Another Time

Лифт сломан. — Ну конечно, — стонет Юнги, перекладывая свой портфель на здоровое плечо и беря пакет с продуктами в левую руку. — Конечно, блять. Неделя ещё никогда не была такой долгой. Клиенты потребовали перерисовки после сокращения их бюджета и требовали новые планы через два дня; когда Юнги моргает, перед его глазами до сих пор возникает панель управления AutoCAD. Ухудшает положение дел то, что он попал под ливень по пути домой и промок, так что теперь его футболка неприятно прилипала к телу, а с волос капала вода. Всё, чего ему хотелось — принять горячий душ и остаться в горизонтальном положении минимум на десять часов, но протянувшаяся над ним бетонная лестница кажется гораздо большим препятствием на пути к его квартире на четвёртом этаже, чем лифт. Он вздыхает, прикрывая лицо свободной рукой, и начинает подниматься. На втором этаже он останавливается, чтобы ответить на звонок, роняя пакет с продуктами. Звонящим оказывается его начальник, Сынмин, спрашивающий, не против ли он прийти на консультацию завтра утром. Юнги, вообще-то, против, но как скромный помощник архитектора он не может сказать об этом человеку который с лёгкостью может его уволить. Вместо этого он соглашается и завершает звонок, ворча, когда заводит будильник на шесть утра и убирает телефон в карман. Когда он собирается продолжить путь, раздаётся громкий визгливый шум. Он пару раз качает головой, взволнованно поглядывая на пожарную сигнализацию, когда с ним сталкивается ребёнок. Мало будет назвать это просто столкновением. Ребёнок врезается ему в колени, выбивая его из равновесия и оставляя неуклюже покачиваться на верхней ступени. С рефлексами, о которых он даже не подозревал, он хватает ребёнка за капюшон в попытке уберечь от падения с лестницы и неизбежной травмы головы; другой рукой он цепляется за перила. Ребёнок радостно вопит, когда повисает в его хватке, ногами плотно обвивая его ногу будто одна из жёлтых обезьян. Спустя несколько напряжённых мгновений, когда ему удаётся восстановить равновесие, он неловко опускается на площадку под хихиканье ребёнка, убеждённый, что он на грани сердечного приступа. Причина упомянутого сердечного приступа шлёпает его по плечу и вопит: «Ещё, ещё!» Её волосы собраны в два пучка, своим состоянием способных бросить вызов гравитации, закреплённых оранжевыми помпонами, а капюшон жёлтого дождевика похож на утиную голову. Всё это жутко очаровательно и немного слишком для него, чтобы он мог нормально думать сейчас. — Ты чья? — ошеломлённо спрашивает Юнги. — Папина, — ах, ну да. Логично. Обычно у ребёнка есть родители. — И где он? Тот, на кого указывает малышка, появляется как никогда вовремя. Мужчина быстро с шумом спускается по лестнице, что ни о чем не говорит Юнги в отличие от явного облегчения на его лице при виде маленькой девочки. «Папа» едва ли старше Юнги, одет в распахнутую рубашку и один домашний тапочек. Юнги задумывается о том, каково это — быть отцом в таком молодом возрасте, ощущая дискомфорт. Он сам иногда с трудом вспоминает о том, что ему нужно поесть. — Бинна-я! — девочка отпускает его, позволяя Юнги незаметно вызволить ногу из её хватки, и бежит к отцу, запрыгивая ему на руки. — Где ты была? — он зарывается лицом в её волосы, и Юнги, чувствуя себя лишним, собирает свои продукты и собирается уйти, пока малышка увлечённо пересказывает произошедшее отцу. — Я спускалась по лестнице, чтобы поздороваться с миссис Ли, но столкнулась с аджосси, и почти упала, но он поймал меня, как супермен! — малышка раскачивается на плечах отца под его удивлённые восклицания. Их голоса стихают, только когда Юнги покидает лестничную площадку. У него характерный для Чолла акцент, но, несмотря на это, Юнги не мог точно сказать, откуда он. Это странно. Большинство