Золотые швы

Спину неприятно колет, как будто под одежды набилась сухая земля вперемешку с паленой травой и пеплом. Цзыюань с трудом заставляет себя разлепить глаза и сесть на чем-то, что по ощущениям напоминает то ли жиденькую циновку, то ли бедно покрытый соломой пол. Хорошая новость – она жива и не связана. Плохая новость – у нее нет не то что никакого представления о судьбе мужа или детей, но даже о собственном местонахождении. Стертые веревками запястья саднят, и Цзыюань по наитию трет красные следы пыльными пальцами, слишком поздно спохватываясь, что так не умерить боли. Зато, когда полосы на коже вспыхивают огнем, это заставляет ее прийти в себя. А-Ли в Мэйшани у бабушки – это рождает первый облегченный вздох, рвущийся из ее груди. Цзян Чэн и Вэй Усянь должны быть далеко от горящей Пристани, только если им не встретилось по дороге что-то страшнее боевых отрядов Вэнь. Но даже если и встретилось… Цзыдянь должен их защитить. А кто защитит тебя? О том, что могло случиться с Фэнмянем, не позволяет думать образовавшийся в горле ком. Она не знает наверняка. Она не знает. Не знает. Не знает. Цзыюань даже не знает, где сама сейчас оказалась. Хлипкие стены ее прибежища – или камеры? – неплотно объяты сумраком, но это вовсе не значит, что за ними – безопасная полночь. Это неважно. Она должна встать и выйти отсюда, чтобы понять, что случилось, и как вышло, что ее грудь продолжает вздыматься, а сердце не перестало биться. Что ее ядро все еще при ней. Ноги держат слабо, и будь сейчас у нее Цзыдянь, от ее раздражения на саму себя он молниями потрескивал бы на пальце. Цзыюань стискивает зубы, игнорируя ноющую боль в очевидно разбитых ребрах, и уже собирается начать продвигаться к выходу, когда дверь перед ней открывается и впускает девушку с красным солнцем на одеяниях. Девушка меряет ее острым взглядом. – Рада, что вы очнулись, госпожа Цзян, – говорит она сухо. – Больше вам тут быть нельзя. Накиньте это на плечи и запахнитесь. В руки Цзыюань (она ненавидит, ненавидит, ненавидит то, как дрожат от пронзающей все существо боли пальцы) опускается белое ханьфу, вышитое языками пламени, и она скорее слышит, чем действительно чувствует, как ее зубы скрипят от злости. – Ты, паршивая сука Вэнь, думаешь, я добровольно надену на себя твои мерзкие тряпки? – несмотря на гордость, сама себе она сейчас куда больше напоминает паршивую суку на самом деле. Такая же побитая и больная, также рычит и скалится, будучи загнанной в угол. Девушка в бело-красном не двигается даже когда ханьфу в языках пламени летит ей прямо в лицо. Не уклоняется, не отступает. Лишь поджимает губы, словно борется с устойчивой головной болью, и ровно произносит: – Конечно, вы наденете на себя мои мерзкие тряпки, если все еще хотите увидеть своих сыновей. Ханьфу снова передается Цзыюань. Та от сказанных слов ощущает себя застывшей. Не в силах облачиться в подобное одеяние после того, как ее дом сгорел. Не в силах отлепить распухший как у утопленницы язык от неба, чтобы переспросить: «Мои сыновья?» У нее только один сын. Но слова мерзавки Вэнь означают, что и Вэй Усянь рядом с ним. А это – все, что Цзыюань нужно знать. Она хватает ханьфу, резко накидывает его поверх собственных изорванных пурпурных одеяний и до треска затягивает на себе белый пояс. Они