Когда им было плевать

Лёша себя запросто даёт в общее пользование. У него синяки на бёдрах и на сердце, а колени красные настолько, что, кажется, кровь скоро начнёт сочиться. И ему от этого весело. Он не стесняется, он ищет кого-нибудь на сайте знакомств, у которого в строке «О себе» написано: «Ищу секс на один раз», и с радостью направляется в ресторан, а после и домой, не к себе, очевидно. И это весело. Весело до дрожащих рук, весело до саднящих гематом, весело до слёз. Слёз от собственной ненужности и чувства тотального одиночества. Но это не долго, скоро новая встреча, скоро на него будут смотреть с желанием. Губы от укусов красные, а засосы не заживают на коже, расцветают очередными розами, как бы шипы не впивались в кожу. И его заставляют выгибаться, вскрикивать то ли от удовольствия, то ли от боли, и смеяться похотливо, так, что от приторности этого смеха начинают болеть зубы. Он идёт домой под тёмными облаками, обволакивающими небо, которое, словно нависает над ним, давит своим мраком. Ходить больно становится, он еле передвигает ногами, а в голове чёткое ощущение, что это и есть веселье. И вопросов не возникает, будто бы молодость проходит в гробовой тишине. Свитер не согревает совсем, только морозит пятнами колючего ворса. Зрачки в карих глазах исчезли совсем, затуманились похотью, в которой Кореш себя сам топит, погружая свои мысли глубже целыми суднами. Сегодня он был в парке, гулял там с… а кто это был? Воспоминания об этих людях испаряются всё быстрее, как если бы мозг можно было отмыть от грязи. Ох, если бы это действительно было возможно, то Лёшин мозг бы не отмыли ни одним, даже самым химозным моющим средством. От этого воротит, выворачивает наизнанку, словно мысли могут пахнуть, а эта пахнет так мерзко, что тошнота комом подступает к горлу. Но это и плохим чем-то не кажется. Даже наоборот. А приятное чувство наполненности в груди, тянет жевательной резинкой, которую Лёша жуёт двадцать четыре на семь. Она вишнёвая, сладкая, но терпко отдающая на языке. После сигаретки заходит по-особенному. Выветривает едкий дым из гортани, заменяя его на лёгкий ягодный аромат, который так любят чувствовать люди на губах. И это всех сводит с ума, а Корешу затыкает дыру где-то на солнечном сплетении. А ведь звёзды не греют совсем, даже само солнце только вид делает, что теплом обволакивает, а на самом деле только инеем следит лучами на коже. Это и свитера жёсткие оправдывает и бледность тела. Друзья с уника гуляют сейчас вроде. Нет сил с ними шляться, в голове только кровать и адским пламенем горящее желание в ней очутиться. Электронные часы на запястье навязчиво тройкой светят, оголяют тайны времени, поглощая вечера, как Лёша поглощает себя по кусочкам. Вымученный взгляд мечется по многоэтажкам, отдаёт тяжестью на ногах, вниз тянет снова, осложняя движения в сотни раз. Телефон гудит, оповещая о сообщении из телеграмма. Неужели кто-то написал? Саня парадед я знпю что не спишь. го с нами гулять? 03:05 Взгляд по словам мечется, каждую букву воспринимая по-своему, как только ночью бывает. В душе мёдом разливается, что про него ещё помнят. Но идти гулять куда-то прямо сейчас — именно то, что делать он не будет в первую очередь. Но и отказать кажется невозможным, словно его вычеркнут из списка друзей тотчас и забросят в дальний угол, как ненужную игрушку. Нужно сделать так, чтобы этого не было.

