Мгновения

Крыша недостроенной высотки, ливень и злющий ветер в лицо. Он, запрокинув голову, в небо смотрит, я задыхаясь от ужаса — на его русую макушку. Он никогда не меняет принятых решений, я не умею уговаривать. Знаю, что из-за раскатов грома меня не слышно, но все равно крадусь: страшно, что от неожиданности дернется и сорвется. Он делает очередной глоток из бутылки, я — последний шаг, чтобы оказаться совсем близко и упереться животом в поручень, за который он держится свободной рукой. — Ого, высоко. Прыгать будешь? Демонстративно не замечаю его ошарашенный взгляд и склоняюсь, повисая над черной дождливой пропастью. Он на той стороне, я — на этой. Его от смерти отделяет несколько мгновений, меня — целая вечность. Я не умею молиться, он никогда не распишется в собственной слабости. — Ты еще кто? — А важно? — Да не особо. Вали отсюда. У него ресницы слиплись колючими стрелами, я тихо бешусь оттого, что треклятый вымокший насквозь пиджак все не желает сниматься. В рот я любил эту классику. — Что ты делаешь? — Раздеваюсь. Да не дергайся ты, я не полностью. Только пиджак, а то неудобно. Смотрит то на меня, то на комок черной ткани у моих ног, сопоставляет что-то в своих съехавших набекрень мозгах и наконец говорит негромко, но очень уверенно: — Попробуешь до меня дотронуться — сломаю руку. Вся та же хрипотца в голосе — как я по ней скучал. Все те же глаза — сейчас, в сумерках серыми кажутся, а я знаю, что на солнце — синее неба. — Я не собираюсь тебя трогать. Просто разговаривать вот так, стоя по разные стороны, неудобно. Ты не против? Небрежным жестом указываю на узкую кромку под его ногами, а внутри все скручивается от напряжения. Зная его характер, в ответ запросто может прилететь посыл нахер, и я на этой крыше останусь один раньше, чем успею моргнуть. Выдыхаю, только когда он, посверлив меня взглядом, подносит к лицу руку с зажатой в ней бутылкой и тыльной стороной ладони стирает со лба стекающую на глаза воду. — Блядь, да что ж за день такой, а… — И не говори, у меня тоже не задался. Так ты не против? — на этот раз ответа не жду, хватаюсь за поручень и выверенным прыжком перемахиваю на ту сторону. Снова склоняюсь, разглядывая землю внизу. — Дерьмовое ты выбрал место. Подмосковье, пустырь, заброшенный недострой — не скоро найдут. — Никто и искать не будет. — Тогда ладно. Хотя знаешь, способ тоже дерьмовый. В смысле: а как же Вальхалла? Смерть в бою, вечный пир… — краем глаза замечаю, как он с легким любопытством поворачивает голову в мою сторону, и тут же поясняю: — Телосложение. Такое в спортзале на стероидах не вырастает. Стрижка. Осанка, движения, выправка, взгляд. Наемник же, да? Угостишь? Киваю на бутылку в его руке, и он, хоть и фыркает, но все же протягивает ее мне. Он за горлышко держит, я перехватываю у самого дна. Я для него — досадная помеха. Он для меня… — А в бою не получится, — усмехается и встряхивает головой, как большая промокшая псина, с которой летит во все стороны. — По состоянию здоровья не возьмут. — Болеешь? — Можно и так сказать, — хмыкает весело, наблюдая, как я делаю первый глоток. Будто ждет, скривлюсь или нет. У него в бутылке «Эррадура». В голове — опухоль, с которой дольше нескольких месяцев не живут. Он решил уйти сам, я почуял неладное, когда узнал, что все его сбережения были переведены на счет детского дома, в котором он вырос. — Тогда, может, оно и правильно. Извини, если помешал, правда. Уйду сейчас, — отпиваю еще, но бутылку предусмотрительно не возвращаю, мне нужно, чтобы обе его руки были свободны, и тяну свою правую, раскрытой