молча выходят из укрытия, где Цзыюань провела до этого неопределенное (но не слишком большое, судя по состоянию ран) количество времени, и идут узкой петляющей тропинкой меж длинных бараков, зияющих провалами темноты в окнах. На улице действительно стоит полночь, но безопасная ли – не понять. Вокруг – ни души, ни звука, словно над лагерем Вэнь пролетели адепты Лань и окутали все поселение заклятием немоты. Цзыюань цепко оглядывается по сторонам, пряча лицо за завесой рассыпавшихся, выпачканных в тину и кровь волос. Смотреть особенно не на что, будто здесь не военный лагерь, а обычное поселение. – Это надзирательный пункт Вэнь, – вдруг тихо говорит ее спутница, и Цзыюань не дергается от неожиданности только благодаря многолетней выучке. Вот только где твоя выучка была полпалочки благовоний назад? – Мы в Юньмэне? – сухо сглотнув в попытке смочить изодранное не вырвавшимися криками горло, спрашивает Цзыюань. Девушка качает головой. – В Илине. Они подходят к одному из домов, непохожему на остальные; девушка бесшумно поднимается на крыльцо и толкает дверь. – Быстрее, – командует она, коротко мотая головой в сторону тускло освещенного входа, и Цзыюань не остается ничего, кроме повиновения. В другой раз она размазала бы суку Вэнь по хлипкой стене того же сарая, где и очнулась. Сейчас она думает только о том, что здесь может ждать ее сын, и ему нужна вся помощь, которую она может оказать. Цзыюань в вынужденной покорности переступает порог дома, и дверь за ней закрывается.

*

Цзян Чэн в распахнутых одеяниях лежит на циновке в углу комнаты. В воздухе витает горький запах лечебного отвара и лекарственных притирок. Раны ее сына обработаны и перебинтованы. Вэй Усянь сидит у него в голове и вычесывает ему из волос колтуны. При звуке распахнувшейся двери он тут же вскидывается, готовый к бою. На миг в груди у Цзыюань вспыхивает мелочное удовлетворение. Слуга – там, где ему самое место и занимается тем, чем положено заниматься слуге. Не дразнить своего господина за желание не ударить в грязь лицом, не позорить перед адептами ордена и соучениками, не превосходить в благородных искусствах. Служить ему – беспамятно, беззаветно. – Чего ты там застрял? – резко раздается у Цзыюань за спиной. – Он сам себе, что ли, волосы не причешет, когда проснется? Тоже мне юная госпожа. Цзыюань непочтительно оттесняют в сторону, и девушка проходит мимо нее, опускаясь подле циновки и расставляя на полу рядом с собой целую батарею склянок. Вопреки своему обыкновению Вэй Усянь на ее окрик не улыбается. Он смотрит только на стоящую посреди комнаты Цзыюань. Смотрит так, словно она призрак или восставший мертвец. Но, вместо того, чтобы сказать ей хоть слово, переводит взгляд на девушку, взрезающую на Цзян Чэне повязки с таким хладнокровием, словно это не она только что привела сюда привидение, и хрипло окликает ее: – Вэнь Цин… К-как?.. М-мы же… Цзян Чэн… Девушка не отвлекается от своего занятия на его лепет. Она убирает старые бинты, накладывает мазь на рубцующиеся раны и снова методично перевязывает увечья. Цзыюань смотрит на своего сына – и чувствует, как ее внутренности скручиваются в склизкий тугой клубок. За все это время он ни разу не шелохнулся и не подал признаков жизни. Его раны затягиваются слишком медленно. Что-то не так. Вэнь