холод звездных оков

Уилл просыпается от ударившего в нос резкого металлического запаха. Мышцы рук и ног сводит судорогой, когда он дергается. Пытается подняться и, не в силах удержать равновесие от внезапного головокружения, облокачивается на что-то твердое. Это что-то царапает спину, и Байерс младший приходит в чувства. Он ощупывает предмет рукой – мертвенно-холодная кора дерева ­– отталкивается. Чувство всеобъемлющего ужаса, уже давно превратившееся в одно из основных чувств, больше не тревожило его затылок мириадами мурашек, не прижигало адским клеймом спинной мозг. Это чувство теперь растекалось по всему телу. Оно вибрирует во всех его костях и шипит, словно сломанный телевизор, что Уилл хочет сравнить его с только что выкованным клинком, чье мягкое раскаленное железо погрузили в ледяную воду для изменения состояния материала. Он уверен, если бы металл мог чувствовать, он бы чувствовал то же самое: этот невыносимый жар, чередующийся с еще более невыносимым холодом, который кажется горячее самой лавы. Он чувствовал, как все его нутро выворачиваются наизнанку. Его органы то плавились, то покрывались ледяной коркой. Дрожали и сокращались от нестабильной среды. И если клинок опускали в воду однажды, то его тело подверглось этой процедуре уже неоднократно. Он был глуп, когда сравнил это чувство с американскими горками; сейчас он готов сравнить это с погружением на дно Марианской впадины без акваланга. Страх пугает еще сильнее, когда ты не понимаешь, что происходит с твоим телом. Уиллу казалось, что он умирает и одновременно с этим теряет рассудок. В груди пробуждалось нечто, и это нечто пожирало его изнутри. Это было похоже на черную дыру, которая становилась все шире и больше, – она то поглощала и разрушала, то полыхала с жаром сверхновой звезды. Ему было физически больно настолько, что он и вправду подумал, что кто-то вонзил клинок ему в сердце. Ощупав грудь, он ничего не обнаружил. Ни единого пореза. И тут он замечает кровь на своих руках. Черную, давно запекшуюся кровь, не свою собственную. И все затихло. Оглушительная тишина обрушилась на него. Он больше не слышал шума ветра в ветвях или шороха своей одежды. Даже стук собственного сердца больше не бил набатом по ушам. От былых мучительных ощущений не осталось и следа, потому что широко раскрытыми глазами он пялился сейчас на свои окровавленные руки. Он не понимал и не хотел понимать. Но страшные догадки сами прокрадывались к нему в голову. С трудом прекратив пялиться на руки, Байерс огляделся. Он находился в лесной чаще. «Сложно было не догадаться», язвительно укорил Уилл сам себя. Он очень хотел выяснить, что конкретно произошло, но память услужливо решила не подсказывать. Споры были повсюду, это дезориентировало. Он не знал, в каком из миров находится сейчас. Подумав о чем-то с секунду, парень принял решение идти. Он сделал пару неуверенных шагов, прежде чем его взор привлек какой-то объект. Каждый последующий шаг давался ему с большим усилием, потому что по мере того, как он приближался к предмету, он осознавал. Воспоминания нахлынули на него мощным потоком. Не веря себе, он остановился в метре от того, что когда-то было человеком. Глаза застилали слезы, он мотал головой в неверии. Ему хотелось кричать от необратимости и собственного бессилия, ведь это что-то было не просто человеком, а Майклом Уилером. Черты узнавались только в копне волос и в одежде, наполовину орошенной кровью. Голова повернута к корням дерева. Уилл упал на колени не в силах подойти ближе. Желудок свело сильной болью, и он бы сблевал, если бы было чем. Теперь он все вспомнил. Он вспомнил, как собственноручно убил Майка, как душил его и впивался клыками в шею еще живого человека, как разрывал зубами нежную кожу и наслаждался вкусом его крови. Уилл не помнил, чтобы Майк кричал, наверное, от того, что голосовые связки были разорваны вместе с трахеей, и пока он целовал его, так отчаянно и так самозабвенно, Уилер захлебывался собственной кровью. Ужасная картина того, как он голыми руками вскрывал его грудную клетку, ломал ребра в поисках сердца, увековечилась в его сознании. Уилл помнит, что, когда все-таки добрался до сердца, оно замерло навсегда. Он хотел себе это сердце, но он сломал игрушку прежде, чем заполучил ее. – Теперь ты удовлетворен? – голос прозвучал одновременно со всех сторон и как будто бы изнутри, – Посмотри на этот прекрасный мир, который мы с тобой создали. Теперь ты можешь провести с ним вечность здесь. И Уилл кричит. Он кричит, пока не кончается воздух в легких, пока силы окончательно не покидают его.