***

Саше на телефон ответ пришёл буквально через пару минут. Лёшкк Я не могу сори, может попозже выйду 03:07 Врёт, очевидно. Он никогда не выходит. Но винить его за это смысла нет, может действительно хочет, просто не успевает, или что он там делает в три утра? Пальцы невпопад стучат по буквам, набирая короткое: «окей». В Лёше изменения произошли странно и незаметно, будто стрелка на настенных часах сдвинулась на пару миллиметров влево. Казалось, что всё, как всегда. Они часто вместе гуляют, шляются по улицам, громко смеясь, задыхаясь от переизбытка улыбок; болтают, встречаясь в универе; переписываются. А что-то не то. Отдаляться стал Лёша, закрываться в себе. Не спит до пяти утра, во время прогулок ведёт себя отстранённо, словно слово зá слово он потеряет нить повествования. И глаза у него печальные стали, стеклянным холодом отливают постоянно, одним взглядом заставляя смутиться испуганно. Лёша ввязался куда-то не туда. Там у него все силы выкачивают, забирают остатки души. Неплохой фильм бы получился, не правда ли? Там должно быть расследование, мистика и много-много интересного. Жизнь не такая немного. Тут всё серостью пропитанно, пугает пылью многовекового опыта людей, который не разгребали столько же. Губы съедены, проступающая на них кровь, остаётся коркой, давящей ошмётками мяса на душу, заполоняя ярко алыми пятнами. Они смотрятся живо, наверное, ими можно будет хвастаться, мол: «Посмотрите, моя душа горит красным!» Это вполне могло быть так. Но душу невозможно увидеть, о чём Саша жалеет в тысячный раз. Так можно было бы понять, что с Лёшей творится. Пора бы уже решать вопрос.

***

Лёша просыпается, когда солнце только начинает подниматься за горизонт. Двухчасовой сон уже не кажется, чем-то «за гранью», ведь эта «грань» уже потерялась где-то среди проспанной юности. Приятно встречать рассвет, пропуская сквозь себя остатки, прожигающего глаза персикового света. Он на лицо спадает, играется с розовой прядью и отдаёт напускной бодростью. Стопы спускаются на холодный паркет, ощущаются тяжёлыми, неуклюжими. Окно нараспашку открыто, видимо, Лёша вчера страстно желал охладиться после жаркой ночи. Кореш с собственной мысли хочет рассмеяться в голос, да вот сил хватает только на слабую полуулыбку. Руки подрагивают от недосыпа, следами остающегося на лице в синяках под глазами, а дышать тяжело, будто грудь сдавливают колючей проволокой, цепляя все вены и артерии. Лёша ручку оконную медленно проворачивает, и опускает руку бессильно. Мышцы тянет болью, в голове расплывчатые очертания вчерашнего вечера, он не пил ни грамма, а воспоминания всё равно сбились в шерстяной клубок, который невозможно выпутать в одиночку. Впрочем, если из этого клубка получится такой же колючий свитер, какие ежедневно носит Лёша, то выпутывать его, пропадает всякое желание. На полу стоят стопки книг самых разных: от наиглупейших подростковых романов, до пугающе заумных теорий заговора, в которые, впрочем, Лёша не верит. Он лучше свою придумает, чтобы не искать её среди других, отличающихся друг от друга, лишь тем, были ли там замешаны рептилоиды или масоны. Он бы и не прочь этим заняться на досуге, но мысли как-то совсем испаряются из головы, оставляя её такой же пустой и бесполезной. Зачем нужно что-то, если оно никогда тебе не пригодится? Такое нужно поскорее выбросить из собственной жизни, не оставить ни единого шанса на существование. По такой логике, Лёше срочно нужно отнести на помойку себя. Это будет единственным верным решением в его жизни. На улице лужи отражают небосвод, молоком льющийся над домами. Хотелось прикоснуться, может выпить всё и без остатка, а из возможностей, пока только кофе. Горький и мерзкий, как и жизнь в целом. Наверное, стоит опять зависнуть на сайте знакомств, там уж точно будут рады. В какой момент пелена эйфории начала спадать так быстро? Раньше он мог неделю ходить в приподнятом настроении, с упоением вспоминая, с каким желанием