Цин (Вэнь Сюлань; хоть ты соблюдай приличия, черт возьми) – неужели та самая? – поднимается на ноги и одним движением смахивает оставшиеся бинты и склянки в подол своего ханьфу. – Госпожу Цзян не планировали убивать, – тяжело роняя слова, говорит она. – Вэнь Чао собирался привезти ее в качестве подношения своему отцу. А чтобы подарок был достоин властителя Солнца, он должен быть во всех отношениях идеален. Поэтому… Вэнь Чжулю запечатал духовные силы госпожи Цзян и приказал Вэнь Нину за ней присматривать. Какая жалость, – она усмехается, – что мой брат – рохля, не умеющий дать отпора женщине. Госпожа Цзян прикинулась немощной от ранений, дождалась распечатывания духовных каналов и сбежала, избив Вэнь Нина до бессознательности. Цзыюань слушает ее – и не верит. – Зачем все это? – коротко каркает она, не узнавая своего голоса. Если бы мать только могла слышать ее сейчас… Она бы просто убила ее на месте. Вэнь Сюлань в ответ лишь равнодушно искривляет губы. – Это все А-Нин, – говорит она. – Вбил себе в голову, что они с Вэй Усянем большие друзья, и нужно обязательно помочь ему. Я всего лишь спасаю благородную задницу своего глупого брата. В отличие от него я прекрасно знаю – если однажды Солнце будет повержено, благородство нас не спасет. Будь мы тысячу раз невинны, мы остаемся Вэнь, не так ли? На это Цзыюань предпочитает не отвечать, потому что никогда ее не обвиняли в слепой ненависти к фамилии. Она всегда была достаточно объективна по отношению к людям, с которыми когда-либо вела дела. Всегда следовала заветам своей семьи. Не преклоняйся. Не принижай себя. Не давай о себе болтать.

«Всегда помни о том, что ты остаешься Юй – непреклонной и гордой, яростной и в ненависти, и в любви».

Не увидев реакции – а может, не ожидая ее – Вэнь Сюлань переходит к другой теме, как будто теперь, несмотря на собственное демонстративное молчание всего парой фэней ранее, стремится заполнить удушающую тишину. – Хорошая новость в том, что вы живы. Плохая – в том, что ваш супруг мертв, и это, – она достает из своего рукава пурпурный гуань Фэнмяня и ее, Цзыюань, нефритовую цзи, собранную из осколков тонкими золотыми швами, – все, что от него осталось. Однако… – она замолкает, словно не знает, как продолжить то, что начала. Словно понимает, что в этот момент не будет услышана. Потому что Цзыюань неотрывно смотрит на выложенные перед ней на стол вещи – их символы – и не может заставить себя сказать хоть слово. Мгновенье она смаргивает скорбь по несбывшемуся, загоняет обратно слезы, не дав им пролиться – как делала это всегда – и поднимает взгляд на замершую на полуслове девушку. – Однако? – подталкивает продолжать. Впервые за недолгое время их вынужденного знакомства взгляд Вэнь Сюлань кажется ей сочувственным. – Однако это не единственная плохая новость, – покорно продолжает она странно мягким тоном. Судорожный вздох, раздавшийся из того угла, где замер с опущенными в пол глазами Вэй Усянь, не дает ей закончить. – Его больше нет, – тихим, сдавленным голосом произносит он, не смея двинуться со своего места – места слуги. – Золотого ядра Цзян Чэна. У Цзыюань подкашиваются ноги.

«Матушка, отец еще не вернулся! Что бы ни случилось, мы ведь должны держаться вместе!»

«Не вернулся, и черт с ним. Неужели без него я ничего не стою?!»

