Мадам Грейнджер

В школе становится тише с приближением Рождества. Опустевшие от толпы детей, коридоры приобретают некоторое эхо. Замок начинает выглядеть как заброшенная реликвия, знакомый образ для разоренного войной континента. Помимо этого, дети вернутся. Как долго это может продолжаться? Мир и война — два постоянно сменяющиеся состояния, они приходят и уходят, никогда не позволяя облегченно выдохнуть. Тем не менее, есть отсрочка, небольшая, но существенная. Аргос Лавгуд был освобожден из-под стражи, хотя он и Медея все еще находятся под домашним арестом. Но он проведет каникулы дома со своей семьей, что является большим облегчением для Лавгудов, и все это благодаря Альбусу Дамблдору. Гермиона читает письмо Медеи, а волшебник в очках наливает ей очередную чашку чая. Для ее подруги было безопаснее доставить послание через самого Дамблдора. — Мы должны сохранять бдительность, мисс Грейнджер. Я убежден, что Визенгамот все еще имеет что-то против мистера Лавгуда, но мы можем найти утешение в маленьких победах. Это Рождество, в конце концов. Гермиона принимает чашку чая. — Это ваша победа, сэр. Лавгуды у вас в долгу, также как и я. Дамблдор устало поднимает руку, отвергая ее благодарность, но тень проходит по его лицу, омрачая его улыбку. Его взгляд становится отстраненным, задумчивым, как будто он смотрел в бездну. — Сэр? — Я не очень люблю благодарность, мисс Грейнджер, хотя я благодарен вам. Но я не думаю, что заслужил это. Гермиона не может сдержать недоверчивую улыбку. — Не заслужили? Я убеждена, что вы делаете все, что в ваших силах, учитывая обстоятельства. Дамблдор опускает глаза за очками-полумесяцами. — Боюсь, я мог сделать намного больше. У кого-нибудь другого это бы выглядело проявлением смирения, но ее профессор кажется вполне искренним в своих словах. Он звучит почти расстроенным, несмотря на его усилия оставаться в праздничном настроении. Но она никогда не могла быть уверена, когда дело касалось Дамблдора. Он всегда держит свои карты близко к груди. Что еще вы можете сделать, и почему вы не делаете это? Ее мучает соблазн спросить, но она никогда не простит себе такой грубости, и кроме того, она полностью верит ему, или настолько, насколько она может.

...

