Цена иной реальности

— Сколько тебе лет? — Столько не живут. — с горькой усмешкой на лице отвечала я.       Никогда не смогу ответить честно. Почему? Начиная с 1940-го года, когда на моих коленях умер Лоуренс, я задаюсь этим же вопросом. Единственный человек, который может дать мне ответ, исчез. Просто исчез. Оставил лишь письмо. Чернила побледнели до такой степени, что прочесть текст невозможно. Но мне это не нужно. Я знаю его наизусть. И забыть будет сложно.       1914 год. Год, когда все пошло не так, как нужно. Не так, как хотелось мне.       Чёртово бессмертие. Кто сказал, что бессмертие — это благословение? А известна ли цена за это «благословение»?       Лично мне — давно. Отказ от славы, которой я добивалась кровью и потом, вечные скитания по миру, невозможность подпускать к себе людей.       Одиночество. Гребаное одиночество. Оно заставляет меня сходить с ума: рвать волосы на голове, рыдать и кричать до хрипоты в горле.       Пыталась ли я взять себя в руки? Конечно. И ни разу у меня не получилось.       И все из-за моей же тупости. Черт меня дёрнул идти в самое пекло! Знала ли я, что придётся отплатить за этот промах так дорого? Нет. А согласилась, если бы знала? Никогда.       Я стояла на балконе, зажимая пальцами сигарету. Тошнит от них. И от алкоголя. Но по-другому забыться у меня не получается.       Пришло время менять место проживания. Снова. В какой там стране я ещё не была? Может, рвануть в какой-нибудь Сингапур или Вьетнам?       Заявление об увольнении директор редакции скрепя зубами подписал. Осталось интервью и смена сим-карты. Неприятно бросать очередную знакомую. Она понравилась мне. Но другого выхода нет. Уже прошло чувство бессилия. Уже не так больно и страшно.       Окурок выпал из переполненной пепельницы. Ну и черт с ним. Я накинула на плечи пальто и взяла зонт.       На телефон пришло уведомление. И ещё одно. Отлично, теперь знакомая отменяет встречу. Ну и ладно. Завтра меня здесь уже не будет.       Зайду в книжный. В поездке нужно будет чем-то себя занять. И в кофейню любимую зайду напоследок. Терять-то теперь нечего. Кроме денег. И здравого рассудка.       Дворники в машине беспрерывно работали. На очередном светофоре раздалась трель телефона. Незнакомый номер. Какого черта? — Да? — Теодора Эйвери? — сердце упало в пятки. — Что? — Теодора Эйвери — это вы? — в горле стало сухо. — Не я, вы ошиблись номером. — Да? Прошу прощения. Хорошего дня.       В чувство меня привели нетерпеливые водители позади. Надеюсь, это было чёртово совпадение.       Как только закрылась дверь, меня встретил полюбившийся запах бумаги. Я прошла мимо стеллажа и провела пальцем по корешкам книг. Потрясающее ощущение. Взгляд прошёлся по помещению, изучая полки.       Толстой, Чехов, Лермонтов, Достоевский, Маяковский, Цветаева, Ремарк, Корелли… Пронзительный писк. Улыбающаяся девушка протянула чек.       Я неслась по городу. Пробок в этом районе никогда не было. Проезжая мимо остановки, из-под колес моей машины брызнула вода прямо на девушку. — Упс.       Я остановилась перед знакомым зданием. Прижалась лбом к рулю. Не хотелось повторения вчерашнего вечера. Я не была рада воспоминаниям. Да, есть счастливые моменты, но за ними — боль и страдания.       Вспыхнул огонёк зажигалки. Я втянула в лёгкие дым. Стало легче.       Собравшись с мыслями, я переступила порог кабинета мецената. — Мадам Флеминг, рад вас снова видеть. — Взаимно, месье Лашанс. — Выпьете вина? — Нет, благодарю. Я закурю, если вы не против. Вчера я поступила очень некрасиво. — Нет, что вы. Вчера все было прекрасно.       Я кивнула в знак благодарности и вставила в рот сигарету. Зажигалка перестала работать. Ну почему именно рядом с ним происходит какая-то чертовщина?!       Я беспомощно смотрела на сигарету и тяжело вздохнула. — Возьмите, мадам Флеминг.       Я слегка прищурила глаза, когда меценат сделал паузу перед «моей» фамилией. — Благодарю.       Зажигалка оказалась нелёгкой. С изображением флага Великобритании. Вспышка огня осветила моё лицо. Меценат слегка наклонил голову набок. Возможно, в темноте мне так только показалось. Я положила зажигалку на стол и сделала глубокую затяжку. — Я думаю, мы можем продолжить наше интервью. — Разумеется.       Шли секунды, минуты, часы, а я по-прежнему проваливалась в свое прошлое. Которое должно быть забыто. Старые раны вскрываются, нанося больше урона, чем было до. Я судорожно вздохнула после очередного исчезновения из реальности. Ручка дрогнула в руке, и на листе блокнота появилась длинная кривая линия. Она зачеркнула несколько моих записей. — Мадам Флеминг? Вы в порядке? — Да, в полном. Просто сделала ошибку. Терпеть их не могу.       Комментарий явно оказался лишним. Только вырвался он быстрее, чем я смогла подумать. — Я ответил на все ваши вопросы? — Я не видела его лица, но почувствовала лёгкую улыбку. Возможно, мне снова показалось. — Да, вполне. Благодарю за уделённое время. Всего доброго. — Хорошего вам вечера, мадам Флеминг.       Я вышла из здания, не оборачиваясь. Дождь все ещё шёл, хотя с меценатом вторые сутки я провожу больше времени, чем со своей подругой.       Меценат… Почему его присутствие так на меня влияет? Воспоминания. Я надеялась, что ещё больнее, чем было до интервью, они сделать не смогут. Это было моей очередной ошибкой.       На улицах было пусто, что логично, учитывая погоду. Я села прямо на ступеньки и закрыла лицо ладонями. Одежда за пару секунд стала мокрой и неприятно прилипла к телу. Но мне было плевать. Так же, как и на испорченный макияж.       Я начала беззвучно плакать. Об этом никто не узнает. И не узнал, если бы не стук каблуков позади. Я не обернулась. Почему-то я сразу поняла, кто там стоял. — Мисс Эйвери, встаньте. Замерзните же. — меценат сделал шаг, но остановился. Видимо, осознал, как назвал меня.       Я поднялась со своего места и обернулась, не скрывая шок. — Нет… — Я вновь начала плакать. Точнее, уже рыдать.       Мужчина так и стоял в проходе. Он был шокирован не меньше, чем я. — Чёрт… — меценат схватил меня за руку и потянул на себя, прижимая к груди.       Меня будто прошибло. Это он. Это его объятия, его запах. Я все это время слушала его голос, не подозревая об этом. За годы эти мелочи стерлись из памяти, но хватило только одного касания, чтобы осознание снесло стену, которую я строила так усердно, так долго, так мучительно долго.       Слезы, казалось, шли бесконечным потоком. Каким бы утешительным не был шёпот над моим ухом, остановить их невозможно. Безупречно белая рубашка на мужчине стала чёрной от моей туши и местами красной от губной помады.       Все ещё всхлипывая, я оторвала лицо от груди мецената, и впервые за два дня он позволил заглянуть ему в глаза. Его глаза. Его карие глаза. Рука непроизвольно потянулась к его щеке. Нижняя губа вновь задрожала, но я прикусила её. — Это правда ты? Это правда ты, Джон? — почти шёпотом спросила я. — Или это моё сознание играет злую шутку? — Это правда я, Тео. Это правда я.