Не принижай себя. И куда эта гордость ее привела? Если бы она не осталась тогда, сковав себя ее узами, если бы смогла лично обезопасить своего сына, не решив доверить его судьбу мальчишке… Если бы они были вместе… Этого никогда бы не произошло. Цзыюань поднимает глаза на Вэй Усяня. Внутри белым огнем клокочет затмевающее сознание бешенство. Не понять только, на него или на саму себя. – Я просила тебя об одном, – шипит она как змея. – Защитить его. Защитить моего сына! Что ты за заклинатель, если не можешь спасти хотя бы одного человека?! Вэй Усянь молчит. Молчит и не двигается, когда она молнией подскакивает к нему, позабыв об отзывающихся болью на каждое движение сломанных ребрах. Молчит и не двигается, получив оплеуху. И еще одну, и еще, и еще, и еще. – Госпожа Цзян, – она не улавливает, в какой момент Вэнь Сюлань не по-женски крепко хватает ее за запястье и оттаскивает назад. «Золотые Руки». Вот уж воистину оправдывает свое хао. – Вы потревожите своего сына. Последнее, что ему сейчас требуется, это ваша истерика. Цзыюань не слышит ее увещеваний. Она не слышит ничего, кроме собственной ярости, которой нужно дать выход, чтобы та не выжгла ее изнутри. – Госпожа Цзян, успокойтесь! – снова пытается Вэнь Сюлань, оттаскивая ее от избитого, взлохмаченного Вэй Усяня. Щеки у того мокрые, а вид – такой, словно это его лишили ядра, словно это из него вынули душу. Он не имеет права так выглядеть. Он не имеет права сочувствовать ее сыну. Все это из-за него. Попытки Вэнь Сюлань успокоить ее напрасны. Она опаздывает – Цзян Чэн начинает неуклюже ворочаться на циновке и вскоре с болезненным стоном разлепляет глаза. – Посмотрите, что вы наделали, – вздыхает целительница, и Цзыюань на какой-то миг хочется вцепиться ей в глотку. Проклятые Вэнь. Проклятый Вэй Усянь. «Будь мы тысячу раз невинны, мы остаемся Вэнь, не так ли?» Она замирает – и успокаивается, опускаясь подле сына на колени в странном оцепенении и вцепляясь в белый подол все еще надетого на ней ханьфу, расшитого узорами пламени. Только поэтому она слышит, как тот хрипло, но яростно шепчет: «Госпожа Юй». Как ни странно, Вэнь Сюлань тоже слышит. – Ты собственную мать не можешь назвать как полагается? – она бесцеремонно вскидывает брови и мимолетно оглядывается на дверь, как будто ожидает кого-то или надеется на возможность наконец-то сбежать от них. В другой день Цзыюань отдала бы должное почтение ее хладнокровию, но сейчас… – Мою матушку… – явно через силу, с одышкой рычит Цзян Чэн, – полагается… звать «госпожа Юй»… мерзкая ты псина, – вот только из них двоих он сам сейчас больше походит сейчас на псину, полную бессильного бешенства, пеной оседающего на губах. Совсем так же, как сама Цзыюань палочку благовоний назад. Вэнь Сюлань смотрит невпечатленно. – Прошу меня извинить, я думала, что у клана Мэйшань Юй есть собственная госпожа, – без малейшего раскаянья пожимает плечами она, и Цзыюань почему-то не чувствует в себе желания осадить нахалку. В конце концов, не так уж она по факту и не права. Ее мать – все еще госпожа, а Юй Цзыюань – все еще самая молодая госпожа Юй среди своих сестер. «Третья молодая госпожа Юй» – так ее называл Фэнмянь, когда они только познакомились. И не то чтобы старшинство в их клане когда-то играло большую роль, но… Возможно ей хотелось быть первой хотя бы в чем-то. К примеру, в любви. Гнев вышел быстро. Он вырвался руганью, обрушился на Вэй Усяня побоями – и растворился, сдавшись накатившей следом как бескрайняя волна безнадежности. Цзян Чэн с заметным трудом поднимается, устраиваясь в положении сидя, и стискивает зубы, глядя на свои мелко дрожащие пальцы. Цзыюань догадывается, что он пытается сделать. Представляет, о чем он думает. Пытается сконцентрировать ци в ладони – и не может. Вспоминает, что случилось – и понимает, что больше не совершенствующийся и не надежда рода. Ведь обычный человек, происходящий из ордена заклинателей – не более чем калека. Впрочем, теперь ведь и ордена никакого нет. Ее сын переводит взгляд с нее на проклятого Вэй Усяня и, вскинув руку, изо всей силы толкает его в грудь. Вэй Усянь лишь слегка пошатывается – только потому что фэнем ранее Цзыюань надавала ему пощечин и оглушила собственной истерикой. – Ты ее чувствуешь? – хрипло бормочет Цзян Чэн, с безумной надеждой заглядывая ему в глаза – и тут же обрывает сам себя, надорванно хохоча. – Конечно нет!.. Конечно не чувствуешь! У меня же ведь… больше… нет ядра!.. А значит, и силы духовной нет! И как?! Как мне теперь искать мести за моего отца?! За адептов моего ордена?! За… – он всхлипывает и запинается. – За мой дом. Вэй Усянь ловит его ладонь и сжимает в пальцах. – Я знаю, – шепчет в ответ, стискивая его руку до белых костяшек. – Успокойся. Успокойся, Цзян Чэн, я знаю. Я… – он сглатывает. – Я придумаю что-нибудь. Что ты можешь придумать, глупый мальчишка? Цзыюань молча сидит и смотрит на то, как слезы струятся по их щекам. В этот день она впервые не пресекает проявления привязанности между теми, кто называет себя братьями.

