Как избавиться от скуки?

— Мне искренне жаль, что я так плохо воспитала свою дочь! Голос Мебуки дрожит от стыда, а ее фигура сгибается в глубоком, почти унизительном поклоне. Это не тот поклон, что выражает уважение, — это жест самоуничижения, попытка стереться в пыль перед тем, кто выше. И Сакура не понимает… За что? Пальцы матери, мягкие и теплые, давят на ее затылок, заставляя склонить голову вместе с ней. Землю под ногами кажется внезапно интересной, но от этого только хуже. Почему они должны прятать глаза? Почему эта женщина, больше похожая на изысканную куклу, чем на живого человека, заслуживает такого преклонения? В груди у Сакуры что-то клокочет. Рука матери — как цепь, и ей хочется резко сбросить ее, выпрямиться во весь рост. А потом… Потом схватить эту черноволосую задиру, что раз за разом дразнила ее из-за большого лба, и с силой швырнуть на землю. Пусть фарфоровая кожа покроется алыми отпечатками ее пальцев — это будет справедливо. За вырванные волосы. За разорванную игрушку, подаренную отцом. За камень, что врезался ей в затылок, оставив после себя тупую боль и унижение. Но Сакура лишь толкнула ее. Всего лишь толкнула. А теперь ее мать стоит, согнувшись в поклоне, будто готовая опуститься на колени. И от этого в горле у Сакуры встает ком — горький, невыплаканный. Это несправедливо! Но, видимо, веер на спине этой девочки значит куда больше, чем справедливость. Потому что она смотрит на Сакуру с презрением. Такой взгляд, будто всё идёт своим чередом: бесклановые должны склоняться. Перед теми, в чьих жилах течёт кровь основателей деревни. Перед теми, кто имеет право. И они уж точно не должны засматриваться на мальчика с красивой улыбкой, тренирующегося в метании сюрикенов. Только такие как она, клановые, могут смотреть на своего Принца. Теперь-то маленькая розоволосая девочка все поняла. Теперь-то она уж точно усвоила урок. «Значит, нужно самой стать настолько ценной, чтобы иметь право...» Эта мысль вспыхнула в сознании Сакуры, как внезапный луч солнца сквозь тучи. Не просить. Не молить. Не ждать снисхождения. А подняться. Голыми ступнями протоптать себе дорогу наверх. Подняться так высоко, чтобы её имя звучало гордо без приставок кланов. Чтобы её силу уважали не за родословную, а за сталь воли и остроту ума. Веер на спине соперницы вдруг показался не символом превосходства, а просто красивой безделушкой. Такой же, как сама девчонка. Фарфоровая кукла, которая уже считает, что получила все, о чем можно мечтать. Но она ещё не знает, что настоящая ценность не в том, что дано при рождении. А в том, что ты сумеешь завоевать.

***

Сакура стояла перед мишенью во дворе своего дома. Руки в кулаках, взгляд сосредоточенный. Эту мишень она упросила отца купить и прикрепить к старому дереву — тому самому, на котором когда-то училась ходить по вертикальным поверхностям, сдирая колени в кровь, но не сдаваясь. Теперь его кора стала ее первым тренировочным полигоном. В памяти всплывали движения того мальчика — с нелепой, на первый взгляд, прической, напоминавшей утиный хвостик. Но как он бросал сюрикены! Легкий поворот кисти в последний момент, точный расчет траектории — все это выдавало настоящего бойца, хотя он, скорее всего, тренировался сам, без наставников. Может быть даже тайком! Она видела, как его метательные лезвия пролетали мимо цели, но с каждым разом — все ближе. Скоро он будет попадать. А ведь в академию они пойдут только через два года... Сакура сжала губы. «У меня тоже получится. Только надо стараться. Сильнее. Дольше. Чаще.» Она отступила на несколько шагов, приняла стойку — точно такую же, как у него — и замерла, представляя, как сюрикен разрезает воздух. И бросила. Сюрикен просвистел мимо мишени, вонзившись в кору дерева. Сакура закусила губу. Неудача жгла, но не разочарованием — а азартом. Она подобрала следующий сюрикен, почувствовав его шершавую поверхность под пальцами. «Почему не получается?» В памяти всплывал мальчик с тренировочной площадки — его уверенные движения, отточенные множеством повторений. Он даже не задумывался, как бросать — его руки помнили. Её руки тоже должны запомнить. Сакура встряхнула кистью, пытаясь повторить тот едва уловимый поворот запястья, который делал он. Секрет был именно в этом — не просто бросить, а отпустить лезвие в нужный миг. Раз-два-три. Сюрикен взвился в воздух, перевернулся — и воткнулся в край мишени, дрожа от напряжения. Сердце ёкнуло. «Попала. Немного, но попала.» Она рассмеялась — тихо, только для себя. Потом вытерла пот со лта и потянулась за следующим клинком. Сегодня она уйдёт с тренировки только тогда, когда десять сюрикенов подряд окажутся в центре мишени. А если не успеет до темноты — будет тренироваться при луне. Поздней ночью её остановил отец. Луна уже высоко поднялась над крышами домов, отбрасывая серебристые блики на потрёпанные тренировочные мишени. Колени Сакуры дрожали от усталости, ладони горели — на них проступали красные полосы от бесчисленных бросков. Но в груди бушевало горячее, звонкое чувство — она была собой довольна. — Сакура, — голос отца звучал мягко, но в нём слышалась тревога. — Уже поздно. Она обернулась, всё ещё сжимая в пальцах очередной сюрикен. Её дыхание было частым, рубашка прилипла к спине, но в глазах горел упрямый огонёк. — Я почти попала в центр, папа! Ещё несколько раз — и точно получится! Отец вздохнул, но в уголках его глаз заплясали тёплые морщинки — он знал эту упрямую складку на лбу дочери. — Завтра, — сказал он твёрдо, но без упрёка. — Ты добьёшься своего и завтра. Сакура хотела возразить, но ноги вдруг предательски подкосились. Отец поймал её за плечо, и она, наконец, позволила себе расслабиться. — Ладно, — она улыбнулась, пряча в карман последний сюрикен. — Но завтра я добьюсь десяти попаданий подряд. Отец покачал головой, но в темноте она разглядела его гордость. — Спокойной ночи, моя воительница.