***

– Эй-эй, ну все. Все хорошо… – Тони берет на руки все еще спящее, замотанное в пуховое одеяло тело. Уилл плачет, у него перехватывает дыхание, и наемнику кажется, что парень задыхается. Он обхватывает его, словно грудного ребенка, и начинает покачивать. – Проснись. Дезмонд касается чужой щеки, поглаживает большим пальцем, касается нежно-нежно. Вытирает тыльной стороной ладони слезы. Впервые за долгое время он действительно испугался, когда услышал пронзительный крик в ночи. Конечно, с засыпанием у него были проблемы, поэтому сон его потревожен не был, просто звук был ужасающим. Он отправил его на десять лет назад, когда он еще жил с родителями, коих язык не поворачивается так назвать. Отец постоянно избивал мать, а когда на ней не оставалось живого места, он переключался на сына. Эли он не трогал, возможно, потому что осознавал ее хрупкость до поры, либо она хорошо пряталась. И если Тони мужественно выносил все побои и издевательства, то мать не хватало надолго – она начинала кричать до того, как отец к ней притронется. Крики еще больше распаляли его, пробуждали в нем то первобытное чувство, заставляющее хищника атаковать еще более яростно. Поэтому Тони всегда молчал, так хищник терял интерес. Поэтому крик среди ночи послужил тревожным сигналом для принятия каких-то мер. Ему опасность не грозила, демоны не преследовали его как минимум из-за того, что у него есть пушки. А вот пареньку они, кажется, наступают на пятки. Почему-то уязвимости Уилла он переживал как свои собственные, поэтому проигнорировать эти страдания он не мог. Он коснулся губами чужого лба и закрыл глаза, не переставая покачивать. Дезмонда удивил холод кожи, как будто парень спал не в теплой кровати, а на мокром асфальте. «Неужели заболел?» – Энтони винит себя в этом, потому что в его чертовой тачке работал долбаный кондиционер. В марте-апреле жарко не бывает, но перед грозой всегда дышится тяжело, поэтому Тони вынуждено включил его. Он работал не на всех оборотах, разумеется, но видимо, достаточно сильно, чтобы простудить продрогшего человека. Без задней мысли он залез к Уиллу под одеяло и прижался к нему всем телом в отчаянной попытке согреть. Он был холоден, как и ожидалось, но холод был неестественный, как будто бы он шел изнутри. Это вселяло беспокойство в мужчину. Вдруг Байерс дернулся и резко вдохнул через рот. Судя по всему, это была попытка подняться, но крепкие руки держали его поперек груди, отдавая тепло. Парень начал загнанно озираться. – Где я? – спросил парень хриплым голосом. Возможно, сорвал его от крика, либо действительно заболел. – Берлингтон, Айова. Мотель «Кволити Инн». Ты отрубился в машине, поэтому я принял решение остановиться где-то на ночь. Знаешь, я дважды за сегодня таскал твою задницу на своем хребте, но так и не услышал ни одного «спасибо», не очень вежливо с твоей стороны, – он не наезжает, говорит со смешинкой в голосе в надежде привести Уилла в чувства, – ты как? – Спасибо. – и отворачивается от Тони. – Куда подевалась моя книга? Мне бы хотелось скоротать ночь за чтением. – Сначала ты ответишь на мои вопросы, потом получишь книгу, слышишь? Ты сбежал не из-за ориентации, верно? – и тут же затыкается, вспоминая о поцелуе. – Ты все равно не поверишь, – и без того тихий голос говорил куда-то в подушку, поэтому адресат только по обрывкам слов понимал значение всей фразы. – Я постараюсь. – Ну-у, – Уилл ложится обратно на спину, чтобы его было лучше слышно, – меня похитил монстр и затянул в свой мир несколько лет назад, с тех пор я чувствую все, что там происходит. А еще их главарь, кажется, хочет завладеть моим телом, и пока я нахожусь неподалеку от родного города, то… как будто бы вижу будущее, что ли. Я сбежал, потому что видел, как убиваю близких мне людей. Поэтому мне нужно держаться подальше от них. Если ты был в Хоукинсе последние пару лет, то слышал, наверное, что вещи, которые там происходили, имеют мало общего с нормальностью. Я тоже ненормален. Парень нервно усмехнулся и продолжил смотреть стеклянными глазами в потолок. Из этого рта Тони не услышал ни единого лживого слова, но содержание истории его удивило. Либо у пацана шизофрения, либо это все правда, но куда больше на правду походило первое утверждение. Но Дезмонд всегда держал свое слово, поэтому он вылез из-под одеяла и направился к сумке с вещами, где также покоилась книга. Уилла тут же обдало холодом, он едва сдержал дрожь в теле. Скрестив руки на груди, он вдруг понял, что остался без одежды. Нижнего белья он также не чувствовал. Воспоминания о вечере тут же взбудоражили уставший мозг и окрасили щеки багряным румянцем. Теперь он чувствовал неловкость. Он не