнул, когда споткнулся обо что-то на одной из ступенек. Он вовремя удержался за поручень, плотно прижавшись к ним животом и отшагнув на ступень выше. Удержав равновесие и спокойное дыхание, Торрес выпрямился, опуская взгляд себе под ноги. Это было что-то мягкое и большое, но в темноте тяжело рассмотреть, что это именно, а потому он присел на корточки, очень неуверенно потянувшись к предмету ладонью. Юноша судорожно прижался пальцами к мягкой поверхности, дрогнув пару раз он неизвестности. Ткань… Он щупал ладонями это что-то, стараясь сильно не давить, мало ли это что-то хрупкое, но в один момент замер, когда вдруг ощутил под пальцами чей-то нос, а затем щёки и глаза, почувствовав на них что-то вязкое и мокрое.

***

      Джона выбежал на лестничную площадку, подняв взгляд вверх, на высшие этажи, откуда сей же час раздался испуганный крик. Главврач пролетел несколько лестничных пролётов, прежде чем наткнулся на забитого в уголок ступеней Цезаря, что нервно вжимался в комочек, держась за волнистые волосы и слегка сдавливая их в своих пальцах, словно намереваясь вот-вот выдрать их с корнями. Напуганный парнишка жался к холодной стене, что-то активно шепча себе под нос; совсем с ума сошёл? — Эй, — Маршалл в спешке подлетел к Торресу, не став хватать его за руки. Он лишь присел перед ним, слегка коснувшись пальцами его тонкой руки, что дёргала несчастные патлы. — Цезарь! Ты слышишь меня?       Торрес дёргается как ошпаренный, но прояснившийся взгляд на Джону поднимает, затихая. Между ними виснет слабое молчание, как вдруг Цезарь хватается за плечи Маршалла, чуть не роняя его со ступенек. — Ну чего ты? — удерживаясь рукой за перила, он приобнимает пациента взаимно, слегка прижимая бедолагу к своей груди. — Что-то увидел? — Т-Там… Тут… Был… Б-Был… — не сумев связать и два слова, Цезарь замолкает, решив оставить объяснения на потом. Сейчас надо привести своё состояние в норму и утихомирить дрожь и в голосе, и в слабом теле. — Всё, тише, — Джона измученно вздыхает, а затем поднимается с корточек на ноги, бережно ставя на ноги и Торреса, держа его за талию и локоть. — Потом расскажешь. Идём, — отворачиваясь от бедняги, врач направляет шаг вниз по лестнице, крепко держа Цезаря за руку, который тревожно оглядывался назад, в быстром темпе идя за Маршаллом.