его знакомых, выросших далеко от столицы, отказываются от акцента в пользу стандартного сеульского диалекта; единственной причиной, по которой он сам ещё не справился со своим, были люди, с которыми он учился в колледже и служил, тоже говорящие на диалекте. Дверь в его квартиру распахивается, открывая пустое помещение. Юнги бегло осматривает его. Ему нужно разобрать продукты, пропылесосить пол и очистить холодильник. Но. Что ж, он чудом избежал смерти от ребёнка, верно? Он заслуживает немного выпить, принять душ и поспать, но не обязательно именно в таком порядке. У него где-то в холодильнике завалялась баночка гансо после последнего визита Сокджина, и она зовёт его… — Какого хрена, — жалуется Юнги на следующий день. Кто-то стучит в его дверь в девять утра как чёртов изверг. Сейчас воскресенье, его единственный выходной, и… единственными возможным вариантами могут быть Сокджин или Намджун. Возможно Джоуми. Хончоль, в крайнем случае. Они — единственные, кто наберётся смелости потревожить его раньше обеда. — Иду! — он выбирается из постели. Стук повторяется, однако немного тише. Юнги подумывает над тем, чтобы натянуть футболку и пригладить волосы, но решает, что в этом нет нужды — они уже видели друг друга голыми, разницы нет. Он распахивает дверь с гораздо большей силой, чем было необходимо. — Так блять, я здесь, я жив, что слу- ой… — стоящим за дверью оказывается не Намджун, не Сокджин, не Джоуми, не кто либо ещё, переживающий о Юнги достаточно для того, чтобы прийти к нему домой. За дверью стоит вчерашний папа, вежливо игнорирующий отсутствие на Юнги какой-либо одежды (он искренне надеется, что штаны, надетые на нем сейчас — не те самые с дыркой на поясе) и беспорядок на голове. — Мин Юнги-ши? — Именно он, — выдавливает Юнги, шаря на вешалке за дверью в поисках толстовки. Он натягивает её, пока маленькая девочка рассматривает его, стоя позади отцовских ног. Сегодня её волосы собраны сзади блестящей резинкой с бабочками. — Кто вы? — Рад познакомиться! Я — Чон Хосок, — приветственно протягивает он руку. Юнги пожимает её, вяло отвечая на рукопожатие. Холодный ободок кольца давит на его пальцы. — Это моя дочь… — маленькая девочка молча посмотрела на него. В его голове пронеслась мысль о том, куда подевался весь тот визг. — Давай, милая. Поздоровайся с молодым человеком. — Бинна, — прячет она лицо за бедром отца. Её имя оказывается таким же ярким, как и её ободок. Юнги неловко трёт затылок и опускается на корточки. Она на секунду встречается с ним взглядом, и отворачивается, очевидно немного напуганная. Пусть это и было противоположно всем инстинктам, которые он приобрёл будучи маленьким щекастым грубияном с пушистыми волосами из андеграундного рэп-сообщества, он пытается выглядеть менее угрожающим. Он расслабленно ведёт плечами и старается состроить, как он надеется, приемлемую гримасу. — Рад познакомиться, Бинна. Сколько тебе лет? — после затянувшейся паузы, она протягивает ручку с оттопыренными четырьмя пальцами. — Четыре? Девочка кивает. Он поднимает взгляд на её отца, наблюдающего за ними с лёгкой улыбкой. Его улыбка очаровательна; она освещает его лицо, достигая больших глаз, придавая мужчине сходство с дочерью. — У Бинны есть кое-что для вас. — Правда? — Угу, — листок бумаги показывается из сжатых кулачков; она протягивает его Юнги. — Спасибо, что не дали мне упасть с лестницы. Я больше не буду по ней бегать. Юнги осторожно разворачивает листок, чтобы рассмотреть каракули на нём. Он щурится, и они медленно превращаются в фигуры; человек в чёрно-белой одежде, со струящимся с плеч фиолетовым плащом и чем-то жёлто-оранжевым в руках. Ох. Ну да. Это он, несмотря на то, что он не носит плащ. Папа находится на лестнице в углу, с приоткрытым ртом в виде большой розовой «о». — Спасибо, — он осторожно складывает листок. — В следующий раз будь осторожнее, хорошо? — Да, — она вновь кивает. — Аджосси, ваш душ работает? Вы можете использовать наш, если нужно. Юнги приподнимает бровь, больше на обращение «аджосси», чем на содержание вопроса; он в свои двадцать шесть лет кажется стариком для четырёхлетней девочки. Хосок издаёт смущенный писк. — Да. Почему ты спрашиваешь? –На вас какие-то рисунки, — хмурится она. — Это карандаш? У меня есть хороший ластик в виде звёздочки, который вы можете использовать. — Нет, спасибо, — мягко отвечает Юнги. — Это очень мило с твоей стороны, но эти рисунки должны быть здесь. — Но разве на вас могут быть рисунки? — Бинна озирается на отца в поисках подтверждения. — Могут. Они называются «татуировки». Их рисуют специальными красками, которые не смываются, поэтому они могут быть только у взрослых, — Юнги слегка впечатлён тем, как ясно Хосок сумел объяснить это дочери. Он любит своих родителей, однако они редко объясняли ему что-либо; ему приходилось удовлетворять своё любопытство самостоятельно, ища информацию в энциклопедиях и учебниках брата. — Бинна-я, иди домой, пока папа разговаривает с Юнги-ши. Я вернусь через пару минут и мы сможем начать собираться. — Хорошо! — щебечет она. — До свидания, аджосси, — она машет ему рукой и уносится в сторону квартиры с растениями перед дверью, находящейся по соседству. — Вы живёте на этом этаже? — заговаривая, выпрямляется Юнги. Хосок немного выше, чем он; он с горечью размышляет о том, что, он, наверное, уже должен был привыкнуть. — Ага, — Хосок оглядывается на дверь, захлопнувшуюся за его дочерью. — Мы переехали в прошлом году. Юнги знает о том, что во всех квартирах на этом этаже есть всего одна спальня, а Бинна кажется слишком большой для детской кроватки. Однако он ничего не говорит. — Как вы узнали моё имя? — Аджумы в этом доме — если ты следишь за чистотой и помогаешь им донести их бельё до прачечной, они расскажут тебе обо всём, о чём попросишь, — Хосок облокачивается на дверной косяк с уютной улыбкой. — Они как ФСБ в штанах с цветочками и жилетках. Они много рассказали о вас. — Серьёзно? — Юнги принципиально держится особняком, но, похоже, его скрытность создала еще больше слухов. Он не виноват в том, что выглядит так устрашающе; это единственный способ компенсировать хрупкое телосложение. — Они переживают о том, насколько вы худой и бледный. Они сговорились о вашей женитьбе с дочерью одной из них, чтобы они могли вас откормить, — из Юнги вырывается смешок. Глаза Хосока сверкают. — Ваша зарплата архитектора тут, конечно, ни при чём. Думаете, мне стоит рассказать им о татуировках и окончательно их шокировать? — на губах Хосока всё ещё играет приятная улыбка, и Юнги начинает сомневаться в её искренности. — Не стоит, — бормочет он. — Я просто найду себе парня и похвастаюсь им. — Ох, они и об этом подумали — в таком случае они просто сведут вас с кем-то из их сыновей, — в этот раз он по-настоящему хохочет; это новость удивила его до боли в рёбрах от смеха. Улыбка Хосока становится шире. — Думаю, мне стоит показать своё лицо, — говорит Юнги. «Разрушить стереотипы». Он запинается, и, лишь после поняв, что он сказал, выпаливает. — Может, встретимся ещё как-нибудь? — Возможно. Спасибо ещё раз, Юнги-ши. Простите, что разбудил. Иногда забываю, что не весь мир живёт по детскому времени. — Всё в порядке, — он не лжёт. Сейчас он не спит и может начать день немного раньше, уделив время музыке. — Рад знакомству, Хосок-ши. Он не смотрит, как тот уходит, вернувшись в свою квартиру и размышляя: насколько сильно она отличается от квартиры Чонов? Разбросаны ли там игрушки по полу? Стоит ли горшок с цветами на буфете? Или, может, рисунки Бинны прикреплены магнитами к дверце холодильника? Кстати о