придумал ничего лучше превентивного нападения. – Какого черта я остался без одежды, ты, извращенец?! Сначала пытаешься соблазнить меня своей реактивной тачкой, развращаешь меня, а сейчас что, решил просто изнасиловать? – вот сейчас даже Уилл не верил собственным словам, ему просто нужно было справиться со смущением. – Ты головой ебнулся? Я избавил тебя от той мокрой одежды и, если помнишь, не самой чистой одежды. Я бы дал тебе этот чудесный халат, – Тони демонстративно покружился, – но тогда одеяло было бы моим. Если ты не заметил, кровать тоже твоя, пока мне приходится спать на этом богомерзком диване! Поэтому следи за языком, иначе пойдешь на диван. Уилл остыл. Он не умел ругаться с людьми и не хотел этого делать в принципе. Тони не стал подходить обратно к кровати, а просто швырнул книгу куда-то в ее направлении и пошел к дивану. Заденет пацана? Да насрать. Может, извилины начнут работать. Книга приземлилась где-то в ногах, едва коснулась кокона из одеяла. Байерс не пострадал. Он включил прикроватную лампу и потянулся за книгой. Он уже было принялся читать, но посмотрел на Тони, чьи ноги не помещались на диване и тупо упирались в стену, и какая-то вселенская печаль обрушилась на Уилла. Я веду себя очень глупо. Он максимально мягко позвал Дезмонда по имени, ответом было «мм?». – Мне холодно. – лжет Уилл. – Сочувствую твоему горю. – Почитаешь мне? Просьба прозвучала настолько невинно, будто бы ее обронил пятилетний ребенок, а не вполне себе взрослый парень. Тони знал почти все эти стихи наизусть, потому что сестра часто просила почитать ей на ночь, даже когда научилась читать. «Он сказал это с той же интонацией…», и Дезмонд не смог отказать. Он подходит и выхватывает бархат из чужих слабых рук, устраивается рядом. Самому Тони книга тоже нравилась, но ценил он скорее не содержание, а ее исполнение. Темно-синий бархат был действительно приятным, а вышитые золотом инициалы автора на корешке добавляли ей шарма. Это было особенное издание, для истинных ценителей английской поэзии. И он бы удивился тому факту, как такая книга могла оказаться в его семье, если бы не знал историю этой самой семьи. Мать Тони была англичанкой, ребенком войны, бежавшим от кризиса и разрухи из довольно потрепанного Лондона в пятидесятые вместе со своей бабушкой в США. Отец без вести пропал на фронте, а мать, бабушка Энтони, отчаянно ждала его и надеялась, что он все-таки уцелел. Но сколько бы писем они ни отправляли в Лондон, ответа никогда не было. Возможно, она тоже погибла, а может, нашла нового мужа и открестилась от своего прошлого. Дезмонд предпочитал об этом не думать. Он только знал, что книгу они привезли с собой в Америку, так она и хранилась в семье, пока все не пошло наперекосяк. После того самого рокового дня он не видел ее, но пару лет назад нашел похожую в антикварной лавке. Кто знает, может это она и была. Может, кто-то разграбил их дом и продал раритетную книжку. Забавно, что грабитель разбирается в литературе. Прикасаясь к книге, он вспоминает только тот самый день, потому что впредь она ассоциировалась только с потерей. И за два года с момента ее повторного приобретения он так и не смог к ней прикоснуться, но сейчас все было иначе. Он редко вспоминал о том, что его детство было омрачено только наполовину. В целом, до того, как ему исполнилось лет 10, все было нормально. По меркам современного общества он мог сказать, что это была образцовая семья! Отец работал в нефтяной компании, денег было достаточно, чтобы содержать семью из четырех человек. Однако нефтяной кризис 1973 года внес свои коррективы. Глава семьи попал под сокращение из-за повышения цен на энергоресурсы и запил. По-черному запил. Потом в бой пошло кое-что потяжелее алкоголя, и он окончательно потерял рассудок. Но Тони больше помнит плохое, потому что это свойство человеческой психики. Личное горе и страдания мы воздвигаем в абсолют, даруем этому все свое время и силы. Человеческая природа удивительна, и он поражается, как легко его тянет на сторону зла. Иронично, ведь позже он сам стал толкать наркоту и разрушать семьи. «Ночь не так черна, как человек», именно так писал Гюго, и как же он был прав. Энтони автоматически открывает книгу на знакомой странице. Седьмой стих – «Прекрасная Элинор». Уилл в ожидании смотрит на задумавшегося мужчину и совершает то задуманное, что хотел сделать еще в машине – он помещает палец на складку между бровей и разглаживает ее. Затем устраивает щеку на чужом плече и шумно выдыхает через нос у уха, показывая свое нетерпение. Это приводит Дезмонда в чувства, и он перелистывает на несколько страниц вперед. Зачитывает вдумчиво и отчего-то тихо-тихо:

«Проглянет утро с серой поволокой,

И вновь спешу я к деве черноокой;

Присядет у беседки вечер тёмный,

И в тишине раздастся вздох мой томный;

Заслышу звон - пора прощаться с ней

И дол мрачнеет от тоски моей.

К деревне той, где сумраком сокрыты

Слезой влажнятся нежные ланиты,

Я повернусь, и вновь во мгле ступаю,

Судьбу кляну и скорбь благословляю.

Когда в тенистой роще лето рыщет,

И лёгкий ветерок по тропам свищет,

В деревне той я юношу встречаю

И в воровстве коварном уличаю,

Кляну я жребий свой, как одержимый,

Рыдая о любви недостижимой.»

Отчего-то Тони останавливается, осматривает парня. По мерному дыханию возле своего уха он понял, что тот уснул. Легко касается предплечья Байерса. Теплое. После тянет его руку на себя, так же легко, стараясь не тревожить, устраивает ее на своей груди. Так ему будет проще следить за состоянием Уилла. Дезмонд опускает взгляд, чтобы убедиться, что тело полностью защищено одеялом. Но видит голую коленку, непослушно торчащую из-под укрытия, и немедленно закатывает глаза. Коленка едва касалась его бедра, это заставило его занервничать. До Энтони не сразу доходит, что он возбужден. Дурацкое наваждение не покидало его все это время, с тех самых пор, как он инициировал поцелуй с пацаном. «Блять, я как пятнадцатилетний девственник». Он злится на себя, ведь прежде ему никогда не приходилось сдерживаться. Обычно он решал проблему на месте, потому что рядом всегда оказывалась подходящая кандидатура для снятия напряжения. По этой причине дрочкой он себя не обременял. А зачем, если бабы сами раздвигали ноги перед ним, долго он их не ломал. Обычно ломался он сам, очень наигранно, естественно, потому что шансов он не упускал. Тони заходил в бар и притягивал взгляды, большинство особей женского пола были готовы уединиться с ним в заблеванной уборной, не зная его. Он не знал, что означает «вынужденное воздержание», зато он знал, что его хотят, и умело пользовался этим. Он нарциссичен и уверен в том, что ему все дозволено. Нездоровый эгоизм и обостренное отношение к собственному «я» влияли на женщин как афродизиак. А еще у Тони было много денег и пиздатая тачка. В этой самой тачке пару дней назад он трахнул двоих. Для машины типа купе это было подвигом, ведь места там было не так много. Одну из девчонок он повалил на сиденье точно так же, как после и Уилла, только у них было увлекательное продолжение. Уже на водительском сидении она скакала на его члене и орала так, словно ее режут заживо. К слову, Тони думал, что она действительно отдаст концы в процессе, другая же развлекалась с его пистолетами на заднем ряду. Она засовывала их в недра своего тела, используя разные отверстия. Слава Иисусу, они были на предохранителях. Воспоминания о сегодняшнем поцелуе заставили сердце Тони сделать очередной кульбит. Ткань трусов казалась ему необычайно грубой и доставляла крайне болезненные ощущения перевозбужденной плоти. Надо было срочно ехать в бордель. Он резко подрывается, забывая напрочь о спящем у него на плече человеке, и слышит едва различимый стон в качестве реакции на потревоженный сон. Дезмонд щелкает языком, медленно опускается обратно на подушку. В свете тусклой лампы буквы превращались в какие-то демонические рожи, которые смеялись над ним, жестоко смеялись. Он вновь берет книгу и сквозь зубы заканчивает, цедит каждое слово:

«Но если план обидчика раскрою,

Его убью безжалостной рукою,

Дождусь, скорбя, когда мой час придёт,

Умру, и память обо мне умрёт.»