***

— Я не хочу здесь быть, — Торрес отводит нервный взгляд в сторону, стараясь не глядеть на Джону, что наблюдал за его обеспокоенным почёсыванием костяшек пальцев. — Мне тут не нравится… — Я понимаю. Мало кому нравятся больницы, — главврач поднимает взгляд с чужих рук на бледное от страха личико Цезаря. — Но ты здесь только ради безопасности. Я могу следить за тобой и твоим состоянием. — Джона… — Торрес отвлекается от рассматривания тусклого кабинета главврача, что был освещён только слабым светом настольной лампы, кидая уставший зрак в сторону самого специалиста. — Я видел кого-то, он звал меня на ту лестницу. Я не уверен, но он хочет что-то показать мне.       Маршалл хранит тишину некоторые секунды, а затем плавно берётся за ручку выдвижного ящика в столе, доставая из него блокнот. — Ты можешь описать его? — Я очень плохо его видел, было темно и… Сам он весь тёмный. Моего роста где-то, помню чётко только форму волос… Волнистые такие. Я не думаю, что тебе это что-то даст, — Цезарь наблюдал за тем, как сидящий перед ним Джона что-то медленно пытался зарисовать по словам пациента, но затем со стороны самого Торреса раздался гулкий выдох, и он положил ладонь на верхнюю частичку блокнота перед врачом, опуская его. — Джона, я с ума здесь сойду ещё больше. Пожалуйста.       Маршалл поднимает озадаченный взгляд на юношу. Поведение и состояние Торреса всё ещё не удовлетворяет его, но разве это обоснованная причина? Проще отделаться тем, что Цезарю всё ещё нельзя действовать самостоятельно, иначе это плохо скажется на его психике и физическом здоровье. Хотя… Стоит ли его сдерживать, как птицу в клетке? Адама он тоже сдерживал, и что в итоге? — Цез, — врач неловко опускает глаза на ладонь Торреса на листе блокнота. — Пойми, я лишь хочу, чтобы ты был здоров, и чтобы всё было хорошо, понимаешь? Тебе опасно выходить из больницы, ты ещё не выписан. Любая травма может привести к ещё более худшим последствиям, — всё-таки он не выдерживает, поддаётся соблазну защиты и опекунства над кем-то. Не даст кому-то прикоснуться к его дорогому, не выпустит, как выпустил одну из таких пташек несколько лет назад.       Цезарь молчит, пристально пытаясь рассмотреть лицо несколько поникшего Джоны, что пряталось за слоем длинноватой чёлки. Но сделать это ему не удаётся, как и не удаётся узнать, что же таит в себе его измученная душа, отражение которой вполне можно было рассмотреть в его глазах. — Тогда расскажи мне всё. — Что? — Маршалл взглянул на Торреса вновь. — Я же сказал, авария. — И что у меня за травма такая, что у меня до сих пор бинт на голове? — Черепно-мозговая. Я вообще удивлён, что ты в состоянии ходить. Обычно пациенты с такой травмой вечно валяются с больной головой и не могут заставить себя встать. — Я чувствую усталость и боль, но я не хочу, чтобы это мешало мне разузнать обо всём, что произошло. — Я не думаю, что тебе стоит знать обо всех деталях. Просто авария. Тебе этого достаточно. — Ты что-то недоговариваешь… — Цезарь отвёл взгляд. — Кто виновник? Когда она произошла? Кто был там? — Я не знаю всех деталей, всё! — вдруг повышает голос врач, рассерженно хмурясь и поднимать со стула. — Пошли, я провожу тебя в палату. — Но ты же сказал, что… — Цезарь, мать твою, Торрес. Третий час ночи, ты думаешь, я вспомню хоть что-то? Бегом в палату, не хочу, чтобы тебе на нервах ещё что-то почудилось.       Цезарь молчал, глядя на Маршалла, но не проронил ни слова, лишь недовольно и обиженно хмурясь, а затем молчаливо направляя шаг в сторону коридора. Джона глядит ему вслед, а после тяжело вздыхает, падая на кресло. Он протёр переносицу грубыми пальцами и взглянул на свой стол стеклянным взглядом. В кабинете висела недолгая тишина, но заметив пустующий крючок на стене у стола, врач замер, перевариваю информацию. Там должны были висеть ключи от самого зда… Ох. — Вот дерьмо.