на него смотрели. Это было чем-то невероятно значимым, оно ставило на ноги, мотивировало улыбаться ярко и живо. Что произошло сейчас? Это усталость? Выгорание? Ему нужно больше? Он запутался ещё сильнее. Воскресенье не радовало своим плешивым продолжением, вгоняло в, почти физически ощущающуюся тоску. Книги на полу стоят не просто так, нужно взяться хотя бы за историю искусств, а то потерять доверие преподавателей не хотелось. Хотя о каком доверии может идти речь, если он троечник-хорошист? Уже ничего не понятно в голове. Надо заняться чем-то полезнее самокопания. А как это сделать, если ручка в руке кажется неумолимо тяжёлой, будто он держит не её, а каменную плиту? Влад говорил, что нужно выписывать самые важные моменты, но только после второго прочтения. А если энергии не хватает, даже на первое? Слишком много вопросов стало. Они преследуют, захватывают своими когтистыми лапами, в себя вбирая. И у Лёши руки опускаются, а взгляд прикован к тексту из тяжёлой книги. Лучше бы скачал электронную версию на планшет, чем таскал учебник (по ощущениям кирпич) в рюкзаке. Хотя кого он обманывает, он уже давно не носит с собой ничего. Буквально пару тетрадей и ручку. Воскресенье тянется долго, в себя погружая всецело. Дождь хлещет по окнам, мигренью отстукивая по черепной коробке. А глаза жмурятся, в надежде забыть этот день, как и все остальные. Сон не подступает совсем, словно специально дразнится. Но уже под утро ему удаётся прикрыть глаза на те же пару часиков, засыпая крайне беспокойным сном, как если бы весь мир специально подсылал, как можно больше звуков и погромче.

***

Саша просыпается бодро, поднимаясь с кровати от громкой трели будильника. Позвоночник приятно хрустит под весом тела, и Саша облегчённо выдыхает. Он ступает по плитке в ванной босыми ногами, ёжась от промёрзлой воды из-под крана. Она стекает ровной струёй по лицу, затекая за ворот футболки, сторонясь всех чувствительных мест, словно стесняясь попасть не туда. А Парадееву и этого достаточно, чтобы невольно вздрогнуть. Ладони спешно кутаются в полотенце, в поисках тепла сегодняшнего утра. Но найдя только застиранный ворс синей ткани, сдаются. Пора бы уже одеваться. Кажется, понедельник сделали, чтобы люди начали торопиться. А то отдыхают остальные дни, лениво натягивая одежду и неторопливо прохаживаясь по улицам, а в понедельник ты только-только отошёл от мягкой постели, как уже появляется ощущение, что ты пропустишь всё: и учёбу, и работу, и все самые интересные события. И пусть нежелание куда-либо идти изнутри разъедает, как паразит разжившийся в теле, нужно, ведь Сашу воспитывали именно так: умным и понимающим всё человеком. Ну он на это очень надеется. Хотелось проспать сегодня все пары, рискнуть оставить после себя неутешительную букву «Н», а не торопливо перебирать ногами, чудом избегая глубокие лужи, которые грязью своей не то, что в козлёночка превратят, а этому самому козлёночку добавят десять копыт, вместо четырёх. Капюшон с головы сдувает порыв ветра, смеющийся вслед, с удовольствием насвистывая оду злым проделкам. Саша веки раздражённо смыкает, тут же раскрывая их, и натягивая капюшон обратно, не в силах выдержать дождь, капающий на макушку щедрыми каплями. Универ встречает своими высокими потолками и жёлтыми стенами с заметно ободранной краской. Кроссовки, оставляя за собой фигурный след двигались к коврику, чтобы стереть всю слякоть, на дождевую воду уже нельзя и надеяться, ведь насквозь промокшая одежда вряд ли высохнет так быстро. Казалось, что она не высохнет и за столетие, и даже за несколько вечностей она всё равно не перестанет холодными каплями исследовать тело. Ноги сами ведут в аудиторию, усаживаясь на привычное место за одной из парт, выставленных полукругом. Те несколько человек, что пришли раньше всех практически не разговаривали, утопая в тишине, сопровождаемой лишь напряжённым стуком ветвей высоких деревьев по окнам. Молодая берёзка, видная из-за