них. На его холодильнике есть один неиспользуемый магнит, доставшийся ему после поездки Сокджина в Японию, в виде металлической коробочки Pocky. После долгих раздумий, Юнги разглаживает рисунок и прикрепляет на дверцу холодильника. Он изучает подпись в виде символов её имени — 정 빛나 — чётко выведенные при помощи руки её отца, но всё ещё кривые. Что-то туго сжимается в его груди. Он — младший ребёнок в семье, так что ему никогда ещё не приходилось иметь дело с маленькими детьми, а потому он никогда о них не задумывался помимо ситуаций, когда он видел ребёнка в кампусе или раздражался, когда застревал в автобусе с ревущим малышом. Но Бинна кажется ему чем-то милым. Это то, о чем он говорит Намджуну, когда тот следующим вечером замечает рисунок на холодильнике и прямо спрашивает его, что это за чертовщина. Юнги рассказывает ему обо всём, начиная от неожиданной «аварии» на лестнице и заканчивая Хосоком, устроившимся у его дверного косяка как нечто само собой разумеющееся. — Мило? — сбитый с толку Намджун выглядит глуповато, пока его губы не искривляются в ухмылке. — Ты говоришь о девочке или об её отце? Юнги пренебрежительно фыркает. Чон Хосок, может, и милый, но он — жаворонок, при этом противно весёлый. Юнги не смириться с тем, у кого хватает сил быть настолько активным в воскресное утро, и не важно, насколько сильно ему нравится улыбка этого человека. — Не мой типаж. — Ну да, тебе нравятся крутые парни. — И крутые девчонки, — поддакивает Юнги, внося ясность. — И всё крутое между ними. — Хён, ты не меняешься, — фыркает Намджун. — Эй, узнай его дату рождения и Сокджини-хён составит вашу натальную карту и проверит вашу совместимость. Хён, это жесть. Юнги давится, из-за чего кофе вытекает из его носа. — Заткнись, — задыхается Юнги, с силой протирая лицо протянутой Намджуном салфеткой. — Он реально верит в эту хрень? — Без понятия, чувак. Если верить ему, это всё из-за его восходящего знака. — Я думал, у людей есть только один знак. — Нет, у тебя есть по знаку для каждой планеты. Вроде бы. Обычно я просто отвлекаю его где-то после Меркурия. — Как ты вообще с ним встречаешься, — произносит Юнги с искренним любопытством. Намджун улыбается той улыбкой, какая появляется, когда он старается скрыть улыбку, но ничего не может с собой поделать из-за с головой выдающих его ямочек. — Ладно, я передумал, я не хочу этого знать. Тебе нужна помощь с этим миксом или нет? Его наушники его ненавидят. — Чёрт возьми, — ругается он, когда они отсоединяются от телефона, наполняя зал нежными звуками Orange Caramel. Юнги — самопровозглашённый музыкальный сноб, но по какой-то причине он не может заниматься без музыки гёрл-групп. Сокджин предполагает, что это пережиток двух лет, проведённых в армии. Он безуспешно тычет в экран телефона, стараясь продолжить бег и не отвлекаться на музыку одновременно и не справляется ни с чем из этого. — Наконец-то, — выдыхает он, когда подключает наушники, прерывая Catallena в середине припева. — Нууу нет, мне даже понравилось, — весело произносит кто-то. Юнги почти врезается в какое-то растение, силой воли заставляя себя остановиться до того, как он успевает разбить себе нос. — Оу… Чон Хосок-ши? — Доброе утро! — на Хосоке полупрозрачная белая футболка и повязка на голову. — Наслаждаетесь пробежкой? — Да не то чтобы, — бормочет Юнги, беря в руку бутылку воды. — Я, ну… Раньше я не сталкивался с вами здесь. — А, да, — Хосок подходит к тренажеру для гребли. — Мой сертификат в зал истек на прошлой неделе, и я решил заняться бегом, но мне не нравится оставлять Бинну одну, так что… — он прикусывает губу. — Если я мешаю вам тренироваться, просто скажите, я уйду. Я всё понимаю. — Нет, всё в порядке. Вы оплатили аренду так же, как и я. Я не такой мудак. Руки Хосока очерчены и мускулисты, и