­– В пизду. – Тони убирает с себя руку Уилла, поднимается с кровати и идет в ванную твердой походкой. Он думал прохладная вода поможет ему, облегчит ощущения от каменного стояка, но ничего не работало. Дезмонд стоял под струями воды, не решаясь прикоснуться к себе. Он пытался представить тех девчонок, что были с ним пару дней назад, и то, как ему было хорошо. Ему ведь было хорошо? Он берет член в свою ладонь и начинает неуверенно двигать рукой, он жаждет повторить те ощущения, когда женское тело так легко и просто принимало его внутрь, полностью отдавалось его воле. Но мануальное удовлетворение и близко не было похоже на настоящий секс. Он помнит, как женское влагалище поглощало его член, засасывало его, каким оно было мягким и податливым. Сейчас его ласкала всего лишь стертая о рукоять пистолета собственная рука. И удовольствие это не приносило. Энтони закрывает глаза и решает прекратить это издевательство. Ему всего-то надо было кончить, и он хочет засмеяться от абсурдности ситуации – он не может удовлетворить себя сам. Выходя из душа, он накидывает на плечи полотенце, останавливается возле зеркала. Пялится на свое отражение и не узнает в этом человеке того зашуганного пацана, слабого и никчемного. Но в глубине души он знает, что широкие плечи и развитая мускулатура не способны утаить детские травмы и комплексы. Тони – один большой ходячий комплекс, натягивающий маску самоуверенного и сильного мужчины. Он всегда знал, что выжить в этом мире ему поможет только движение вверх по пищевой цепи, поэтому он обеспечил себя всеми необходимыми ресурсами для этого. Но вот только правда в том, что он как слабаком был, так и остался, и никакие женщины, пушки и деньги не смогут этого изменить. Дезмонд с силой ударяет зеркало, осколки больно впиваются в кулак, но он не замечает боли. И появившейся крови. Внезапная вспышка гнева, кажется, привела его в относительную норму, однако он продолжил пялиться в глаза своему изувеченному отражению. Звук разбитого стекла вывел Уилла из состояния дремы. Щурясь, он начал оглядываться, искать человека, который до этого грел его своим теплом, но не находит. Он проводит рукой по тому самому месту, где лежал до этого Тони. Место было теплым. Глазами начинает обыскивать комнату и видит тонкую полоску света в пространстве между полом и дверью в ванную. Будто загипнотизированный, он встает с кровати, повинуясь какому-то внутреннему голосу, и, кутаясь в одеяло, медленно движется к полоске света, словно мотылек, летящий к костру на верную смерть. Без колебаний Уилл открывает незапертую дверь и входит в прохладное помещение. Байерс видит статную фигуру, склонившуюся над раковиной. Все еще ведомый каким-то инстинктом, он совершает шаг за шагом, пока вплотную не приближается к мужчине, заключает его в объятия. – Бу-у. – Уилл удивился тому, насколько мужчина был высок. Он дышал ему в лопатки. – Бля, – Тони резко дернулся и заметно поднапрягся, что его застали врасплох. – Что делаешь? – разве что только слепец бы не увидел стояка, торчащего из-под едва прикрывающего его полотенца. – Не видишь? Общаюсь с умным человеком, цитирую ему Гете, – Тони отводит взгляд, – тебя разве не учили