мутных стёкол прогибалась под непосильно быстрым ветром, извивалась в попытках вернуться в исходное положение, но вновь и вновь терпела неудачу. Её листва повыпадала и лишь редкие бардовые листики цеплял поток воздуха. Саша наблюдал за тщетными действиями деревьев удержать их при себе, и сам невольно начал сопоставлять эти растения с людьми. Ну вот там, за домом виднеется многовековой дуб, корни которого уходят глубоко под землю, и даже такой силы ветрюга не может сдвинуть его с места. Один в один Влад. Он такой же, как этот дуб. У него сила в руках чувствуется, а мысли его участь не утяжеляют, а продвигают ближе к цели. Прямо здесь о стекло бьётся длинная осина, имея опору прочную в виде университета. Она, словно знала, где расти, чтобы не биться в неравной схватке со стихией. Это, наверное, Саша frame tamer. Он везде сможет пристроиться, да так, что выйдет отовсюду с гордо поднятой головой. Учитывая, как хорошо он работает оператором, и как взаимодействует с людьми — это абсолютно логично. А берёза вышеупомянутая — Лёша. Как-то странно и неожиданно ассоциации своей недлинной тропой привели именно к Корешу. И не хочется выставить его слабым, совсем наоборот, та берёза хоть и из последних сил, но держится в крепкой плоти земной поверхности. Если бы Земля состояла из мяса, то она бы точно кровоточила под маленьким деревцем. Нет, с Лёшей делать что-то определённо нужно. Его усталый взгляд вскоре совсем затеряется в морозном лесу, а сам он останется увядшими цветами на могильной плите, как бы не хотелось об этом думать. И в голове сразу несколько вариантов, как решить проблему. Из них верный только самый банальный и простой, крутящийся на языке всегда и при любых обстоятельствах: поговорить. Первая пара проходит, так и не увидев Лёшу. В голову невольно приходят самые странные и неправдоподобные сценарии каких-то ужасных вещей, на которые в обычной жизни, люди шокировано прикрывают рот рукой. А Саша об этом так просто мог подумать? Становится стыдно, да вот перед кем? То ли перед самим собой, то ли перед теми самыми людьми, которые шокировано прикрывают рот рукой. Возможно еле заметная царапина на руке, печатью на коже оставленная листком бумаги, прямо сейчас начнёт кровоточить, если Парадеев мгновенно не перестанет неутолимо чесать её, забывая про боль, как про поход в магазин или забытую шапку. Это действие ходило вслед за стрессом по пятам, оставляя стёртую кожу напоминанием, что нужно перестать это делать. Вторая пара на подходе, а Лёша всё ещё не появился в зоне видимости. Парадеев выдыхает рвано, пытаясь из собственной головы вычленить хоть одну позитивную мысль. Не выходит. Рука нарочито медленно проходится ногтями по родинке, и Саша тут же сжимает кулак от подступившей боли, десятки раз смирившись, что легче никогда не станет. Парадеев руки разлепляет, насильно прижимая их к столешнице, будто ладони живут отдельной жизнью, испепеляющей все принципы и адекватное восприятие всего вокруг. Пора бы привыкнуть, что дискомфорт — то что люди испытывают каждый день, каждую минуту и секунду, и от этого на сердце камень растёт с геометрической прогрессией, а колени поджимаются под себя в попытках исчезнуть, сжаться до маленькой точки и навсегда пропасть. Лёша приходит только к концу третьей пары. Как всегда, слегка потрёпанный и сонный, это уже перестало быть чем-то, от чего можно удивлённо поднять брови. Саша смотрит на то, как он старательно смотрит в конспект в коридоре, словно пытаясь прожечь в нём дыру, при этом ни разу не перелистнув страницу. Возможно витал в облаках, вырисовывая разные образы в своей голове, и неизвестно, каким отдавал предпочтение: тем, что вспоминаешь с улыбкой или чем-то, о чём лучше никому и никогда не рассказывать. С учётом, что лицо Лёшино было напряжено, брови чуть сведены в переносице, а вены на руках беспокойно распухали, что явно говорило о беспокойстве внутри, то скорее второе. Парадеев перестал замечать, как