*

Раны Цзян Чэна затягиваются слишком медленно, хотя Вэнь Цюнлинь – брат Вэнь Сюлань, тот самый мальчишка, возомнивший себя одним из многочисленных друзей Вэй Усяня – с неоправданным для беспомощного заики оптимизмом утверждает, что «м-молодой господин Цзян оч-чень быстро в-восстанавливается». А Цзян Чэн никакой больше не «молодой господин Цзян». Он теперь единственный господин. Вот только много ли это стоит, когда ты больше не заклинатель? Цзыюань проводит с ним два дня, почти не отлучаясь и не тратя времени на еду или сон. Она может справиться с этим. Ее сын – нет. Она должна быть рядом с ним сейчас. Должна оберегать его, утешать и дарить надежду. Так поступают хорошие жены и матери – находятся подле своих мужчин в самые тяжелые времена и не дают им пойти на дно. Вот только Цзыюань, похоже, может только сидеть подле своего сломленного сына, потому что утешать и дарить надежду она не умеет. Она может внушать уважение адептам и вселять ужас в противников, но здесь ее навыки бесполезны и несущественны. Утешать и дарить надежду должен был Вэй Усянь, но бесполезный мальчишка ушел вскоре после того, как пообещал А-Чэну «придумать что-нибудь», и все эти два дня не показывался ей на глаза. Цзыюань и сама не знает, чего от него ожидала. Лишь одно она понимает точно – он не может найти в себе сил находиться рядом с ней, потому не находится и подле ее сына. Ее сын не утешен, потому что она никак не заставит себя его покинуть. Вэнь Сюлань тоже более не приходит, за ними присматривает Вэнь Цюнлинь. Он приносит и греет воду, чтобы Цзыюань могла омыть свое тело и перестала походить на похищенную из-под носа Вэнь Чао пленницу; он доставляет в их убежище еду и лекарства; он, запинаясь и заикаясь, сообщает последние новости. Все это время Цзян Чэн молчит. Не встает и не мечется по комнате, полный слепого бешенства, не сыплет ругательствами и угрозами. Цзыюань даже подумала бы, что он медитирует, чтобы скорее восстановиться, если бы не знала, что теперь это бесполезно, и ее сын понимает это лучше нее самой. – Где Вэй Усянь? – заставляет себя спросить она, когда Вэнь Цюнлинь приходит в очередной раз. Робкий мальчишка вздрагивает от одного звука ее голоса и излишне громко грохает подносом с тарелками по столу. – М-молодой господин В-вэй покинул с-селение, – вжав голову в плечи и не осмелившись обернуться, тихо бормочет он. – Сказал, с-скоро вернется. Не с-сказал, куда направляется. Еще один недоумок, презирающий любые последствия своих действий. Вот только если поступки своего сына Цзыюань может предугадать, то о ходе мыслей Вэй Усяня ей остается лишь догадываться. Но – удивительно – слова Вэнь Цюнлиня заставляют Цзян Чэна пошевелиться. Он садится на циновке, на которой недвижно лежал последние сутки, и недоуменно хмурится. – Вэй Ин ушел? – домашнее имя Вэй Усяня из уст ее сына, так долго от него отучаемого, ожидаемо коробит, и Цзыюань едва сдерживается от того, чтобы поморщиться. Она ничего не имела бы против него, не заставь ее Фэнмянь принять тот факт, что он будет воспитываться на равных с ее детьми. Ей было бы просто плевать, не показывай муж каждым направленным в его сторону жестом столько привязанности, сколько