стучать? – в голосе сквозит легкое раздражение. – Я могу в этом поучаствовать? –  Уилл закрывает крышку унитаза и садится сверху, во все глаза глядя на лицо мужчины. –  Или я недостаточно умен для вас? – Лиам, какого черта? Оставь меня одного, ради всего свято… аа-а, – он заходится стоном, когда по-девичьи нежная рука касается причинного места. Он не понимал, как реагировать на данное обстоятельство и просто зажал рот ладонью, чтобы подавить очередной стон. – Ты помог мне, позволь ответить тебе тем же, – он двигает рукой вперед и назад, выбирая медленный, приторно-сладкий ритм. По правде сказать, он не был уверен в том, что это может нравиться, но он и не хотел думать об этом. Уилл был где-то глубоко внутри своего собственного сознания, и нечетко осознавал реальность происходящего. Он просто хотел подарить удовольствие. И он его дарил. Тони задыхался от этих неуверенных касаний, от этой невероятно мягкой и гладкой руки на своем члене, и он ничего не мог с собой поделать. Дезмонд царапал короткими ногтями эмаль раковины в попытке что-то предпринять. Тысячи мыслей роились у него в голове, но ни одну из них он не был способен развить до логического финала, так как одно ощущение сменилось другим. Уилл был решителен, вся неуверенность куда-то испарилась. Он ультимативно прибегал к действию, не задумываясь о последствиях. Его мотивационное начало не задавалось вопросами о необходимости совершения чего-либо – все стоп-сигналы игнорировались до появления. Байерс просто подался чуть вперед и аккуратно лизнул головку члена Дезмонда. Уилл слышит очередной протяжный стон, и это значит, что все грани стерты. Не переживая о последствиях, он вбирает член в свой рот, сантиметр за сантиметром, пытается полностью в себя его принять. Неумело скользит язычком по венам и останавливается где-то на середине. Уилл не был большим знатоком в членах, но визуально он не оценил его габаритов. Размер органа впечатлял, а его тяжесть на языке одурманивала. Он не знал, что делать с тем, что не поместилось в рот, поэтому решил помочь себе рукой. Медленно выпуская член изо рта, он размазывал слюну по его поверхности. Он боится сделать больно или неприятно, поэтому движения достаточно легкие, практически невесомые. Тони дышит рвано, от возбуждения сносит крышу. Мужчина не знает куда себя деть, куда деть руки, поэтому правую располагает во впадине между шеей и плечом. И тут же жалеет об этом, потому что появился соблазн полностью натянуть чужую глотку, до самого основания, либо оттолкнуть – оттолкнуть насовсем, купить ему билет в один конец куда захочет, избавиться от него, забыть. Он так хочет большего, но в то же время желает прекратить это безумие, пока рассудок окончательно не покинул его. Уилл мокро целует в подвздошную кость, обтянутую во влажную кожу, и обнимает бедро, прижимается к нему щекой, не прерывая мануальных ласк. Он это делает настолько беззаветно, с огромной самоотдачей, что Дезмонду становится стыдно. Стыдно от невозможности прекратить эту искусную пытку. Он боится смотреть вниз, все что он может – это глотать воздух, как рыба, когда губы вновь обхватывают член. Стыдливо прикрывает глаза и пытается вспомнить кого-то другого, кто