детально он осматривал Кореша, будто хотел запомнить, проникнуться на годы вперёд. Уже привычным стало принюхиваться к одежде при недолгих, таких дружеских, объятиях, вдыхать аромат жадно, стараясь остаться при этом незамеченным, это должен быть секрет. Он знает, что это значит. Он знает, что это придётся принять, что невозможно всю жизнь держать всё в себе, но разве нельзя помедлить? Остаться немного позади, пока противник бежит на километры вперёд. Саша себе позволяет, он выдыхает облегчённо, но не чуя запах золота где-то на груди, не видя эти скрытые, завистливые взгляды, вновь сжимает кулак и расчёсывает руки, искренне стараясь вдохнуть глубже, не оставить себя без кислорода в наказание. Не было планов признаваться, хотелось лишь узнать, что произошло, хотелось прочитать его мысли на досуге, закрыть глаза и понять, что всё хорошо, что он просто немного устал и всё наладится. Саша совершенно не умеет мечтать правдиво. Он подходит к Лёше и пытается выдавить улыбку, чтобы не показать, что догадался, и закапывать его глубже своим грустным лицом не хотелось тоже. Колени дрожали мелко, а в животе росло напряжение, отдаваясь импульсами, которые, кажется на морзянке значили что-то наподобие, повторяющегося из раза в раз: «Красивый». Да, Лёша привлекателен всегда, и когда грустный в том числе, да вот сердце в волнении сжимается тисками сочувствия. Не хотелось видеть его таким: раздавленным, убитым где-то изнутри, где переживания скребут по стенкам желудка, оставаясь то ли бабочками в животе, то ли неутолимым голодом, который, впрочем, и не хотелось утолять. —Привет, чего это мы прогуливаем?— Спрашивает Парадеев, пытаясь выдавить из себя хоть что-то дельное, наполненное позитивом, ну или хотя бы адекватностью, которую из себя вычленять рядом с Лёшей становится всё сложнее. Кореш голову поднимает медленно, взгляд, склонённый над тетрадью вверх устремляет, разрывает остатки мыслительного процесса, словно специально создавая напускное напряжение, которое сбивать придётся явно Саше, ведь только он в ресурсе сделать хоть что-то. Кореш облегчённо улыбается, почёсывает затылок чуть, и ответ в голове вырабатывает, как на заводе, штампуя ту же фразу, какую он говорит ежедневно, без передышки прокручивая её в сознании. —Да-а… поспать сегодня решил подольше. Нельзя отдохнуть что ли? Моё законное право!— Даже пытается шутить, стараясь надеть маску снова, обламываясь перед Сашей, бессильно опуская уголки губ, зная, что не вонзят нож в грудь, что итак всё понимают. Парадеев плюхается рядышком на скамейку, заглядывая в тетрадь тоже, интересно, что там Лёша так старательно рассматривал, хотя и понимал, что ничего там полезного не найдёт. А перед глазами только белый лист с зачирканными пару слов, не разобрать какие это были слова, да и желанием узнать Саша не то, чтобы горел. Кореш выдыхает как-то измученно, словно огонь скашливая тихим дыханием. Глаза прикрывает и сразу распахивает обратно, в надежде не заснуть к чертям. Саша вспоминает свой «план», смотрит на Кореша чуть вопросительно, пытаясь изучить и понять, будто оставляя последнюю надежду, что с Лёшей всё хорошо, и не нужно это всё, да вот эта самая «надежда», о скалы разбивается вновь, всё существенное из себя вычленяя. —Давай после уника ко мне? Чай попьём, фильм какой-нибудь посмотрим, может аниме…— Выглядит странно, может даже растеряно, так, как выглядят мамкины пикаперы, с пылающими щеками, пытающиеся уломать девушку на секс после первого свидания. А по-другому и нельзя, ведь сердце так жмётся в груди, что лёгкие заполняются кислородом медленно, притесняя гортань отсутствием слов. Под кожей цветы цветут, по венам распространяясь зелёными стеблями, кажется, это что-то из разряда признаков влюблённости, но Саша не разбирается. У него только Лёша. Он кивает заторможенно, будто отвечает, думая параллельно. А прямо сейчас они на пару идут, не слишком раздумывая о злости преподавателя на опоздавших.