ему немного завидно. Юнги не нравятся тренировки, но его доктор порекомендовал их как помощь в реабилитации плеча, которое все ещё побаливает восемь лет спустя. (Единственным плюсом его травмы стало то, что благодаря ей он получил неплохую военную службу; ему поручили управление системами наведения артиллерии. Юнги был готов променять это всё на возможность поднимать тяжёлые предметы, чуть ли не умирая.) Возможно, Хосок сможет помочь ему. — Вообще, вы можете стать мотивацией. Хосок мультяшно ухмыляется, и немного наклоняется. Юнги фыркает, вставляя наушники обратно в уши, и снова запускает беговую дорожку. Хосок на самом деле не мешает, однако Юнги не может перестать отвлекаться на него. Он тоже слушает музыку, подпевая чему-то похожему на SISTAR. Его лоб, обнажённый из-за повязки на голове, которая сначала показалась Юнги глупой, но сейчас немного завидует, блестит от пота. Смотри прямо, Мин Юнги. Он проглядывает на экран телефона, задорно сообщающего о том, что у него осталось всего десять минут до конца тренировки, после чего ему нужно будет собираться на работу. Он продолжает бег, останавливаясь после завершения, желает Хосоку хорошего дня и старается больше об этом не думать. Пока не встречает Хосока там же и завтра, и послезавтра, делающего отжимания, приседания и барри и поднимающего на двадцать килограмм больше него. Юнги проглатывает свою гордость и просит советов. Он получает их и много чего ещё, прежде чем осознаёт это, включая приятеля Чон Хосока с нескончаемой коллекцией повязок на голову и заботливым руками, которые подталкивают его на место, когда он поднимает штангу и энциклопедическими знаниями о танцах женских групп. Me Gustas Tu становится личным фаворитом Юнги особенно из-за того, как забавно выглядит Хосок, пытаясь одновременно подпрыгивать, привлекательно улыбаться, смотреть в глаза и брать высокие ноты. Танец на самом деле потрясающий, несмотря на немного сложную для женских групп хореографию. Хосоку он удаётся из-за того, что он профессиональный танцор; он преподаёт в студии в Каннаме. — Это удобно, — говорит он, делая ещё одно подтягивание. Его костяшки пальцев белеют от напряжения. — Я знаю Шиа и Джинсона ещё с колледжа, и они соглашаются присмотреть за Бинной пока я веду занятие. Дети любят её. Бинна кажется той, кого трудно не любить. Хосок говорит о ней так, как Юнги говорит о сне — с бесконечной, неиссякаемой любовью. Каждую неделю у него в телефоне на экране блокировке появляется её новое фото — на одной она грызла сельдерей, на другой сжимала пальчиками нос, и, нынешняя, на которой она делала то, что Юнги мог описать лишь как отстранённость — растерянно смотрела в камеру взглядом на две тысячи ярдов, какой Юнги видел лишь на фотографиях солдат, участвовавших в Корейской войне. Это одновременно смешит и напрягает по непонятным ему причинам. Однако, за все часы, проведённые в спортзале, Хосок ни разу не упоминает об её матери. Юнги ненавидит подглядывать, но каждый раз, когда он здоровается с Бинной по утрам по возвращение с Хосоком в свои квартиры, он становится всё более любопытным. Хосок очень молод — по подсчётам Юнги, ему было не больше двадцати, возможно, двадцати одного, когда она родилась. Когда Юнги был в этом возрасте, его наибольшей заботой было найти чистую одежду по утрам. Хосок принял решение завести ребёнка — или, более того, принял решение оставить этого самого ребёнка — в таком молодом возрасте до сих пор изумляет его. Но ведь он не принимал это решение в одиночку? Юнги показалось, что на нём было кольцо в день их первой встречи, однако это не значило, что кольцо было обручальным, и он ещё ни разу не надел его снова. Неужели она оставила ему ребёнка, не сумев справиться с ответственностью? Или она вообще была не при делах?