Труби в горн (для меня)

Линь Ваньюэ холодно. В бледно-розовом мареве, как в лепестках едва расцветающей магнолии, тонет пятно света — белое золото солнца растекается по горизонту и вскоре меркнет, позволяя ночной тени упасть на мирно спящий Янгуань. Солдатские спины хлёстко сечёт промёрзлый зимний ветер, своевольно блуждающий по военному лагерю. Мэн Нида, чьи покатые плечи небрежно укрыл накидкой Чжан Саньбао, отворачивается от костра, вокруг которого кучнятся обременённые лишениями новобранцы, и смотрит в сторону ближайшей палатки. За её полотняной занавесью скрываются нерасправленная лежанка и дрожащее пламя свечи. Небрежно сбросив с себя изношенные одежды, привыкшая к тусклому свету Линь Ваньюэ осматривает новую рану, червонным порезом пересёкшую предплечье. Чуть ниже неё, вдоль кисти ползёт длинный шрам, с ещё виднеющимся чёрным швом из тонкого девичьего волоса — единственное несовершенство на теле Линь Ваньюэ, которое неизменно вызывает у неё смущённую улыбку. Кто бы мог подумать, что истерзанное сердце вновь забьётся во имя любви? Одинокая сирота из деревушки Чаньцзюань изо дня в день истязает себя до предела, чтобы превратить немощную плоть в живое оружие против ненавистного племени. Всякое чувство теряет краски, становится бессмысленным, скучным, пустым; лишь месть господствует над её мыслями, заставляя стирать ладони в кровь, биться на последнем издыхании, костьми ложиться, но только не сдаваться. Каждый украденный предсмертный крик — цифра, каких в уме должна непременно насчитаться сто двадцать одна. На этой тропе войны Линь Ваньюэ хоронит себя заживо, пока однажды в её безымянный склеп не проникает яркий луч ласкового, как летнее утро, света. Отблески тающего воска спустя мгновение уже меркнут в медной радужке глаз, уголки губ девушки опускаются, отчего лицо приобретает то неразличимо сосредоточенное выражение, какое обыкновенно носит командир батальона Летящих перьев. — Гэ, — за пределами палатки ночную тишину прорезает бодрый голос Линь Юя, будоража всё существо находящейся внутри девушки, — ты опять отказался от ужина! Я принёс тебе немного рисовой каши… «Гэ», всегда бдительная и наученная опытом, судорожно хватается за недавно сброшенный серый халат, прижимая его к себе в попытках скрыть наготу. Смуглая ладонь юноши между тем охватывает край грубой полы, но осекается: видимо, первый командир вспоминает о просьбе дорого брата не входить без разрешения. Вновь что-то пробормотав, Линь Юй заботливо оставляет снедь у порога и с чувством выполненного долга шагает прочь. Мэн Нида, чьё внимание ненадолго приковывает его широкая спина, слышит шорохи со стороны палатки и коротко смыкает веки, когда на ресницы падают первые крохотные снежинки. Беззаботное присвистывание уходящего Линь Юя жестокой насмешкой бьёт по слуху солдат, едва дышащих от страха перед грядущим кровопролитием. Ли Му не может вновь поднять перед гуннами белый флаг, ни при каких условиях. Безмолвно наблюдая за блеском металла над полем брани, он жестами отдаёт указания, мысленно же сочиняя текст своего оправдательного письма в адрес Его Величества. Мысли Линь Ваньюэ также занимает одна венценосная персона, но по несколько иному поводу: её впервые мучает желание оказаться в совершенно другом месте, где-нибудь за тысячу ли от Янгуаня; вдали от бессмысленной войны; вдали от смерть несущих гуннских клинков и усеянной мертвецами земли. Ей отчаянно, до истошного вопля, царапающего ребра, хочется оказаться рядом с Ли Сянь. — Линь Фэйсин, справа! Тело тотчас отзывается на предостережение; уклон, резкий выпад в противоположную сторону, взмах ловко освобождённым из рукава лезвием. Линь Ваньюэ угадывает за плечом падающего противника алый командирский плащ и посылает ему благодарный кивок. Свирепое поветрие — человеческая безжалостность — сбрызгивает на её лоб кровавую росу, словно бы рисуя поперёк правого из очей багровый шрам. К закату, не распознающемуся сквозь угрюмую завесу облачного полотна, командир батальона Летящих перьев не помнит себя от изнеможения, невидимой змеёй пронизывающего кости. Ли Му не может вновь поднять перед гуннами белый флаг. Но может велить отступать, надеясь на эффективность иллюзии поверженности и скорое прибытие подкрепления. В этот миг спасительная идея, словно слива средь зимних бурь, расцветает в разуме Линь Ваньюэ. Подобрав упавшее копьё, она несётся в сторону крепостной стены, спотыкается, минует колонны солдат и пытается докричаться до старика-генерала. — У этого ничтожного Линь Фэйсиня есть предложение к главнокомандующему! Когда Линь Ваньюэ видит одобрительный жест, Мэн Нида и Чжан Саньбао уже вырастают за её спиной, готовые исполнить любой приказ. Линь Юй ведёт крайний левый фланг, сотрясая округу боевым кличем; бойцы, приободрённые его неожиданным бесстрашием, вкладывают остатки сил в последний рывок. Вместе с правой пехотой под предводительством Линь Ваньюэ, вскочившей на лошадь, они опоясывают беспорядочное скопище гуннов, рискуя тут же расстаться с жизнью. Однако с высоты древней заставы сыпется свистящий град стрел. Батальон Летящих перьев сдирает кожу на пальцах, неустанно натягивая тугую тетиву. Мимо заключённого в кольцо врага проносится всадник, точно несясь на крыльях северо-западного ветра. Губы Линь Ваньюэ трогает короткая ухмылка. Занеся кинжал над глинянными бочонками, связанными ремешком и перекинутыми через седло, она с лёгкостью пробивает их один за другим. Растопленный жир льётся на полусгнившую траву, пока Линь Ваньюэ, совершает крюк, а императорские пехотинцы, наведя смуту во вражеских рядах, уже непритворно отступают. Возвышающийся на одной из башен Мэн Нида получает сигнал, незамедлительно передавая его стрелкам. Едва узрев пламя на наконечниках стрел, гуннское племя теряет боевой дух. За спиной Линь Ваньюэ вспыхивает огонь возмездия, верша правосудие во имя тысячи истерзанных душ. Два крайних фланга перебивают противников, а после, протягивая руки помощи выжившим товарищам, летят в сторону больших ворот, как полуночные светлячки на свет. Ли Му стискивает нефритовые четки, спустя мгновение бросает их к чёрту и с искренним облегчением, наполняющим его дряхлую грудь, оборачивается к генералам. Молчаливая радость дороже любых слов, однако парочку хвалебных речей ему всё же хочется высказать юному командиру батальона Летящих перьев. Увы, его намерениям сбыться не суждено. Главнокомандующий вновь цепляется помрачневшим взором за огненное море под стенами Янгуаня, вслушиваясь в крики лучников. — А где же… Линь Фэйсин? Врата заставы с грохотом закрываются, и сквозь чёрный, как всполохи иньской ци, дым, прорывается, сверкая дурным предзнаменованием, одинокий гнедой скакун.

