Мгновения

Год назад

Больше всего на свете я ненавижу плохой алкоголь, дешевые гостиницы и Африку. Сейчас у меня три из трех, и я, собирая свои немногочисленные манатки в дорожную сумку, от нечего делать раздумываю о правильном порядке этих вещей, если раскладывать по нарастающей. Шаги в коридоре улавливаю слишком поздно — когда он уже стоит у двери. Хочется верить, что просто хватку теряю, но себя не обманешь: узнал же. Узнал, но не смог воспринять его как опасность. Откуда ты взялся такой, а… Упихиваю в сумку последнюю тряпку и жду, разглядывая пыльные жалюзи и засиженное мухами стекло. Жду, пока он убедится, что на этаж никто больше не поднимается. Пока снимет оружие с предохранителя и сделает последний шаг, повернув дверную ручку. — Медленно сними с головы капюшон и подними руки так, чтобы я их видел. Хрипло. Спокойно. Уверенно. Как всегда. У него голос человека, который не задумываясь нажмет на курок. Я до мельчайшей детали помню, как красиво этот голос срывается от удовольствия. — Зачем, Тох? Ты же знаешь, что это я. — Медленно. Капюшон. Руки. Подчиняюсь, держа левую в воздухе, а правой проводя ото лба до затылка. Пальцы цепляют влажную ссадину у виска — не зажило еще, не успело. — Повернись. При таких раскладах, первое, что должны видеть люди — черный кружок глушителя, наверченного на ствол, а я — все в лицо смотрю, все в глаза его, что синее июльского неба. На осунувшемся лице еще больше кажутся. — Выглядишь хреново. Не спится? — Что ты за тварь? — Грубо как. Мог бы помягче, все-таки я тебе жизнь спас… — Руки! — Выпить налью, не психуй. И опусти ты уже, а… видишь же, как на меня пулевые влияют. А он — да. Он видит. Левой покрепче обхватывает правую, правой — покрепче рукоять пистолета. В сердце целится, хотя это лишнее — оба знаем, он не промахивается, а сам глаз не сводит со свежей раны на моем лбу. Туда угодила седьмая пуля, вырубив меня почти на минуту. У него на глазах, как и предыдущие шесть, и последнее, что застряло в сознании, — его дикий, полный боли и ярости крик. — Что ты такое? — Что? ЧТО я такое? То есть неодушевленное, да? Ну-у, есть такая теория, да. И если ты так ставишь вопрос, значит, определенные предположения у тебя уже есть. Чего хочешь-то? Доказательств? Вскидывается, когда я широко улыбаюсь, слегка наморщив нос и обнажая длинные белые клыки. — Могу еще зашипеть, но у нас это считается дурным тоном. Опустим? И ничего, если я к человеческому облику вернусь? Как ты понимаешь, это — не для улыбок. Это для еды. — Это невозможно. Растерянный донельзя, ни на секунду не сводящий с меня глаз. Следит, как наливаю себе в не особо чистый стакан местное пойло, которое от высокой температуры становится совершенно мерзким. Мне не то чтобы выпить хочется. Мне только руки занять. Не стоять перед ним навытяжку — ситуация и без того напряженная. Надо же было так проебаться, а… Как? Как, блядь, он меня выследил? Может, старею — хотя вот это на самом деле невозможно, я уже без малого два века в этом убеждаюсь. — А выжить после семи пулевых — возможно, да? — Сядь. — Сейчас. Тебе налить? — раскачиваю в воздухе бутылку, держа за горлышко, показательно не замечая, как у него в глазах проступает ярость. — Да сяду я, сяду. И ты садись. Разговор у нас с тобой будет долгим. Не кривись, Тош. Убить ты меня не можешь, если, конечно, осиновый кол с собой не прихватил. Да и не хочешь, правда ведь? По тем, кому смерти желают, не устраивают трехдневные поминки, ужираясь до беспамятства. Вздрагивает, и не слышу, но по вздымающейся груди