доставлял ему столько разных эмоций одновременно, но желательно женского пола. И не может. Ирония в том, что подобного Тони никогда не чувствовал. Это было восхитительно. Это пугало его. Парень медленно двигал головой вперед-назад, уже совсем не выдерживая никакого ритма. Он все еще пытался работать языком, но с каждой секундой это становилось все сложнее и сложнее. Тони чувствовал это и слышал болезненные всхлипы. Прерывистое дыхание Уилла начинает граничить со скулежом. Очевидно, он устал с непривычки, и Дезмонду действительно становится жаль его. Он решает остановить это. Мужчина осмеливается посмотреть вниз и тут же жалеет о содеянном, потому что внизу его встречают серые глаза, и эти невинные глаза выворачивают его душу наизнанку. Тони кончает прямо в рот Уиллу, не разрывая зрительного контакта. «Блять, блять, блять!» – только и думает Тони, сжимая несчастную раковину еще сильнее. Уилл отстраняется, на его лице появляется страдальческая улыбка. Он растерян и напуган, ведь сейчас Тони начнет соображать ясно и, очевидно, не будет так добр к нему. – Выплюнь это, – охрипший голос мужчины эхом проходится по телу Байерса. Он сглатывает. Большой палец Дезмонда все это время покоился во впадинке между ключицами, поэтому мужчина очень четко почувствовал этот момент. Звериный оскал вмиг отобразился на его лице, потому что он снова кончил. – Блять, – сокрушенно сказал Тони на выдохе и засмеялся, – по ходу я гей! Он смеется, но не потому, что ему смешно. Он давил из себя истерический смех просто для того, чтобы не заплакать. Слезы душили его, когда он осознал, насколько низко он пал. Тони всегда верил, что он был проклят еще до своего рождения, и он винил всех в своей несчастной судьбе: чертову войну, Лондон, нефть, родителей и мальчишку, который впервые за долгое время заставил его хоть что-то почувствовать. Он ненавидел, когда его чувствами так жестоко манипулировали, давили на болезненные места, а потом сидели и безучастно смотрели в пол. – Что было сложного в том, чтобы просто заснуть, как все нормальные существа, а?! – он снова бьет зеркало, и на этот раз его нижняя часть просто откололась и со звоном обрушилась на плитки кафеля, – какого хуя я вообще связался с тобой? – он говорил это с искренней злобой, а не с театральной наигранностью, как прежде, и Уиллу стало плохо. – Моя жизнь не сахар, чтоб ты понимал. Я жрал дерьмо годами, прежде чем смог выстроить свою жизнь, – вновь склонившись над раковиной, он яростно сжимает белую эмаль, будто та была бумагой. Она трескается с отвратительным хрустом, и мелкая крошка глухо падает на пол, – но потом появляешься ты со своими невъебенно грустными глазами и рушишь все к хуям! Кто дал тебе право это делать?! Уилл наблюдает, как разъяренный мужчина сносит ногой остатки раковины, надевает на себя халат и туго затягивает его на поясе. Тони спешно покидает его, оставляя наедине с собственным «я». Только с этим «я» парень не желает сталкиваться, но все, что ему остается – это вновь погрузиться в черноту своей души, поэтому он со смирением наблюдает, как светлое помещение становится все темнее и темнее, пока пустота окончательно не принимает его в свои объятья.