***

      Цезарь очень быстро выбрался на проклятую лестничную площадку, захлопнув за собой дверь. Юноша восстановил темп дыхания после небольшой пробежки, а после опустил взгляд на ключик у себя в руке. Маршалл даже и не заметил, как забавно. Зато, теперь ему доступен выход на улицу, на долгожданную свободу. Позади слышатся стуки каблуков. Заметил пропажу… О чёрт. Торрес срывается с места, тотчас прыгая на лестницу, поспешно перешагивая через две-три ступени, дабы побыстрее оказаться внизу, полностью игнорируя появившееся чувство тревоги в груди и скользкие плиты под гладкими носочками на ногах. — Эй! Стоять! — Джона нагибается через перила, вглядываясь в нижние лестничные пролёты, между которых мелькал убегающий силуэт. — Цезарь, ублюдок, стой! — главврач отстраняется от поручней, вылетая с площадки на ступени прямиком за Торресом, что начал ускорять бег, когда услышал крик позади себя.       Перед глазами пролетали лёгкие мушки, а взор перекрывали искорки во время продолжительного бега, кажется, напрягать своё слабое тело было очень плохой идеей. Но Цезарю ли сейчас думать об этом? Еле как оббегая уголок, дабы случайно не врезаться в стенку впереди, он проехался носочками по ламинату коридора, замахав руками, дабы удержаться от падения, и тут же вильнул в сторону поворотов. Ключ есть, но где же выход? Цезарь судорожно осматривается; мутные стены, пост дежурного, что начал уже звать охрану, завидев некую тревогу в тусклом помещении, желтоватый свет ламп на потолке, кучка неизведанных коридоров, тень в углу одного из них. Силуэт, ранее представший представший перед Торресом на лестнице, предвкушающе стоял у стены, словно так и выжидая, когда юноша обратит на него внимание. И он обратил, поначалу немного мешкаясь из-за ранее произошедшего небольшого «предательства», если это так можно назвать. Но сейчас не время думать, а посему он отталкивается носочками от пола, покидая только подбежавший персонал и скрываясь от них в темноте коридоров, по которому в беге его повела неизвестная тёмная личность.       Не оборачиваясь и не слушая крики позади, Цезарю пришлось набрать скорости и вылить всю мощь своего слабого организма, что уже начинал подавать признаки усталости через заколовший бок и головокружение. В глазах начинало постепенно мутнеть, но в этот раз парень уже не жалел, однако и тело не согласно было с его мнением. Он врезался в выехавшую из кабинета сбоку пустую медицинскую каталку, которую вывезла медсестра, что тотчас же резко отшатнулась от столкновения. Цезарь быстро перепрыгнул через неё, а после толкнул назад, в сторону Маршалла позади, дабы немного приостановить его и тех, кто присоединился к нему пару мгновений назад. И к его неполноценному счастью, это срабатывает, ведь они отстают на пару метров. Все, кроме Маршалла, которого тележка, увы, не остановила и преградой для него не оказалась. Фигура двигалась в сторону большой двери с яркой-яркой табличкой «ВЫХОД» над ней. Победа. Тень скрылась за двери, словно пройдя сквозь неё. Цезарь немедля стукнулся о стекло двери, чуть не выронив ключ, а затем судорожно обернулся, нервно пытаясь вставить вещицу в скважину белой двери. Догоняют. — Ну давай же… — он с щелчком вставляет ключ до конца, не срывая взгляда с главврача, до которого оставалось несколько проклятых метров. Поворот. Второй. Дверь отворилась. Цезарь резко вывалился на холодный воздух, вылетев с нескольких ступенек. Джона врезался в закрывшуюся дверь, взглянув вслед убегающему пациенту. Не удержал… Снова. — Какие-то две секунды, сука…       Торрес тяжело дышит, нервно сглатывая и продолжая бежать со всех ног куда глаза глядят. Пачкает белые носочки на ногах о сухую грязь и коричневатую травушку, толкает руками заросли кустов и погружается в дубовую чащу за больницей, близ концовки города. Но спотыкаясь о корягу выпирающего корня одного из растений, Цезарь падает на землю, ощущая, как силы разом покидают тело, размякшее на твёрдой земле. Торрес мутно рассматривал вид травы перед глазами, стараясь упереться рукой в землю, чтобы поскорее подняться, однако у него не выходит. Руки слишком ватные, они не могут больше выдерживать этого, как и ноги, пережившие много чего за эту ночь. Перед глазами мутная пелена, закрывающая вид на желтоватый ковёр. Темнеет. Темнее. Темнее…