вижу, как захлебывается вдохом. Захлебывается, но ствол так и не опускает — не контроль, так хоть иллюзия контроля. Ну пусть… Смещает прицел — теперь в голову. В лицо прямо, и еле удерживаюсь, чтоб одобрительно не скривиться: умный парень, всегда был, вспомнил же, даже сейчас, на стрессе, что вот от такого меня все же вырубит. Ненадолго, пара минут максимум, но вырубит, да. И больно будет охуеть как. А от его руки — не только физически. От его руки не физически может и не зажить никогда. Тоха, Тоха, откуда ты только взялся на мою голову… В сотый раз мысленно этот вопрос задаю, ему и себе, только сейчас вот, наверное, оно еще и во взгляде у меня проскальзывает, потому что он на пару секунд теряется. Тушуется как-то и будто силой себя заставляет не отводить глаза. Левой рукой за спину тянется, щелкает дверным замком, одновременно с этим за плечо мне смотрит: — А как же солнце? — Я люблю солнце. Двигаюсь как в замедленной съемке, потянувшись и подкрутив жалюзи так, чтобы лучи падали напрямую в комнату: ровными светлыми полосками на кресло, в которое сажусь и все так же плавно закидываю ноги на кофейный столик. Веду головой, сдвигаясь, чтобы эти полоски на лицо легли, щурюсь слегка — от яркого света в глаза становится неприятно так же, как смертным. Развожу руками: видишь? Нормально мне. — Байку про то, что мы его боимся, люди придумали. — А остальное? Усмехнуться хочется, но сдерживаюсь. Радуюсь этой его непроизвольной попытке диалога, но указывать на свое превосходство не хочу. Да и не уверен, что от этого превосходства что-то осталось. За теми, кого считают ниже себя, не таскаются годами по миру из одной горячей точки в другую — надо признать это и не выделываться. Цепляю пальцами цепочку на шее, вытаскивая из-под ворота круглый медальон, семейную реликвию, которая передается из поколения в поколение самому младшему в роду. Сжимаю в кулаке и тут же раскрываю ладонь, показывая невредимую кожу. — Серебро — нет. Умение превращаться в летучих мышей — нет. Потребность во сне — да, но могу и потерпеть, пару лет — точно. Скорость и сила — да, но небезгранично. Отражение в зеркале — к счастью, да. Согласись, обидно было бы: есть ведь чем любоваться, м? Осиновый кол — прости, пошутил, похуй мне на эту дендральную поделку. Так что, если с собой прихватил — забудь и выбрось. Распятие и молитва — аналогично. Насчет солнца уже выяснили. Что там еще? Ах, да. Бессмертие. Хотя… тоже почти выяснили, так ведь? Верчу пальцем около виска, а в груди все сжимается от того, как явственно в его глазах проступает направленная на меня злость. Не знаю только, что принять не может: то, что такие как я существуют, или то, как истошно он орал, когда я, словив пулю в голову, падал на грязный заплеванный пол в той хибаре. — Как тебя на самом деле зовут? Неожиданно. В предыдущие разы имя он не спрашивал, а сейчас вот, надо же, ему именно это самым важным кажется. — Мирослав. — Кривится зло, а я злюсь от того, что не верит. Вот именно в тот редкий случай, когда я правду говорю, он не верит. Можно было бы и продолжить, рассказать, что мой род уходит корнями еще в древнюю Русь, что назвали меня в честь одного из предков и мне нет никакого смысла ему врать — слишком долго я хотел услышать, как он это имя произносит. Только вот… он совсем скоро уже не будет помнить, а я боюсь, что если услышу — забыть не смогу никогда. — Может, все-таки выпьешь со мной? Нет? Ладно. Я себе еще налью, хорошо? Не стреляй только: это больно. — Перестань. Замираю и, вопросительно приподняв