никогда не показывал по отношению к родному сыну. В какой-то мере ей и сейчас плевать. Возможно ее чувства по этому поводу уравновешиваются теми фактами, что, хоть Вэй Усянь и не уберег золотое ядро ее Цзян Чэна, именно благодаря его знакомству с Вэнь Цюнлинем они до сих пор живы. Цзыюань никогда не отрицала его заслуг – так же, как недостатков – и все же… За все то время, что она находится рядом с сыном, тот реагирует на что-то впервые. И это что-то – не мысль о родной сестре (о том, как она проливает слезы по своим мертвым близким) и не смерть отца (о том, что он защищал свой дом до последнего), а одно только имя человека, с которым он даже не связан кровью. На голос Цзян Чэна заика-Вэнь сразу же оборачивается. – М-молодой господин Вэй всегда держит с-свои обещания! – с удивительной горячностью выдает он. – С-сказал только, что х-хочет обстановку р-разведать! Значит, в-вернется скоро. Такая неколебимая уверенность поражает. И чем ты так цепляешь всех, Вэй Усянь? Однако Вэнь Цюнлинь оказывается прав. Вэй Усянь появляется на пороге домика тем же вечером. Вместе с ним в комнату врываются ночная свежесть и редкий колкий снежок. Должно быть, первый в этом году. Мальчишка не обращает на произведенный им шум никакого внимания. Запирает за собой дверь, прячет за спину доули, которой до того, вероятно, скрывал лицо, и низко кланяется Цзыюань, так после и не поднимая на нее глаз. – Госпожа Юй, добрый вечер. И – не дожидаясь ответа, присаживается подле Цзян Чэна. Тот – не спит. Подрывается с места, тщательно, но бессмысленно скрывая болезненное шипение, стоит только Вэй Усяню устроиться рядом, и сердито напускается на него: – Где ты пропадал?! Хоть понимаешь, как это опасно?! Думай головой своей иногда! Конечно, Вэй Усянь никак не реагирует на его обвинения – знает, что Цзян Чэн не всерьез, знает, что так он показывает свое беспокойство… Он знает ее сына как облупленного, и почему-то Цзыюань это больше всего раздражает. Никто не знает их двоих лучше, чем они знают друг друга. Возможно ли вообще достичь такого уровня близости, не будучи в кровном родстве? Впрочем, эти дети как никто другой понимают девиз своего мертвого ордена. – Я нашел выход, Цзян Чэн, – тихо и радостно говорит ее сыну Вэй Усянь. – Только верь мне, и все будет хорошо. Что скажешь? Цзян Чэн хмурится, глядя в его освещенное широкой улыбкой лицо. – Выход? – хрипло каркает он. – Какой здесь может быть выход, Вэй Ин? Единственный выход теперь – поставить во главу ордена первого ученика, – его губы кривятся в ухмылке. – И тогда хоть одна мечта моего отца сбудется. Цзыюань едва не до хруста сжимает зубы, безмолвно прислушиваясь к их разговору со своего места за столом, где бессмысленно проводила время за попытками написать письмо в родной клан. Может, кто-то смог бы передать его в Мэйшань, и тогда ее несчастная дочь узнала бы, что они живы. Она сжимает зубы еще сильнее, заставляя себя перестать отвлекаться от настоящего. Вэй Усянь трясет головой, не теряя своей улыбки. Глупо широкой, дурацки радостной. Словно бы нарисованной на его лице. – Дядя Цзян этого не хотел. И другой выход есть. Так… – он медлит. – Ты согласен довериться мне? Цзян Чэн смотрит на него