***

Бледные пальцы Уилера до боли сжимаются вокруг подаренного Уиллом свертка, сдавливают, оставляют рубцы-полоски на белоснежной бумаге. Парень не сразу соображает, что бумага травмирует его в ответ. Глядит на порез и только тогда чувствует покалывание, вторящее его сердцебиению и отдающееся глухой болью где-то там, глубоко внутри. Свежая, еще не впитавшаяся кровь кажется почти черной, не переливается ярким рубином в солнечных лучах. Потому что громоздкие облака пожрали солнце. Майк размазывает кровь по изнаночной стороне полотна, добавляет красок, и чувствует, что и эта битва не пройдет бескровно. За Уилла он готов бороться. Дает себе клятву, что обязательно найдет его и спасет, во что бы то ни стало. Клятва на крови – как возвышенно и как невероятно глупо. – Не могу… – голос Оди прозвучал так тихо, что запросто мог бы раствориться в шуме двигателя и колес фургона, но парни отлично расслышали ее, так как ждали ответов. По спине Майка прошел холодок. Он судорожно вдохнул и зажмурился. В попытке унять дрожь Уилер сильнее сжал картину, как будто она могла дать какие-то ответы. Он хотел слиться с ней воедино, чтобы понять ее творца, жаждал стать частью мира Уилла и восстановить ту крепкую связь, существовавшую между ними годами. Он всегда чувствовал Уилла, читал его как открытую книгу. Это вовсе не значит, что его друг простак, это далеко не так. Он просто знал, когда Уиллу больно и страшно, когда он счастлив и безмятежен. И к величайшему сожалению Майка, Байерсу младшему чаще всего было именно плохо. Уилер чувствовал минимальные эмоциональные колебания Уилла, понимал, что с другом что-то не так даже раньше его самого. Это наводило Майка на мысль, что у них одна душа на двоих, пусть он и не верил в такие эфемерные и около религиозные понятия. Но будучи атеистом, он почему-то расценивал такую связь как дар свыше. Поэтому он всегда бежал к нему навстречу, показывал ему всю свою заботу и любовь, оберегал эту связь как мог, словно дракон, охраняющий принцессу. Ребячество? Возможно. Но сейчас все было иначе. Больше не было той тонкой нити, связывающей их души воедино. Наверное, по этой причине его душа медленно иссыхала весь год. И по этой же причине сейчас она бьется в агонии, рвется на части, ведь неведение – самое страшное. Он хотел надавить на Оди, заставить ее повторять эти сеансы до тех пор, пока не получится, ведь Уилл – ее брат, как она может быть настолько несобранной в таком ответственном деле? Однако он понимал, что ничего не добьется подобными наездами. Губительные, злые мысли прокрадывались в его сердце. «Если бы не Макс, то все было бы в порядке». Эта идея навязчиво проникла в сознание – жестокая, но привлекательная. Потому что Майк не выбирал, когда дело касалось Уилла. И он пытался найти в себе крупицу сожаления, пробудить совесть, но никак не выходило. Уилер не чувствовал вины за свои фантазии, где Уилл рядом с ним, живой и здоровый, а Макс... Если бы он мог вернуться в прошлое, он бы палец о палец не ударил для ее спасения, если бы знал, что силы понадобятся для поисков самого дорогого человека. – Не надрывайся, – расстроенный Джонатан все же выдавил из себя некое подобие улыбки в надежде успокоить сестру, глядя на нее в зеркало заднего вида, – тебе нужен отдых. И вообще мы мало что можем сейчас. В его голосе сквозит вселенская печаль. Майк боялся представить, каково сейчас быть на месте Джонатана, ведь он, как ему казалось, не чувствует и половины той боли, которую сейчас испытывает Байерс старший. Ведь Уилл его плоть и кровь. Родная душа. И конкретно эту связь невозможно было разрушить ни временем, ни расстоянием. Майк завидует. Майк жалеет себя. Потому что он хотел быть всем для Уилла. Больше, чем Джонатан. Больше, чем весь гребанный мир. Но он не справился с этой миссией. Бессилие порождает злобу, и он злился на себя, на Одиннадцать, на Макс. На Уилла он был зол в первую очередь, потому что тот закрылся от него. Потому что Майк стал для него никем. Иначе он бы просто так не сбежал от него, не сказав ни слова. – Будем надеяться на полицию и ФБР, – Джонатан продолжает с надеждой, – я обзвонил все службы безопасности от Нью-Йорка до Канзаса. Обещали пустить информацию по всем табло и бегущим строкам. Майк сглатывает и загнанно вглядывается в черноту грозовых облаков, ожидая обрести ту самую надежду, смотрит в высоту и не видит ничего, кроме ошеломляющей пустоты, и он жаждет сделать шаг в неизвестность – вслед за Уиллом. Потому что его душа требует этого.