бровь, указываю пальцем на бутылку, до которой так и не дотянулся. Что именно, мол, мне перестать? Вискарь хлестать? — Ты же знаешь, что живым отсюда выйдет только один из нас. — Откуда в тебе столько злости? — Ты убиваешь людей. Фыркаю и едва ли глаза не закатываю. Шутка дня, не иначе. Он тоже все понимает, еще не дождавшись моего ответа, но удержаться все равно не могу: — Ты тоже, Тох. — Я другое. — Политика двойных стандартов? За бабки можно, для еды нельзя? Не разочаровывай меня. И опусти уже ствол, раздражает. Ты не сможешь меня убить. Сверлим друг друга глазами, и он все же опускает оружие. — И что теперь? — Конкретизируй, не люблю расплывчатые вопросы. — Ты убьешь меня? — в голосе ни тени страха. Да и откуда бы ему взяться? У тех, кто постоянно рискует жизнью, инстинкт самосохранения — эмоциональный рудимент, он вроде и есть, но штука совершенно бесполезная, не работает, не оказывает никакого влияния на мыслительный процесс. — Нет. Это бессмысленно, а я не совершаю бессмысленных поступков. Отвечаю ему, а самого едва ли не передергивает: ох, Мир, молодец — так много пафоса, так много серьезности… Слишком много для того, кто после первого знакомства не мог перестать думать о нем полгода, а потом не выдержал, пробил через свои каналы, нашел и сорвался за тысячи километров. И уж точно с лихвой для того, кто полез под пули, чтобы спасти жизнь смертному. Вот в этих поступках смысл и поискать бы… — Ты ведь не можешь меня просто отпустить? — Не могу. Кивает сдержанно: вроде как — понял. А мне за шкирку его сгрести хочется: ничего ты не понял, придурок. Я на самом деле, блядь, не могу. И никак это не связано с моей вампирской тайной. — Значит, ты меня обратишь? По больному бьет, сам о том не подозревая. Обратишь… да вот если бы. Глупые люди в своих байках отчего-то приравняли нас к богам, в которых верят: захотел — и сотворил себе подобного. У них в этих сказках просто все: укусить, своей кровью напоить — и вот тебе новый бессмертный. Вот тебе рядом тот, с кем не придется думать, как объяснить, почему ты не стареешь, тот, от кого не придется спустя несколько лет уходить, когда объяснение не найдется, и следить тайком за его жизнью, за каждым его шагом, радуясь, переживая и подыхая от ревности. Вот тебе тот, кто всегда будет рядом. Кто не умрет однажды, разрушив тебя до основания. Вот тебе твой Антон — отныне и на веки вечные. Хорошие байки, жаль, что неправда. Хотя, какая-то доля истины в этих сказках есть. Очень небольшая доля. Очень искаженная. — Это невозможно. Нельзя обратить человека. Вампирами не становятся, вампирами рождаются. Снова кивает и хмурится, выискивая в голове варианты. — Насколько я понимаю, обещания «Я никому про вас не скажу» достаточно не будет? Убивать меня ты не хочешь. Обратить меня ты не можешь. Тогда… что? — Ты забудешь. Вздрагивает, а меня от этого током по всему телу прошибает. От понимания, что не хочет. Не хочет он меня забывать. Стискиваю зубы, набирая в грудь побольше воздуха: все, заканчивать пора, иначе вообще не смогу. Клыки выдвигаются на несколько миллиметров, а я улыбаюсь. Так, чтобы снова увидел и снова залип. Чтобы снова у него в глазах мелькнуло что-то близкое к страху. И завороженность эта. Чтобы непроизвольно лизнул пересохшие губы, глядя, как я трогаю клык кончиком языка. — В них яд. Не смертельный, нет. Вызывает недолгое онемение по всему телу и безграничное чувство эйфории. Как наркота, только приятнее. Тебе понравится, — усмехаюсь, когда недоверчиво кривится. Знаю ведь, что на самом