К тому времени, как она покидает кабинет Дамблдора, уже давно комендантский час, и коридоры опустели. Она всегда любила ночной Хогвартс. Замок, кажется, меняется, когда никто не смотрит: комнаты и коридоры появляются там, где их раньше не было, а лестницы могут привести вас в совершенно неизвестную часть замка. Гермиона думает о секретах замка, когда поворачивает за угол и врезается в твердое тело. Две руки поднимаются, чтобы поддержать ее, но их хватка довольно напряженная. Гермиона делает шаг назад. — А, мадам Грейнджер. Я почти подумал, что вы студентка. — Вы ошиблись, мистер Реддл, — заикается она, пытаясь контролировать шок в своем голосе. Его руки опускаются по бокам, скользя вниз по ее рукам. Даже в относительной темноте — из окна в дальнем конце коридора льется лишь слабый свет — серые глаза Реддла изучают ее черты с настороженностью, которая выдает ожидание. Он выглядит так, словно ждал ее. Она задается вопросом, ожидал ли он за этим поворотом, чтобы встретиться с ней. Нет, он не стал бы вставать на пути смотрителя ради нее, не так ли? — Мои извинения. Вы часто кажетесь моложе своего возраста, — объясняет он, скромно опуская глаза, или, возможно, окидывая ее беглым взглядом. С ним никогда нельзя быть уверенной. Гермиона критически осматривает его. — Говоря о возрасте, могу я спросить, почему вы ходите по коридорам в это время? В последний раз, когда я проверяла, вы все еще были студентом. Один уголок его рта приподнимается от ее язвительного тона. — Мне нравится патрулировать дольше, чем это необходимо. Полагаю, иногда я слишком серьезно отношусь к своим обязанностям старосты. — Действительно, поскольку час вашего патрулирования уже давно окончен. Вы должны быть в вашей общей комнате. — Безусловно, вы правы, — кивает Том в ответ, — но я следил за некоторыми гриффиндорцами, которые тайком выбрались из своих общежитий. Из достоверного источника известно, что они пытаются незаметно добраться до кухни. Я хочу поймать их с поличным. Гермиона не может сдержать тихое фырканье. — О, оставь их в покое, Том. Скоро Рождество. Они наверняка просто запасаются пряниками. Она не понимает своей ошибки, пока его глаза не выдают ее. Их серый цвет приобретает более темный оттенок. Том. Имя вырвалось случайно. Удивительно видеть перемену на его лице, небольшое проявление эмоций. — Боюсь, я не могу успокоиться на этом, - говорит он с напряжением в голосе, — я как собака с костью. Гермиона подавляет легкую дрожь. У него талант уводить их от обычных разговоров. — Возможно, вам просто нравится бродить по школе после комендантского часа, и это ваше оправдание, — с иронией замечает она. Он возвращает ей виноватую улыбку, — кажется, от вас невозможно что-то скрыть. Я полагаю, это действительно отгоняет скуку и одиночество. Гермиона уставилась на него. Она не ожидала, что признание так свободно выйдет из его уст, но она не очень удивлена. Раскрытие его статуса крови на вечеринке Слизнорта, безусловно, дало ей больше понимания его самого, его мыслей. Да, должно быть одиноко всегда выступать для толпы, играть идола, которого они хотят видеть в тебе, чувствовать себя изгоем, несмотря на все твои усилия. Должно быть одиноко и скучно, никогда не сталкиваться с настоящим вызовом, всегда ограничивая свои способности, всегда скрывая кусочки себя. То, как он смотрит на нее... Он знает, что она понимает. "Мы оба лишние", - вспоминает она его слова. Тем не менее, она не знает, что сказать в ответ. — Разве ты не едешь домой на каникулы? — Тревожно спрашивает она. Том прислоняется к стене, — вряд ли приют можно назвать домом. Гермиона в тупике. — Приют? — Спрашивает она. Он кивает. — Я прожил там большую часть своей жизни. Я был не самым желанным ребенком. Моя чахоточная мать умерла после того, как родила меня, а мой жалкий отец-маггл не хотел иметь со мной ничего общего. Хогвартс был и остается моим домом. Он говорит ей все это очень случайно, неизбирательно, как будто вспоминая особенно скучную игру в Гобстоунов, но она не может не заметить напряжение в его плечах, сжатые кулаки в карманах. Он ждет, как она отреагирует. Осиротевший, нежеланный, брошенный. Жалкий отец-маггл. Он слишком много об этом говорит, но, должно быть, об этом в принципе нелегко говорить. Она облизывает