***

19/5/2009

      Дрожащая ладонь обхватывает чужую шею позади, придвигает к себе ближе, мечется, бегая из стороны в сторону, то касаясь шейных позвонков, то приближая юношу к себе. Губы жадно вжимаются в чужие уста, они дышат в унисон, очень громко и очень тяжело, понимая, что разум вот-вот отуманится под действием игривых гормонов. Но жаркий пляс лицом к лицу первым разрывает Цезарь. Юноша, отстраняясь, поднимает тяжёлые веки, бросает томительный зрак на румяные щёки перед собой, наплевав на ледяные обои комнаты за спиной, так плотно обнимающие его с тылу.       Хитклифф секунду мается, отходя от внезапного экстаза, а прочувствовав пустующее ощущение на своих губах, он окончательно оклемался, вопросительно изгибая бровь и взглядывая на Торреса в своих руках. — Как к этому отнесутся все остальные? — задумчиво Цезарь отводит взор в сторону, обнимая Марка за шею плотнее уже обоими руками, цепляя пальцы в замок за затылком Хитклиффа. — Я не думаю, что нас должно это волновать. Даже если кто-то и будет против, мы справимся вместе, — юноша успокаивающе улыбается, и этот метод действительно помогает, стоит Цезарю посмотреть на личико счастливого Хитклиффа.       В ранее взволнованных глазах Торреса вдруг появляются сияющие блики, а щеки мило краснеют, растягиваясь в лёгкой и неловкой улыбке. В груди ощущается странное щекотание, постепенно переходящее на живот. Цезарь никогда не был любим. Каждая девушка и каждый парень, в которых он влюблялся, отвергали его из-за каких-то глупых причин вроде внешности или того, что Торрес порой был слишком смущающим как для себя, так и для других. Даже Марк его отвергал. Настолько он не был любим никем и никогда, что вовсе начал забывать, что такое любовь. Даже родная мать никогда не говорила и не показывала свою любовь к сыну. От неё никогда не чувствовалась эта привязанность и забота, всё, что ему удалось запомнить — крики и разбитые бутылки от алкоголя, очередные удары. Да, она извинялась, извинялась долго и мятежно, настолько, что мальчишке и впрямь становилось жаль женщину со сломанной судьбой, без мужа и родителей, с единственным ребёнком, который познал всю горечь жизни из-за неё же. Он искренне любил её, любит и будет любить. Это же мама. Его родная матушка, такая бедная и несчастная, Цезарь и впрямь всё детство думал, что только он может спасти неё. Но с возрастом всё менялось и становилось только хуже. Побои обретали более жестокий характер, торрес уже сам начинал срываться, истерично кричать на неё в ответ, хлопать дверьми, лишь бы не слышать пьяный голос, ломать вещи в комнате, рыдать ночами напролёт от нервов, уходить в себя с каждым разом всё глубже и глубже, закрываться, не доверять никому. Забывать, что такое любовь. На его теле появлялось больше ссадин, и иногда они были вовсе не от миссис Торрес. Настолько бедняга забывался, что любое тёплое слово вгоняло его в краску, каждое мягкое движение доводило до мурашек, а очередное проявление любви, даже мимолётной, заставляло разбитое сердце застучать громче, словно ему вот-вот восстановили потерянный и утихший пульс. Ему лишь хотелось любви, совсем чуточку, совсем капельку того уюта и заботы, сопереживания. Он так устал бороться, ухаживать за девочками, ожидать от парней взаимности, что в один момент просто опустил руки, перестав пытаться. Он смирился, выражая это бездушием по отношению к крикам матери, на которые в ответ лишь молчал и опустошенно наблюдал за очередной летящей в стену бутылкой дешёвого алкоголя. Он молчал в ответ на её удары, на крики своего ноющего сердца, уходил в себя ещё глубже, закрыл своё сердце ото всех, но… В один момент Марк, ранее так больно растоптавший его глупую надежду, сам напомнил ему, что не всё потеряно. И сердечко застучало громче вновь, а бледные щёки ярко закраснели. Ах, как же это было прекрасно, но… Заслужил ли он это?       На веках выступила лёгкая влага, а с губ спала улыбка. — Цез? — Марк раскрыл глаза, обеспокоенно рассматривая старшего. — А? — Торрес словно проснулся, поднимая взгляд на позвавшего его Хитклиффа. — Ты в порядке, милый? — Ах… Да, я в норме, — криво улыбаясь, льстит Цезарь, благо, Марк очень доверчивый и не способен распознать его лжи. — Задумался. Не бери в голову, — Торрес кладёт пальцы на щёки Хитклиффа. — Я люблю тебя, знаешь? — Знаю, — младший расслабляет мышцы лица, завидев спокойствие юноши перед ним. К ладоням мягко прижимается. — Я тебя тоже.       Цезарь лишь тихо хихикает, улыбаясь счастливыми влажными глазами и вновь притягивая того к себе, очень нежно касаясь его пухлых губ своими. Звуки комнаты медленно затихают.

***

5/8/2015

      Юноша молчаливо рассматривал небо за верхушками деревьев над ним, чувствую эту тягу в конечностях, так плотно прижимающую его к мокрой от росы земле. Пусто. Очень-очень пусто на душе. Он помнит. Помнит, как им было хорошо вдвоём. Воспоминания съедят его за одно утро, такое томительное и пропитанное лесной влагой.       На веках выступила лёгкая влага.