деле понравится. Пробовали же уже. Неоднократно. — Самый большой плюс: гипнотический эффект. После того, как я тебя укушу, я расскажу тебе сказку про сегодняшний день. И ты поверишь. А про все, что сейчас узнал, не вспомнишь. — Тебя я тоже не вспомню? — Смутно. Очень смутно. Я же не только на твоих глазах «умер», Тох. Еще пять человек видели. Поэтому полностью выпилиться из твоего сознания у меня не выйдет. Странно будет, если про меня кто-то заговорит, а у тебя в памяти — провал. Кое-что останется, но… тебя это уже особо трогать не будет. Я для тебя останусь всего лишь еще одним наемником из твоей группы. — А я для тебя — и вовсе никем. На этот раз сам уже вздрагиваю. О, боги, если бы ты только знал… Если бы только я был уверен, что этот раз — последний, что и вправду смогу остановиться и в покое оставить, что не ломанусь в очередной раз в очередную горячую точку, подыхая от желания сжать протянутую при очередном знакомстве руку и захлебнуться восторгом от сухого, сдержанного «Антон». Ты — моя история, идущая по спирали. Множественное повторение с одинаковым эффектом. Персональное проклятие на бессмертное сердце. Киваю и он кивает в ответ. Хлопает руками по подлокотникам кресла, а потом указывает пальцем на стоящую в углу кровать: — Так что, начинаем? Мне прилечь или?.. Блять. — Лучше прилечь. Какое-то время неподвижно стоит, смотрит в стену у меня за плечом. Потом хмыкает, подходит медленно, делает глоток вискаря из моего стакана и с грохотом ставит его на стол. Идет к койке, сначала садится, потом и укладывается полностью, вытянувшись на спине. — Так? Нет. Не так. Все не так. — Да. Подхожу, и он тут же ерзает, сдвигаясь к стене, освобождая место, чтобы я смог присесть. Горячий как печка. Спокойный. Смотрит в глаза. А мои все соскальзывают на пульсирующую вену на шее. Я помню вкус его крови. И вкус его рта. Он завтра не вспомнит мое лицо. — Готов? Это я должен был спросить. Я у него, а не наоборот, блядь! Он молчать должен. Напрячься хотя бы немного, потому что, черт его задери, не может он быть полностью уверен, что я не вру. Что завтра он проснется с амнезией, а не останется лежать на этой кровати с разорванной глоткой. Только вот не напрягается, даже голову в сторону отводит расслабленно, подставляя шею. И смотрит. Прямо в душу смотрит, хотя по поверьям ее у меня и нет. — Что, если я все же пообещаю, что никому не скажу? — Так нельзя. Мы не оставляем память тем, кого пьем. Никогда. Застарелые воспоминания не стереть, нужно сразу, потом будет поздно. Если ты не забудешь, придут другие: такие, как я. И убьют тебя. И нет такой силы, которая может тебя уберечь. Упираюсь ладонью в его грудь, слушая сердце. Бум-бум. Бум-бум. Ровно. Не сбивается. Не боится. Только когда ниже склоняюсь, проводя языком по губам, ритм нарастает, да так, что кажется — немного еще и взорвется. А он... он по-прежнему не боится. Кладет руку мне на затылок, проводит по волосам. Говорит по слогам: — Мирослав. Внутри раздирает и воет: почувствовал. Все он почувствовал, все он понял, пшеничный мой мальчик с глазами июльского неба. По щеке костяшками гладит. Перецеловать бы каждую прямо сейчас. Обнять бы. А он снова шепотом, больнее, чем пуля в голову: — Не первый раз, да? — Нет, не первый. — Что я забыл? — спрашивает, а сам уже знает. Сам уже сдержаться не может, стискивает мои волосы в кулаке и тянет к себе. Врезается губами в губы, жестко и больно. Кусается. Толкается языком в рот, уверенно укладывая обе ладони мне на затылок. Держит, хотя знает, что отпустить