губы, — мне жаль. Это довольно лаконичный ответ, почти глупый в своей простоте. Но, должно быть, никто не говорил ему этого раньше, поскольку его лицо искажается от удивления и каких-то скрытых эмоций. — Это не ваша вина. И вы не должны жалеть меня, — раздраженно произносит он с еле заметным предупреждением в голосе. Она почти улыбается. Он может считать себя взрослым, но у Реддла все еще есть некоторые инстинкты ребенка. — Я не жалею, — автоматически отвечает она, потому что это правда. Как бы она ни сочувствовала, мальчик, стоящий перед ней, гораздо больше, чем просто несчастный сирота. Том, кажется, вполне доволен её ответом. — Спасибо. Что насчет вас, мадам Грейнджер? Вы идете домой к своей семье? Гермиона замечает неподалеку лунный свет, льющийся по коридору. Оконные стекла от него стали серебристыми. Она смотрит на него. — Нет. Ее тон не располагает к дальнейшим расспросам, но она может сказать, что у него руки чешутся спросить ее об этом, когда они оба слышат шуршащие шаги по коридору. Без предупреждения Том хватает ее за руку и тащит за угол, под каменное бра. Он встает перед ней, прижимая к стене. Гермиона открывает рот, — что ты де... — Это смотритель, Прингл, — шепчет он, почти касаясь губами ее волос, — мы бы не хотели, чтобы он нас поймал. Гермиона упирается рукой ему в грудь. Она чувствует тепло, исходящее от него. Она видит место, где воротник его рубашки врезается в кожу горла. Он сглатывает, несмотря на стеснение. Они стоят слишком близко. Она хочет сказать ему, что не имеет значения, "поймает" их Прингл или нет. Она является работником школы. Он не сможет что-то с ней сделать. Но... она не получит удовольствия от столкновения со злобным стариком, который, как известно, носит трость, которой он владеет гораздо свободнее, чем палочкой. Его память также не очень надежна. Он все еще может посчитать ее студенткой. "Вы часто кажетесь моложе своего возраста", — сказал Том. Возможно, в конце концов, будет лучше переждать. Но разве ему обязательно стоять так близко? — Том... — начинает она, но парень подносит палец к губам, прося ее молчания. Шарканье Прингла уже близко. Гермиона ощущает странное чувство дежавю, хотя она не может объяснить причину. Мгновения проходят в напряженном ожидании, пока Прингл устало бредет по коридору, сопровождая каждый шаг постукиванием трости. Том наклоняется ещё ближе к ней, подбородок почти касается её лба, пока они ждут развязки. Раскрытие или уклонение. И как бы это выглядело со стороны? Студент и библиотекарь, пойманные в том, что кажется объятиями? Она содрогается при этой мысли. В конце концов, звуки становятся тише. Прингл заворачивает по другому направлению коридора. Они слушают его заглушенные шаги. Гермиона выдыхает. Том опускает голову, глядя на нее. Его рука падает ей на плечо, палец задевает голую кожу ее шеи. — Это было близко, не так ли? Его насмешливый голос вытолкнул ее из транса. Она протискивается мимо него, ударяя острым локтем в грудь. Том испускает кашель, смешанный со смехом. Гермиона понизила голос, поправляя выбившиеся из пучка пряди. — Это было довольно глупо, не говоря уже о ненужности. Вам давно пора вернуться в свою гостиную, мистер Реддл. А я должна вернуться в свою спальню. Том поправляет галстук. — Да, мы должны. Уже довольно поздно. Это профессор Дамблдор так сильно задержал вас? Гермиона таращится на него. Она чувствует, как будто ее окунули в ледяную воду. Этот вопрос не является вопросом. Лишь грубая инсинуация. Лед быстро сменяется жаром гнева, хотя она и не позволяет ему увидеть всю его тяжесть. — Двадцать баллов со Слизерина за нарушение комендантского часа,— холодно говорит она, — и еще пять баллов за этот некорректный вопрос. Том отталкивается от стены, нависая над ней. Она видит сердитое подергивание уголков его губ, но оно быстро сменяется ухмылкой, хотя они почти неотличимы. — Я не ожидал от вас меньшего, мадам Грейнджер. Гермиона стоит неподвижно. Она ничего ему не дает. — После вас, мистер Реддл. Наконец, он должен оторвать от нее глаза. Он должен выполнять то, что ему говорят. Это, вероятно, чуждое ему понятие — повиновение, но также увлекательное, как примерка новой пары перчаток. Гермиона старается не думать об этом слишком много, наблюдая, как он уходит.

