Мысли грешные

***

      Фёдор смотрел взглядом своим хитрым на царя, в чьих руках находилась чья-то судьба. За процессом суда Фёдор мало следил: не волновала его жизнь чужая. Умом завладело нечто другое, более красивое, интересное и грозное. «Оно» на троне сидело и внимательно слушало речи очередного изменника. Тот, дрожа, как щенок избитый, лепетал что-то о совести своей чистой, о верности безграничной и о любви к государю великому. Но того слова лестные не впечатляли, он становился лишь мрачнее и мрачнее, а вид его напоминал облик свирепого медведя, коих обычно боятся люди.       Фёдор губы облизывал, глядя на то, как руки Ивана Васильевича сжимали скипетр. Пальцы, грубые и мозолистые, так красиво лежали, что взгляда было не увести. И Фёдор без тени стыда в глазах воображал, как государь бы держал не скипетр, а член. А пальцы, эти дивные пальцы, ласкали бы головку, обводя её по контуру. И потом эти прекрасные перста спускались бы ниже и ниже, лаская подушечками ствол. В конце концов пальцы бы оказались на яичках. Их бы наверняка осторожно мяли, пощипывали бы слегка, слабо бы сжимали. О, тогда бы Фёдор окончательно с ума сошёл и потерял бы всякий рассудок здравый. Но разве получилось бы сохранить его от таких ласк? Конечно, нет, любой, даже самый стойкий воин, лишился бы способности думать.       Фёдор лениво повернул голову в сторону мужика, стоящего на коленях перед Иваном Васильевичем. Тот подкатывал глаза чёрные в раздражении, да пальцем по скипетру стучал. Весь вид государя будто бы говорил, что изменнику проклятому головы своей не сносить. Все присутствующие знали это, и лишь один виновный, аки жук мерзкий, в ногах чужих ползал да клялся в верности несуществующей. Другие мужики мысленно готовились уже к казни, представляя отчаянные вопли предателя, в чьих глазах нет ни искры искренности и честности. А Фёдор воображал себе, как государь на коленях перед ним стоит и глаза подкатывает не от раздражения, а от того, что заглотил он больше, чем нужно было. О, как бы Иван Васильевич, гордый и грозный государь, на коленях смотрелся по-особенному восхитительному. Такой почтенный человек. Да в позе такой унизительной и пресмыкающейся — да это же вздор! Но думы не переставали рисовать подобные картины, они были яркими, восхитительными, желанными и невозможными: Иван Васильевич никогда на колени не встанет, и любовник его исключением не станет. И Фёдор прекрасно знал это, но мечтать не прекращал: всё равно никто в думы залезть не сможет и не поведает всем о разврате, происходящим там.       Иван Васильевич с видом серьёзным бороду поглаживал. И Фёдор представлял, как по ней стекало бы белёсое семя, кое государь так и не смог проглотить. Он точно бы не стал губами прикасаться к чужому члену. Но то — реальный царь, а это — выдуманный Фёдором. Его Иван Васильевич другой, кроткий более да раскованный, да не стыдящийся божьего суда. С таким царём Фёдор вытворял бы самые аморальные вещи, о коих молчать принято да стыдно даже с друзьями близкими обсуждать.       Фёдор запрокинул голову, воображая, как его бёдра сжимали бы сильные руки царские, а сам Иван Васильевич просил бы так жалостливо: «Ну, Фёдор, ну не томи же меня, бес ты окаянный, не томи же». И голос бы не требовательным был, а молящим таким, какой обычно бывал у изменников, молящих их жизни грешные пощадить. И тогда бы Фёдор взял Ивана Васильевича за бороду густую, посмотрел бы в глаза чёрные и произнёс бы: «Будет вам, государь-батюшка. Вашу волю я исполню, как верный ваш слуга». А после слов этих Фёдор бы услышал радостный стон, походящий на скулёж щенячий, и почувствовал бы поцелуи губ обветренных на ногах.       Фёдор улыбнулся, ощущая «призрачные» прикосновения к коже своей. Басманов положил ногу на ногу, дабы никто не заметил, что он от суда далёк. Мысленно Фёдор в комнате царской, где нет глаз да ушей лишних. Там бы сдерживаться не пришлось, да сковывать в цепи разврат, рвущийся наружу. В царском ложе Фёдор бы долго «мучил» Ивана Васильевича, вынуждая того в ногах ползать, да умолять взять и сделать нормально всё. И только через время Фёдор бы встал на ноги да приказал бы лечь на простыни, на спину повернувшись. Иван Васильевич, услышав слова эти, сперва смутился бы, но вскоре гнев его заполнил бы. Тогда Фёдор припомнил бы, кто главный здесь, и в чьих руках находится власть. Она, несмотря на размеры свои, всегда тешила самолюбие Басманова, а будь она в постели… О, Фёдор готов отдать за подобное все богатства мира этого. Казалось, такому красивому лицом, сильному телом и духом готовы отдаться любые люди, с женщин начиная, оканчивая мужчинами. Последние и вовсе готовы лечь под Фёдора, если он прикажет это. Но ему не нужны были ни девки с лицом румяным, ни мужики с руками сильными. Жаждил Фёдор лишь одного царя Иона. Коего все Грозным звали. И любовь да страсть Фёдора настолько сильны были, что даже рядом с женою своей он представлял на месте её государя-батюшку.       