нужно. И я знаю. Отпускает, хотя за эту бесконечную минуту понимает, что я люблю его до беспамятства. И хуже — он меня… — Я тебя ненавижу. …он меня тоже. — И это забудешь. Усмехается и трется носом о нос. Жмурюсь от этой неожиданной нежности, совсем не дышу, когда снова к губам прикасается. Только теперь уже мягко, едва ощутимо. — Не в этот раз, Мир. — Это так не работает. — Угу. Давай уже, — отстраняется и подставляет шею. Губами бы пройтись, языком. Но знаю, что окончательно взбесится, поэтому не тяну больше. Склоняюсь, чувствуя легкую ломящую боль в деснах, и сразу глубоко впиваюсь клыками в кожу и упругую вену. Ахает, будто от удара под дых, но вывернуться не пытается. Даже не дергается, только руки снова укладывает на мою шею. Гладит. Трогает. С ума сводит. У меня от вкуса его крови и так каждая клетка звенит от восторга, а уж от прикосновений этих совсем голову сносит. Рычу гортанно, захлебываясь его вкусом, втягиваю кровь чуть быстрее, чем стоило бы, и внимательно прислушиваюсь к нему. Мой яд уже начинает действовать. Вот пальцы перестали прошибать разрядами тока мой седьмой позвонок, вот ладони расслабленно соскользнули по моей шее и руки вытянулись вдоль тела. Первый стон, и он окончательно обмякает — большая красивая безвольная кукла. Отрываюсь от него, слизывая пролитое с его шеи, — я люблю тебя, я люблю тебя, я… — глажу языком ранки, останавливая кровотечение. Через пару часов затянутся, не останется даже намека на шрам. У него взгляд с каждой секундой все менее осмысленным становится, на губах легкая улыбка. С таким лицом люди смотрят на раскинувшееся перед ними безмятежное море, стоя на взгорье и подставляя лицо солнцу и ветру. Он сейчас счастлив. Я… да важно ли оно, как я-то? — Тош… тебе хорошо? Улыбается, фокусируясь на мне, смотрит в глаза. Совсем не удивляется, когда видит мои налившиеся ярко-алым радужки. — Красиво, Мир... очень. Уверен, что если бы мог, потянулся бы, чтобы опять по щеке погладить или дотронуться до перепачканных его кровью губ. Но не может уже: яд обездвиживает, и все, что у него выходит, крепко-крепко стиснуть в кулак лежащую около моего бедра руку. Провожу ладонью по его коротко стриженным волосам, склоняюсь, чтобы оказаться лицом к лицу. — Слушай… И он слушает. Придуманную мной на ходу незатейливую историю, которая до определенного момента совпадает с реальностью: очередное задание, вертолет, высадка, зачистка в заброшенной постройке. Выстрелы, крики. Наш этаж — третий. Его вскинутая рука, лаконичный жест — расходимся. Его сухое, с треском помех в рации: «Левое крыло: минус пять. Чисто.» Я тогда наконец-то выдохнул и закрыл от облегчения глаза. У меня тоже уже было «чисто»: я пронесся там смерчем, сносящим все на своем пути, успел уложить десятерых и, стиснув зубы от напряжения, понесся на звук выстрелов в его крыле. Спуск по лестнице. Второй этаж. Первый. Там наши уже постарались — тоже все чисто было. Минуты оставались — собрать оружие и назад к вертушке. Хер знает, где тот ублюдок прятался и как наши его упустили: выскочил как черт из табакерки с воинственным воплем, слившимся с автоматной очередью. Никто и понять не успел. Люди, даже такие, как в той группе — обученные и натасканные убивать, с молниеносными реакциями, с безупречными рефлексами, — люди, они все же ограничены в скорости. А я вот — нет. Они наверняка потом это обсуждали на устроенных мне поминках в баре ближайшего городка, накидываясь местным дерьмовым пойлом. Они наверняка сопоставляли: кто где стоял, кто под каким углом