«Я — солдат.

Раненный и вынужденный

покинуть поле битвы,

Для меня всё кончено,

поэтому выведите меня прочь,

или оставьте лежать здесь».

«Ли Сянь». «Ли Сянь». «Ли Сянь».

— Ли Сянь…

Пламя опаляет звериные шкуры, вместо изящных шёлковых накидок укрывающие плечи гуннов, и в воздухе виснет удушливый запах гари. Крепкого воина, сбившего девушку с седла броском кривого клинка, оттягивают назад соплеменники, призывая бежать обратно в степь. Падение оглушает Линь Ваньюэ. В столь студёный день она чувствует неожиданное тепло, зарождающееся где-то под рёбрами вместе с сущим страданием, — собственная кровь заливает холодную землю. Призрачный вес ниспадает на её давно не хрупкие плечи, не позволяя свободно вдохнуть, отчего Линь Ваньюэ лишь надламывает брови, размыкая разбитые губы в немом крике боли. Кажется, большего ей не суметь. Богиня войны уносится в небесные дали, оставляя после себя лишь зловещее пепелище, над которым скорбно кружится снегопад. Изящная яшмовая подвеска, никогда не покидавшая места за пазухой, теперь покоится в паре-тройке чи от дрожащих рук Линь Ваньюэ. Стенания солдат медленно умолкают, и услужливый ветер, недавно подгонявший её мчаться вперёд, уносит пламя огненных соцветий в глубь равнины. — Сянь… Сянь-эр. Средь хаоса никто не замечает, как командир батальона Летящих перьев, ползёт по земле, превозмогая муку; хватается окровавленными пальцами за драгоценную яшму и прижимает её к сердцу, перекатываясь на спину. Одна ладонь Линь Ваньюэ обхватывает рукоять короткого клинка, вонзившегося в подреберье, а вторая — оглаживает искусную резьбу, складывающуюся на камне в любимый иероглиф имени. Наконец, Линь Ваньюэ перестаёт слышать что-либо, кроме фантомных переливов нежного голоса, впервые окликнувшего её здесь, в военном лагере северо-западной армии, за сотню ли от шумной императорской столицы. «Сегодня я дарю Фэйсину эту яшмовую подвеску. Всякий раз глядя на неё, будешь вспоминать меня». На самом деле Линь Ваньюэ может только воображать о том, как поёт Ли Сянь. В помутнившемся рассудке, тем не менее бережно хранящем воспоминания о мелодичном смехе принцессы, эхо её голоса продолжает милую песнь, убаюкивает сознание, заставляя слабо улыбнуться сквозь боль. В уголках глаз сверкают жемчужины слёз; они собирают в себе потаённую, никогда и никому не рассказанную горечь, смывают с висков чёрную пыль. Линь Ваньюэ смотрит в холодное небо и видит перед собой шёлк её волос, нежно-голубое платье, скрывающее изящный стан, сложенные в замок нефритовые ладони и ласковые глаза. В них всё — жизнь и смерть, радости и печали; в них солнце и звёзды, а ещё любовь, очень много любви, которая предназначена для неё одной. Ли Сянь хочется обнять. Бережно, едва задевая кончиком носа шею; вдыхать аромат османтусовых благовоний и любовно перебирать вьющиеся пряди. Хочется чувствовать, как Ли Сянь обнимает в ответ, а потом, улыбаясь, сама прижимается щекой к губам и в полусне приговаривает на ухо: «А-Юэ, моя милая А-Юэ». Любимый образ тонет в вихре снежинок, принося бесконечный мороз и пустоту, а потом по Янгуаню разносится траурное звучание горна. Линь Ваньюэ умирает, мечтая о том, что бы услышать наяву, как Ли Сянь произносит её настоящее имя. ㅤㅤ