Фёдор прикусил перст, воображая, как Иван Васильевич мнётся перед тем, как на живот лечь. Уткнувшись лицом в простыни мягкие. А сам Фёдор наблюдал бы за борьбой этой, что происходила бы в душе государя, мечущегося меж страхом вновь согрешить и с желанием позорным. И Басманов бы заставил Ивана Васильевича прервать размышления поглаживаниями по спине, бокам и шее. Движения эти ласковые заставили бы щёки государя кровью налиться. Но этого бы Фёдор, к великому сожалению, не увидел бы: борода всё испортила бы.       Фёдор позволил себе с головою погрузиться в мечты грешные. Там он сжимал бёдра государя, облизывал кожу его солёную, кусал её, оставляя следы неровные. Их прятать будут за слоями одежды, и лишь один Фёдор улыбаться загадочно будет, зная причину, по коей Иван Васильевич кутается в ткани дорогие. Но места им нет в фантазиях Басманова. Там он долго «пытал» Иона ласками да шёпотом похотливым. Вот уже Фёдор взял в руки масло ароматное и начал выливать его на пальцы, а после растирать его по члену и по Ивану Васильевичу. Тот дышал несколько испуганно, подрагивая то ли от страха, то ли от желания дикого, то ли от нетерпения. А Фёдор ввёл в государя перст наполовину, вырвав стон хриплый с губ Иона. Тот среагировал бурно: прогнулся в спине до хруста громкого да простыни сжал, смяв их. А Фёдор, упиваясь увиденным, продолжал вводить пальцы, постепенно увеличивая их количество. Только через минуты долгие Басманов заменил перста длинные членом. Фёдор входил медленно, убивая в себе желание причинить боль, а Ион по-девичьи стонал, голову запрокинув. С губ его срывались не проклятья, не молитвы богу, а имя главного фаворита. Последний же ничего не говорил, лишь наслаждался голосом чужим, что был усладой для ушей.       — Избавь меня от лести этой! — вдруг крикнул реальный Иван Васильевич и стукнул скипетром о пол.       Это заставило Фёдора вздрогнуть и оторваться от дум своих. Но те вновь поглотили молодого человека, предоставив картину того, как Иван Васильевич кричит, но не от гнева, а от наслаждения, когда в тело его входят до упора. Государь из дум Фёдора даже всхлипнул от смеси удовольствия и нетерпения. Фёдор только сильнее бёдра чужие сжал да произнёс голосом командным, таким грубым и властным: «Коли больше желаете — просите меня, государь-батюшка». И Иван Васильевич попросил, тихо, робко и с какой-то злобой, возникшей из-за невозможности взять контроль в руки свои. И Фёдор, услыхав слова мольбы, начал вколачиваться в тело под собой. Оно было податливо и само насаживалось на член. Фёдор запустил пальцы в копну волос тёмных, намотал и потянул на себя, вызвав шипение громкое. Оно вынудило немного отпустить пряди и пробудило в душе, как казалось, гнилой совесть. И Фёдор, поцеловав Ивана Васильевича в ухо, прошептал: «Прошу вас, государь-батюшка, простить меня, дурака грешного, больно делать я не хотел». И государь простил, сказав, чтобы фаворит начинал двигаться быстрее, а не словами направо и налево разбрасываться. И Фёдор послушался, он положил ладони на бока Ивана Васильевича и ускорил толчки. Кровать от них скрипела громко да жалобно, ей будто самой стыдно за дела грешные, творящиеся на ней.       Фёдор губы закусил, пока его воображаемый царь в спине прогнулся и кончил, простыни испачкав. Это всё же вынудило открыть глаза и посмотреть на реального Ивана Васильевича, выносящего приговор изменнику. Тот рыдал и молил о прощении своих грехов. Да только Иван Васильевич слушать подобного не желал, он осмотрел опричников и взглядом столкнулся с Фёдором. Тот, не смутившись, улыбнулся как-то мягко, будто подтверждая, что казнь изменника необходима. И плевать было, что Басманов знать не знал о проступке чужом.

***