бесконечно долгий миг, прежде чем кивнуть. – Я верю. Кажется, улыбка Вэй Усяня становится еще шире, если только это вообще возможно. И дальше он говорит: – Я уходил не зря. Когда я был маленьким, мать рассказывала мне про свою наставницу, Баошань-саньжэнь. Она никогда не говорила, с какой конкретно горы спустилась, но… Я ведь не просто так оказался после их смерти в Илине. В общем… – он медлит, и Цзыюань кажется, что что-то в его словах не так. – Я уходил осмотреть окрестности, – Вэй Усянь сглатывает, и его шутовская улыбка на мгновение гаснет. – Цзян Чэн, А-Чэн, я нашел ту гору. Цзян Чэн смотрит на него распахнув глаза. Видно – хочет не верить, да уже дал обещание и не может теперь отступиться. – И… что? – в конце концов, осторожно переспрашивает Вэй Усяня он. – А то, что Бессмертная Баошань может тебе помочь! – возбужденно тараторит тот. – Конечно, кому попало она помогать не будет, да и на гору просто так не взойти, но ты… Ты это сможешь. Она единственная, кто в силах восстановить разрушенное ядро. Цзян Чэн снова очень долго на него смотрит – и на этот раз Цзыюань смотрит вместе с ним. Слова Вэй Усяня не похожи на правду. Никогда прежде он не вспоминал о том, что рассказывала ему Цансэ. Ни словом, ни жестом он не показывал раньше, что вообще помнит что-то о своей матери, кроме имени и факта того, что она мертва. Так откуда взялась эта не внушающая доверия, но зато столь своевременная история? С другой стороны, стал бы Вэй Усянь когда-либо так шутить? Только не над тем, кого называет братом, и только не тогда, когда тот на грани отчаяния. Стоит взглянуть правде в глаза – даже если это вранье и Вэй Усянь что-то задумал, он точно уверен, что его идея сработает. Спустя еще одно бесконечно долгое мгновенье раздумья Цзян Чэн садится прямо и, глядя Вэй Усяню в лицо, четко спрашивает: – Что я должен сделать?

*

Они покидают надзирательный пункт в Илине еще затемно. Цзыюань, конечно, не верит в слова Вэй Усяня о бессмертной заклинательнице и ее умении созидать, но Цзян Чэн твердо настроен подняться на чертову гору, и она не собирается его отговаривать. Вэй Усянь смог дать ему надежду, и она не посмеет ее отнять. Хватит с нее попыток вмешаться в их непостижимые отношения. Они расстаются в лесу за пределами поселения. Цзян Чэн настойчиво впихивает ей в руки Цзыдянь и неожиданно непримиримо заявляет: – Хоть кто-то из нас должен прийти к А-Ли и рассказать ей о произошедшем. Если она плачет по нам все эти дни, у нее уже не осталось слез. Мы поднимаемся на чертову гору, где нет никаких Вэнь, так что тебе он сейчас нужнее! Цзыюань не находит в себе сил с ним спорить и лишь кивает. – Как скажешь, сын. Ее мальчик стоит перед ней прямой как палка, и она как можно более бесшумно сглатывает, прежде чем коротко – крепко-крепко – стиснуть его в объятьях, прижимая к своей груди. Он вернется к ней. Он вернется к ней. Он вернется. Когда он вернется, он больше не будет таким пустым. Когда Цзыюань расцепляет свои объятья, ее сын улыбается и кивает. Она кивает ему в ответ, безмолвно желая удачи перед разлукой, разворачивается и исчезает среди деревьев, давя в себе желание оглянуться. Вэй Усяню она на прощание не говорит ни слова.