***

Учёба закончилась, время идти к Саше. Лёша ногами еле перебирая, поспевает за взбудораженным Парадеевым. Он то и дело, что отводит взгляд смущённо, бьющие тремором руки, убирая в карманы, тут же доставая обратно, выдавливая весёлую улыбку. Они говорят о чём-то бесполезном, таком же бессмысленном, как и всё, что они делают ежедневно. Вообще, Лёша приверженец мнения, что человеческая судьба такая же бесполезная, как, казалось бы, невыносимо сложный выбор, между чипсами с сыром и чипсами с беконом. Хотя о каком выборе может идти речь, если Кореш берёт всегда с крабом? Вопрос странный, но его они тоже успеют обсудить, пока ступают по мокрому асфальту, в поисках места почище. Даже жалко дождь становится, он так старался, лужи создавая, а ни один человек по ним ходить не хочет. А может дождь наоборот — хочет нашкодить, как кот и наслаждаться, смотря откуда-то сверху, как недовольно чужие сапоги пачкают брызги грязной воды. И вот наступает молчание, такое непривычное, осязаемое душой (у Саши ярко красная) и оседающее на поверхности, как едко зелёный дым, выжигающий глаза. Смесь хлора с чем-то? Вроде да, Лёша не может вспомнить точно. Саша молчит как-то тише, чем Лёша, хотя наверное, это из-за того, что Корешу чужие мысли невозможно услышать. Это нормально, даже слишком очевидно, чтобы быть такой серой и скучной правдой. Парадеев кудри собственные на палец накручивает, опирается локтем о огромную выпирающую пуговицу, такую же, как и подобные ей на других пальто и выдыхает непозволительно громко, что даже Лёшины мысли перебивает, за что сам Лёша премного благодарен. Лифт своими серыми стенами давит, вжимает голову в плечи, а руки бросает в агонию тремора. Тут может помочь только Саша под боком, который снова начинает заводить нелепые разговоры, кажущиеся сейчас невозможно правильными, что прерывать это совсем не хочется. Хочется зарыться ладонью в Сашины волосы, терпящие постоянные прикосновения только пальцами владельца. Хочется вздохнуть полной грудью и забыть обо всём. Хочется… а много чего хочется, лучше не загадывать, чтобы не ломаться под тяжестью собственных ожиданий. Крепкие двери лифта подрагивая, открываются, выпуская наружу, туда, где, кажется, чуть спокойнее, чем было до этого. Лёша выходит быстро, пытаясь не забыться и не упустить нить бессмысленного диалога, которая, кажется, сама рвётся, так как непосильно тяжёлое молчание накрывает с ног до головы, обволакивая весь этаж. Не хотелось открывать квартиру, ведь тогда тишина проникнет и туда. Но они заходят внутрь, снимая ботинки на ходу, пока Кореш чуть дрожащими пальцами подцепляет замочек на зипке, которую он и не собирался снимать, ему слишком холодно.