...

За рождественским ужином она сидит рядом с Альбусом Дамблдором, их головы склонились друг к другу в приятной беседе. Это не было сознательным выбором с ее стороны, но, если это беспокоит Реддла, тем лучше. Большой зал достаточно пуст, чтобы она без проблем обнаружила его в небольшой группе слизеринцев. Кому-то другому его блуждающий взгляд показался бы абсолютно нейтральным, но она сразу замечает ледяной оттенок. Он выглядит особенно сердитым, когда Дамблдор делит мандарин пополам и предлагает ей половинку. — Я очень люблю мандарины на Рождество, — говорит он с огоньком в глазах, — у меня есть глупое суеверие, что это приносит удачу. Гермиона берет вторую половинку. — Спасибо, сэр. Будем надеяться, что следующий год будет лучше. Отложив столовые приборы, она подносит фрукт к губам и вгрызается в сочную мякоть, выпивая сок до того, как он потечет по подбородку. Это почти проявление жадности. Нужно хорошо питаться, когда есть такая возможность. Она усвоила этот важный урок еще в мире магглов. Она вытирает рот и руки тканевой салфеткой, но ее пальцы все еще липкие. Когда она поднимает глаза, Реддл наблюдает за ней, сжав губы в тонкую линию. Он смотрит почти сквозь нее, любуясь желанным плодом, которого он еще не достиг.  Реддл ревнует к Дамблдору или к ней? Его жадность кажется достаточно большой и для того, и для другого.

...

Библиотека закрыта на следующие несколько дней, и Гермионе трудно ничем не заниматься. Она бесцельно бродит по территории замка, ошивается возле Запретного леса, наблюдая, как птицы подлетают прямо к темным верхушкам деревьев, а затем улетают. Она направляется в совятню и отправляет письма Флимонту, Септимусу и Медее, благодаря их за рождественские открытки и подарки. Мальчики подарили ей очень красивый набор для чистки книг с инструментами, которые больше подходят археологу, чем библиотекарю, что заставляет ее чувствовать себя немного более профессионально. Она же послала им пары перчаток, связанных ею, с дополнительными амулетами, чтобы защитить их от огня и повреждений. В конце концов, руки волшебнику необходимы. По ее признанию, это скорее практичный, чем эмоциональный подарок, хотя мальчики, похоже, были в восторге от него. Флимонт даже пригласил ее в поместье Поттеров на каникулы, но Гермионе пришлось ему отказать. Она знает, что вступила бы в бессмысленные споры со своими друзьями по поводу политики Министерства и их наивной приверженности довоенному положению. Это испортило бы все веселье такого события. Часть ее также стремится к уединению в такие времена. Праздники раньше были событиями, проводимыми с семьей. Теперь, когда у нее ее больше нет, она не стремится искать замену. Пока нет. На третий день Рождественских праздников она возвращается в свою комнату после наступления темноты, почти околевшая от холода. Иногда ей нравится чувствовать эту дрожь в своих костях, напоминание о более стихийной силе, которая выходит за рамки магии. Полуобнаженная, она закутывается в кучу одеял, подтягивает колени к груди и дрожит от страха. В этом шатком состоянии уязвимости есть что-то восхитительное. На тумбочке она обнаруживает пару перчаток. Она думала отдать их Дамблдору, но она знает, что в глубине души она думает о ком-то другом. Она уверена, что его поклонники-подхалимы уже сделали ему много подарков, и все же, картина печального, лишенного любви маггловского приюта продолжает преследовать ее сознание. Конечно, она не отдаст ему перчатки. Это была только мысль. Она почти засыпает в таком состоянии, когда вибрация ее палочки под подушкой заставляет ее испугаться. Его кончик пульсирует красным. Гермиона поднимается в постели. Она знает, что означает эта пульсация. Он идет из библиотеки. Кто-то привел в действие ее защиту. Дополнительные чары, которые она наложила внутри Запретной секции. Это означает, что они прошли первые чары, удерживаемые разделительной веревкой. "Они", разумеется, неправильное название. Она точно знает, кто сделал это. Гермиона стискивает зубы. Подумать только, она старалась относиться к нему чуть добрее. Она хватает свою волшебную палочку и набрасывает халат поверх ночной рубашки. Сначала она выяснит, как он это сделал, а затем она собирается проклясть его голову.