смотрел. И наверняка пытались понять, как так вышло, что на линии огня был Антон, а лег в итоге я. Я, который в другом углу помещения был и никак не мог успеть оказаться рядом… Скорее всего, сошлись во мнении, что показалось. Как же иначе… нельзя признать невозможное. — Вы ошиблись, Тох, слышишь? Они все ошиблись. А вот ты — видел. Я уже рядом был. Я перед тобой стоял. Поэтому, именно поэтому я, а не ты. Я тебя не спасал. Не прикрывал собой. Просто так вышло. Сглатывает тяжело и согласно прикрывает глаза, принимая информацию, которую я вкладываю в его голову. Быть может, хотел бы сопротивляться. Точно хотел бы, судя по тому, как остервенело стискивает кулак. Но не может. Яд действует, заставляя впитывать каждое слово и верить. Стирая настоящее, подсовывая ложное, создавая новую правду. — Слушай меня, слушай… Ты же всегда переживаешь, когда кто-то из твоих гибнет. А я, хоть в группе и новенький был, но все же — твой. И стресс еще. Поэтому алкоголь. Да, Тош? Поэтому в городе и показалось, что меня видел. Но ты же знаешь — это не я. Я в той хибаре остался. Вы же меня забрать не успели. Помнишь, как взрывы начались? Тебя Барс за собой потянул. И правильно сделал, так ведь? Ты же видел меня: фарш и сквозное в голову. Ты все правильно сделал. Помочь хотел, потом понял, что поздно. И ушел. Все правильно было, Тош, правильно. И оно же рвануло потом все — ты с вертушки видел. Поэтому меня в городе ты видеть не мог. Обознался. Ты с пацанами посидел, потом решил один продолжить, перебрал, снял номер в этой дыре и сладко спал всю ночь. Завтра утром ты проснешься, как ни странно, без похмелья. Твое оружие — в сейфе, код — год крещения Руси. Обдумаешь все еще раз, поймешь, что тебе показалось и… успокоишься. Слышишь меня, Антон? Ты успокоишься. Тоска пройдет. Не по кому тебе тосковать — ты и лица моего толком не помнишь, мы с тобой и не общались особо, никогда не сидели ночью у костра и часами не разговаривали. Завтра на базу вернешься. Все, отдых кончился, пора мир спасать, да? И все у тебя будет хорошо. И на сердце легко. Спи. Глажу по голове, глядя, как он с каждым разом все с большими усилиями поднимает отяжелевшие веки, и руку убираю, только когда окончательно закрывает глаза. Слушаю его спокойное ровное дыхание, разглядываю лицо, запоминая каждую веснушку и мелкие сухие морщинки от солнца. Хмурюсь, когда замечаю, что у него ладонь до сих пор в кулак стиснута. Не до побелевших костяшек уже, но и не расслаблена до конца. Тоже глажу, тихо нашептывая, что все хорошо. Потом встаю и убираю оружие в сейф, стаскиваю с Антона кеды, подхватываю свою тощую сумку и прощаюсь, целуя его в щеку. Втягивая в себя его запах. Обещая себе и ему, что это — последний раз. Выхожу из номера и запираю дверь, одновременно с этим поглядывая на часы на запястье: времени в обрез, последний автобус уйдет через двадцать минут, не опоздать бы в аэропорт. Всю ночь сижу, уставившись в темное, зеркалящее мое отражение стекло. Дрянные дороги — трясет. И бесит. Стремный аэропорт поутру тоже бесит: Антон там как раз сейчас проснулся, а у меня здесь: выложите из карманов телефон и все металлические предметы. Бросаю мобильник на стойку и поднимаю руки, чтобы расстегнуть цепочку на шее. Неверяще трогаю голую кожу еще и еще раз и прикрываю глаза. Тут же вспоминаются его пальцы, которые прикасались так нежно и простреливали током по позвоночнику, когда я его кусал. Его кулак, стиснутый так, что ногти наверняка до крови впились в кожу. И его уверенное, тихое: «Не в этот раз, Мир…»