***

— Что случилось у тебя с женщиной из клана Учиха? Кизаши положил руку на плечо Мебуки, но она не обернулась. Стояла у окна, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Лунный свет скользил по её лицу, высвечивая неуловимую смесь ярости и стыда. — Она посмела... — голос Мебуки дрогнул, но не от страха, а от кипящей в жилах обиды. — Её дочь дразнила Сакуру. Вырвала у неё клок волос, кинула в нее камень. Я хотела вмешаться, но моя девочка толкнула эту наглую девчонку в ответ... И тогда подлетела ее мать. Она резко повернулась, и Кизаши впервые увидел — его всегда темпераментная и яростная жена дрожала. — Эта госпожа Учиха заставила меня кланяться. Перед другими родителями, прилюдно. Говорила, что бесклановым следует знать «своё место». Что я плохо воспитала свою девочку… А ведь это ее дочь первая напала! Тишина повисла густая, как смола. Кизаши медленно выдохнул, чувствуя, как что-то твёрдое и холодное сжимается у него в груди. — И что ты ответила? Мебуки странно улыбнулась. — Я кланялась. Глубоко. А потом... посмотрела ей в глаза. Она смотрела не на меня, а на Сакуру. Она хотела, чтобы наша дочь кланялась перед девчонкой, кинувшей в нее камень. И я… Я заставила ее поклониться. Я сказала, что плохо ее воспитала, — женщина плакала, стыдясь своего поступка. Кизаши обнял свою жену, но это лишь усилило ее слезы. — Наша дочь больше не будет кланяться. Никогда! Кизаши медленно кивнул, его обычно лучезарное лицо приобрело серьезный вид — редкий в кругу своей семьи, но привычный для его коллег. Не просто так он был одним из самых успешных торговцев деревни. — Завтра я пойду с Сакурой на тренировочную площадку, — сказал он, и в его словах не было места сомнениям. — Да, я всего лишь генин. Но научить свою неимоверно талантливую девочку основам — смогу. Он подошёл к окну, за которым в лунном свете виднелась мишень, пораженная сюрикенами его дочери. — Она пойдёт в академию лучшей из всех — будь то клановые или нет. Мебуки сжала его руку: — Ты видел, как она сегодня метала сюрикены? Кизаши усмехнулся: — Видел. И видел, как её упрямство оставляет следы на ладонях. Как она повторяет одно движение двадцать раз, пока не сделает его правильно.

***

Утро начиналось как обычно — с аромата жареного риса и лёгкого шума дождевых капель за окном. Сакура, всё ещё сонная, ковыряла палочками еду, когда её отец неожиданно вошел в кухню и положил перед ней новый набор сюрикенов — не тренировочных, а настоящих, с аккуратной гравировкой «Х» на лезвиях. Он был одет в форму шиноби, даже повязка присутствовала. — После завтрака, — сказал Кизаши спокойно, — мы идём на тренировочную площадку. Я буду учить тебя. Сакура замерла, палочка застряла на полпути ко рту. Это было очень странное утро. — Но… ты же… — она растерянно моргнула, — ты ведь не… — Не джонин? Не мастер сюрикен-дзюцу? — Кизаши усмехнулся и впервые за долгое время поправил повязку с символом Конохи, слегка сдвинутую набок. — Да. Но я знаю кое-что о настоящих битвах. И научу тебя не просто попадать в мишень, а выживать. Мебуки молча налила чай, но уголки её губ дрогнули. — Папа… — Сакура вдруг почувствовала, как ее глаза заслезились. — Ешь быстрее, — Кизаши притворно хмурился, но глаза выдавали его. — Сегодня ты узнаешь, почему даже самый слабый шиноби может стать опасным. Если будет умным. И Сакура, вдруг забыв про сон, принялась уплетать завтрак с такой скоростью, что отец рассмеялся. Сегодня начиналось что-то важное.