ладонью вверх: — Давай, что ли, за знакомство, хоть и короткое. Мирослав. Можно Мир. — Антон. Мы знакомимся в пятый раз. Он не помнит четыре предыдущих, я могу сквозь одежду показать каждую родинку и шрам на его теле. Он умирать собирается, а я живым себя чувствую только рядом. Только вот так — с его ладонью в моей. Сжимаю покрепче, считаю до трех, внимательно глядя в глаза — только бы не ошибиться. Рот открываю, притворяясь, что собираюсь что-то сказать, но… помним же, да? Я не умею уговаривать, он не меняет принятых решений. Никогда. И вариант удержать его у меня только один. — Слушай, Антон, а… …и шаг с крыши. Плавный, не выпуская его руки. Бутылка с текилой улетает вниз. А я повисаю в воздухе, впечатывая в память капли воды, бегущие по вздувшимся венам на его предплечье, и побелевшие пальцы второй руки на поручне. Его сосредоточенное лицо и тихое, оброненное сквозь зубы ругательство. Рост и вес — почти один к одному, его кренит вниз, между ладонями мокро, скользит, а я теперь завороженно пялюсь на медальон, свисающий с его шеи на тонкой цепочке. — Ух ты, какая у тебя цацка красивая… — Ты дебил, блять? Держись. Склоняется еще ниже, примериваясь, и отступает спиной вперед, сгибаясь едва ли не вдвое, подныривая под поручень. Тянет на себя, сжимая мою ладонь так, будто кости переломать хочет, царапает ногтями кожу. — Цепляйся. Второй рукой, ну… Глаза в глаза, и мне на секунду кажется, что в расширившихся зрачках мелькает проблеск воспоминания. Но невозможно. Так не бывает. У него стерто все начисто — я сам же и постарался. Я обещал себе и ему: никогда больше. Потому что бессмысленно: у него — мгновения, у меня — вечность. Что ж так кроет-то радостью от блеска серебра на чужой шее: не выбросил. — Что там написано знаешь? Оу-у-у… Казалось, что хорошо уцепился, но пальцы соскальзывают, и снова болтаюсь в воздухе, держась только за его руку. Дергает снова, делая шаг назад, шипит вполголоса от натуги: — Я даже не знаю… что… это… за язык. Да держись же ты! Барахтаемся еще с минуту, и когда мой локоть наконец-то оказывается на краю крыши, он с облегчением выдыхает и садится задницей на покрытый слоем воды бетон. Смотрит так, что кажется, теперь совсем не прочь своими руками меня с этой крыши спихнуть. А я не могу перестать улыбаться. — Это арамейский, Тох. Еще через минуту мы лежим рядом на спинах, раскинув руки-ноги, бессмысленно глядя вверх и пытаясь отдышаться. А дождь закончился. Молчит долго, потом устало отирает ладонью лицо. — Кто ты и что тебе нужно? — Я хочу попросить об услуге. — Если планируешь кого-то заказать — это мимо. Я убиваю в бою, а не как крыса, стреляя за бабки исподтишка. Да и не нужны они мне теперь… — Не планирую. С чего ты взял? — Ты не похож на того, кто ночами по нежилым кварталам шарится. Да и сюда ты поднялся не просто так. Ты же целенаправленно за мной пришел. — Да. — Значит, предложишь работу. — Нет, — трясу головой, а внутри все пузырится восторгом. Вот мы и подошли к самому главному. Хотелось бы верить, что согласится, но почему-то больше склоняюсь к варианту, где он берет меня за шкварник и снова тащит на край. — Я же сказал: хочу попросить об услуге. С твоей работой это не связано. И платить я тебе не стану. Разве что… если согласишься, расскажу, что на цацке написано. Интересно же, да? Тебе будет несложно. Тебе вообще ничего не должно быть сложно, ты ж все равно умираешь, и совсем недавно, вот только что, планировал пиздец как ускорить этот процесс. Мне и нужны-то всего лишь одни сутки. — И что нужно сделать? — Провести их со мной.