***

Саша на кухню направляется сразу, включая электрическую плиту на максимум, чтобы вода побыстрее закипела. От чайных пакетиков пахло приятно, так, как пахнут обычно электронки или сигареты со вкусами, химозно и по-своему ненадёжно. Разбавлять пыль в воде — это то, что приходится делать от незнания хоть чего-то про чай и то, как его заваривать правильно. На стол сыпятся с ложки кристаллики сахара, но Саша не обращает на это никакого внимания. Его волновал предстоящий разговор. Что скажет Лёша? Опять начнёт отнекиваться и сменит тему? Саше нельзя заставлять, он считает это неправильным. Но что делать, если человек определённо тонет, и оставлять его никак нельзя? Лёша за стол садится, слегка улыбаясь. Саша в ответ приподнимает уголки губ, еле сдерживая внутри себя порывы неисчислимой нежности, которую хочется наружу выпустить, чтобы Лёшу согреть, в тепло с головой опустить, как священник бережно окунает детей в холодную воду, чувствуя немеющие кончики пальцев. Сравнение странное, Саша в Бога не верит, хотя религия для многих кажется спасением. Не для него. Ком к горлу подступает, когда чай уже разлит по чашкам, а Кореш по маленьким глоткам опустошал чашку, время от времени добавляя очередной кубик сахара, смущённо отводя взгляд, словно ему этот сахар брать было запрещено. Саша хочет успокоить, хочет всю эту ненужную неловкость забрать и выкинуть от греха подальше. И руки дрожат так некстати, ведь чай горячий пальцы опаляет, заставляя чуть свести брови к переносице, сверля взглядом капли стекающие по костяшкам. И вот настало время начать говорить (хотя Саша с Лёшей мог бы молчать вечно, ему всегда с ним комфортно). —Лёш, нам поговорить нужно. Серьёзно.— Дополняет в конце, чтобы не было сомнений о важности диалога. Кореш в ответ смотрит пристально, приподнимая брови невольно. —Что случилось? —Тот же вопрос к тебе. Ты… странный в последнее время. Ты же знаешь, что можешь доверить мне всё что угодно. Я твой друг всё-таки. — Пытается не сорваться и не заключить в объятия раньше времени. Лёша взглядом гуляет по комнате, цепко хватая кружку, задумчиво делая глоток, будто собирается с мыслями. Но всё обрывается. —Да-а… всё в порядке, не переживай.— И улыбку натягивает, только крепче сжимая фарфоровую ручку. И Парадеев не верит. Думает, как бы спросить, что делать в целом, да вот ничего в голову не лезет. И, кажется один гештальт он точно закроет прямо сейчас. Потому что подходящее время, потому что без этого никак. —Лёша, я же тебя люблю очень. Что произошло?— Волнуется, когда говорит и дыхание спёрло от узла напряжения, завязавшегося в животе. А вроде ведь и не сказал чего-то необычного, они часто говорят так, по-дружески. Кореш выдыхает рвано и за поцелуем тянется, быстро и резко впиваясь в губы, хватаясь руками за белую футболку, как за единственный шанс спасения. Пальцы под одежду заводит и солнечное сплетение ищет, в желании снять вещь. Парадеев его, превозмогая себя, отталкивает слегка, понимая, что не из любви это делают, что что-то определённо не так, осталось в этом убедиться. —Лёш, ты чего?— И видит, как глаза напротив слезами наполняются. И сердце сжимается так, словно сейчас разорвётся на тысячи осколков. Лёша в судорогах рыданий пытается закрыться, обнимает себя руками, голову опуская, не в силах смотреть в глаза, которые сейчас казались какими-то невероятно настоящими, будто только они изучают правду, которую Лёша так искал, так искал… Всхлипы сначала тихие становились только громче, всю боль накопившуюся из себя выливая на белую футболку. Саша его обнимает крепко, гладит по спине нежно, желая всего себя отдать, чувствуя выпирающие позвонки, считая их несколько раз, стараясь не погружаться в свои мысли и не заплакать самому, ведь не хочется Лёшу своим видом топить глубже. Кореш шептал несвязно, язык заплетающийся пытаясь контролировать: —Прости, прости, прости…— Парадеев его не останавливает, чувствует внутри, что не нужно, что дать выговориться стоит, какие бы это ни были слова. Время сбивалось о их мысли и замедлялось невольно. В глазах Лёшиных море солёное плескалось, билось о скалы, вымывая похоть лучше любой химии. И сегодня они уснут вместе и разговор перенесут на завтра. А Саша, как оказалось умеет шить, раз так умело заштопал дыру в груди. А на следующий день не пойдёт дождь, а только ярко пробьётся солнце сквозь шторы, и Лёша снимет колючий свитер, одолжив футболку у Саши. И всё будет хорошо, Лёша верит, что всё будет хорошо.